Дело о Поющем Скрипаче

Брат Алессандро. Тот самый виртуоз-скрипач, пустивший себе пулю в висок.

Я медленно подошёл ближе, сапоги глухо стучали по каменным плитам пола. Плита была на удивление чистой, будто её недавно натирали, на ней не было ни пылинки. И на её шершавом, холодном краю лежал один-единственный, и оттого особенно зловещий предмет: сухой, истончившийся до пергаментной прозрачности лепесток розы. Белой, как саван, как смерть.

– Смотри, – Марина, присев на корточки, направила луч фонаря на пол у постамента. В толстом, нетронутом слое вековой пыли отчётливо виднелся хаос следов. Не только наши, свежие и грубые. Были здесь и те самые, знакомые нам отпечатки – круглые вмятины от острой трости. И ещё одни – отчётливые, изящные следы от дорогих мужских туфель с узким носком. И.… третьи. Чёткий, несомненный отпечаток женской туфли на высоком, шпилеобразном каблуке.

– У нашего поющего скрипача, похоже, была дама сердца, навещавшая его в гробу, – прошептала Марина, и её шёпот был похож на шелест крыс за стенами. – Или он сам, в перерывах между игрой на скрипке и самоубийством, баловался каблуками. Что, впрочем, для этого сумасшедшего дома было бы самой невинной причудой.

Внезапно из глубины одного из тёмных, узких проходов, ответвлявшихся от основного зала и уводящих в ещё более глубокую тьму, донёсся звук. Не скрипка. Тихий, сдавленный, влажный вздох. Почти стон. Звук, полный такого отчаяния и тоски, что кровь стыла в жилах.

Мы замерли, инстинктивно вжимаясь в шершавую, холодную поверхность стены. Я щёлкнул выключателем, и фонарь погас. Тьма поглотила нас целиком, густая, абсолютная, осязаемая, давящая на глаза. Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая дикий ритм. Я чувствовал, как мелко, предательски дрожит рука Марины в моей, но это была дрожь не страха, а предельной концентрации.

И тогда мы его услышали. Тихий, едва уловимый, словно доносящийся из другого измерения, звук скрипки. Он шёл не из одного источника, а будто сочился из самих пор камня, наполняя склеп призрачной, пронзительной, до мурашек прекрасной мелодией. Это был тот самый ноктюрн Шопена. Музыка была неземной, воздушной и до жути, до физической боли печальной. Она висела в ледяном воздухе, как морозный узор на стекле, и по коже бежали ледяные мурашки, а в груди возникало странное, щемящее чувство – смесь восторга и ужаса.

Вдруг луч моего фонаря, который я резко включил, метнулся в темноту и выхватил из непроглядного мрака фигуру. Она стояла в самом конце узкого каменного коридора, прислонившись спиной к стене, сливаясь с тенью. Женская фигура.

Это была не леди Агата и не призрак. Это была сама молодая, трепетная и тревожная красота, воплощённая в плоти. Девушка лет двадцати с небольшим, с лицом античной богини или, точнее, сирены, на которое будто набросили прозрачную, невесомую вуаль неизбывной грусти. Иссиня-чёрные волосы, струящиеся по хрупким плечам тяжёлыми, живыми волнами, будто высеченные из самого тёмного мрамора высокие скулы, и огромные, широко распахнутые глаза цвета выдержанного бургундского вина, полные такой бездонной, всепоглощающей тоски, что в них хотелось смотреть бесконечно, рискуя утонуть. На ней было простое, даже аскетичное чёрное платье, но сидело оно на её осиной талии и соблазнительных бёдрах с таким демоническим изяществом, что любая модель на парижском подиуме показалась бы рядом деревенской простушкой. В её длинных, бледных, с изящными суставами пальцах она сжимала, словно талисман, тот самый белый, иссохший розовый лепесток. Её губы, полные и яркие, словно капля крови на снегу, приоткрылись в беззвучном стоне, когда луч света упал на неё, и в этом образе было что-то порочное, запретное и невероятно притягательное. Она была живым воплощением той тайны, что витала в этом склепе, и глядя на неё, я понимал – расследование только что перешло на новый, куда более опасный и личный уровень.

– Вы… вы его тоже слышите? – её голос был низким, мелодичным, с бархатистыми вибрациями и лёгким, экзотическим восточным акцентом, который обволакивал слова, как дымок. Армянским? Грузинским? В нём чувствовалась древность, как у этих камней.

– Кого? – выдавил я, не в силах отвести от неё взгляд. Моё сознание пыталось анализировать, но тело реагировало на её присутствие первобытным импульсом. Рядом я почувствовал, как Марина превратилась в статую из напряжённых мышц и льда, её аура стала колючей, как проволока.

– Его музыку. Витторио. Он играет, когда луна становится полной и круглая, как монета на глазу у мертвеца. Когда просыпается та тоска, что не умирает даже с телом, – она сделала шаг вперёд, и свет фонаря скользнул по её лицу, выхватывая влажный блеск. На её идеальной, фарфоровой щеке, прямо под скулой, блестела единственная, крупная и совершенная слеза, скатившаяся по траектории, будто рассчитанной художником. – Я Анастасия. Я.… ухаживаю за этим склепом. И за его памятью. Кто-то же должен.

Марина фыркнула. Звук был настолько резким, грубым и невежливым в этой гробовой, священной тишине, что я физически вздрогнул, будто ошпаренный.

– Ухаживаете? В четыре часа утра? В подземном склепе, пахнущем как погреб морга? Очень практичное и, должно быть, востребованное хобби. Много клиентов?

Анастасия медленно перевела на неё свой взгляд, и в этих винных, бездонных глазах мелькнуло и исчезло что-то твёрдое, стальное, отточенное, что странно и пугающе контрастировало с её воздушным, почти невесомым обликом.

– Любовь не знает расписания, сударыня, как и настоящая скорбь. Они приходят, когда хотят. А вы кто? Зачем пришли сюда, чтобы потревожить его прах и моё уединение?

– Мы детективы, – поспешно пояснил я, всё ещё ошеломлённый её почти мистическим появлением и той эмоциональной бурей, что она принесла с собой. – Расследуем смерть горничной Эмили. Её убили.

Имя «Эмили» подействовало на Анастасию как удар хлыста по обнажённой коже. Она вся затрепетала и отшатнулась в тень, её длинные, бледные пальцы судорожно сжали хрупкий лепесток так, что он с хрустом рассыпался в пыль, похожую на пепел.

– Эмили… – прошептала она, и её голос сорвался на высокой, болезненной ноте. – Бедная, наивная, глупая девочка. Она слишком много любила. Слишком сильно. И слишком много… видела. Глазами и сердцем.

– Что именно она видела? – быстро, почти агрессивно спросила Марина, делая шаг вперёд и заслоняя меня собой, как щитом. Её поза говорила о собственничестве громче любых слов.

Но Анастасия уже отступала вглубь тёмного прохода, её фигура начинала растворяться в темноте, как призрак на рассвете.

– Спросите у самого графа. Спросите его, почему он с юности боится смотреть в зеркала. И почему его трость… его красивая, чёрная трость… пахнет старой кровью по ночам, когда луна становится полной.

И она исчезла. Так же внезапно и бесшумно, как и появилась. Словно её и не было. Остался лишь тонкий, едва уловимый шлейф её аромата – горький миндаль, смертельный и соблазнительный, смешанный с запахом увядающих, почти осыпающихся роз.

Мы стояли в полном, оглушающем молчании, подавленные этой встречей. Призрачная музыка, что витала в воздухе, прекратилась, оставив после себя вакуум, ещё более зловещий.

– Ну что ж, – нарушила тишину Марина, и её голос прозвучал неестественно резко, пронзительно, как осколок стекла. – Поздравляю, Орлов. Кажется, ты нашёл свою музу. Хрупкую, трагичную, загадочную и пахнущую дешёвым парфюмом и ещё более дешёвым детективным романом. Надеюсь, она стоит того, чтобы пускать слюни.

– Марина… – начал я, чувствуя, как нарастает раздражение и досада, но она уже резко повернулась на каблуках и пошла к лестнице, её спина была прямая, жёсткая и неприступная, как стена.

Прежде чем последовать за ней, я наклонился и поднял с каменного, пыльного пола то, что выпало у Анастасии из складок платья или кармана, когда она так драматично отшатнулась. Не лепесток. Маленький, туго свёрнутый в трубочку, испещрённый аккуратным, женским почерком листок бумаги, вырванный из тетради. Дневниковая запись.

Развернув его с предчувствием, я прочитал всего одну-единственную фразу, от которой кровь застыла в жилах:

«Он целует так, будто хочет не просто ласки, а напиться, но не страсти, а самой жизни, самой души. Иногда, в самый пик страсти, я вижу в его глазах того мальчика с фотографии. Красивого, мёртвого мальчика. И я знаю, что следующая.»

Запись была подписана инициалом «Э». Эмили.

Я посмотрел в чёрный, бездонный проход, где растворилась Анастасия. Холодный, тяжёлый комок свинца сжался у меня в желудке. Эта женщина была не просто хранительницей склепа или местной сумасшедшей. Она была живым ключом. Ключом к тёмной тайне графа Алессандро, к тайне смерти Эмили и, возможно, к разгадке той самой старой фотографии, что жгла мне карман. И теперь этот ключ, облечённый в плоть сирены, висел между мной и Мариной, угрожая разбить наше едва зародившееся, хрупкое доверие в дребезги. Любовный треугольник, разворачивающийся в центре дела о вампире-скрипаче? Ирония судьбы достигала своего гротескного апогея. И, с леденящей уверенностью, я понимал – самое страшное, самое тёмное и кровавое, было ещё впереди. И мы все, как марионетки, уже были расставлены на этой шахматной доске, готовые к последней жертве.

Глава 5. Игра в тени и поцелуй с привкусом яда

Возвращение из склепа в бильярдную было похоже на восхождение из каменного ада в затхлое, душное чистилище. Давящая тяжесть векового камня, запах тлена и влажной земли сменились наэлектризованной, густой тишиной комнаты, где каждый звук отзывался эхом нашего молчания. Марина шла впереди, её спина – прямым, неприступным и молчаливым монументом моему мнимому предательству. Я чувствовал её гнев почти физически – он исходил от неё волнами сухого, обжигающего жара, смешиваясь с терпким ароматом её духов, в которых теперь угадывались ноты гнева, и едким запахом подземной сырости, въевшейся в волокна нашей одежды, как клеймо.

– Марина, давай всё-таки поговорим, как взрослые люди, – начал я, с усилием закрывая за нами тяжёлую дубовую дверь. Глухой щелчок щеколды прозвучал оглушительно громко, как приговор, отсекающий путь к отступлению.

– О чём? – она обернулась на каблуке, и в её зелёных, обычно таких живых глазах, бушевала настоящая, неконтролируемая буря. В них не было и тени той страсти, что пылала там всего несколько часов назад. Только колючий, сибирский лёд и острота закалённой стали. – О твоей новой подружке из склепа? О той, что с таким сладострастием «ухаживает за памятью» покойника? Очень поэтично. Прямо готовая героиня дешёвого готического романа. Скажи честно, у неё в кармане случайно не валяется засохшее, перевязанное ленточкой сердце бывшего любовника?

– Она – не подружка, она – улика, ходячая загадка, – попытался я быть голосом разума и логики, но мои слова прозвучали слабо, глупо и фальшиво даже для моих собственных ушей. – Она что-то знает. Что-то важное. Про графа, про Эмили… Она намекнула…

– О, я ни секунды не сомневаюсь, что она много чего «знает»! – её смех был коротким, резким, без единой нотки радости, похожим на треск ломающегося стекла. – Она знает, как сделать по-кошачьи огромные грустные глаза! Знает, как дрожащим, мокрым от слёз голосом говорить о вечной любви и сладкой смерти! Идиот, Орлов! Слепой, наивный идиот! Ты повелся на эту дешёвую, отрепетированную театральность, как зелёный пацан из провинциального городка!

Она стремительно подошла к столу, схватила фотографию моего двойника и с силой ткнула в неё отточенным ногтем, будто хотела проткнуть бумагу насквозь.

– А это что, по-твоему? Случайное совпадение? Она появилась сразу после того, как мы нашли эту фотку! Она – часть заговора, часть этой чёртовой, запутанной паутины! И ты, вместо того чтобы видеть в ней прямую угрозу, смотришь на неё размякшим взглядом, как загипнотизированный кролик на удава!

Она была права. Чёрт возьми, она была абсолютно, на все сто процентов права. Каждое её слово било в цель, в самое яблочко. Но что-то в Анастасии – эта змеиная хрупкость, эта пронзительная, казалось бы, подлинная боль в глазах – цепляло меня за самое живое, за ту часть души, что не поддаётся логике. И дело было не только в расследовании.

– Я просто пытаюсь собрать разрозненные куски пазла, – пробормотал я, отворачиваясь к окну, в чёрное, ничего не отражающее стекло.

– Ну конечно, – её голос стал тише, но от этого лишь ядовитее, каждая фраза – как укол отравленной иглой. – И самый главный, самый интересный кусочек этого пазла, я уверена, у неё аккуратненько спрятан между бёдер. Очень, очень удобно для расследования.

Она резко, с таким порывом, что взметнулась пыль с ковра, развернулась и вышла из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что с полки с грохотом свалилась массивная хрустальная пепельница. Я остался один в гнетущей, звенящей тишине, с комом жгучей вины в горле, которая разъедала меня изнутри, и с крошечным, обжигающим пальцы клочком бумаги из дневника Эмили, который я так и не решился показать Марине.

«Он целует так, будто хочет напиться, но не страсти, а самой жизни.»

Я потянулся к графину с водой, стоявшему на столе, и мои пальцы наткнулись на другой, маленький, туго свёрнутый в трубочку листок. Его там точно не было, когда мы уходили в склеп. Я развернул его. Почерк был утончённым, каллиграфическим, с длинными, замысловатыми завитками.

«Северное крыло. Комната под большой лестницей. Полночь. Приходи один. Я покажу тебе, что на самом деле скрывают зеркала в этом доме. А.»

Анастасия. Она подбросила записку, пока мы были внизу, в царстве мёртвых. Или… пока мы целовались в саду, в порыве живого, грешного чувства. Мысль была тревожной, пугающей и в то же время порочно возбуждающей.

Полночь. До неё оставался всего час. Час мучительных, бесплодных раздумий, прерываемых лишь доносящимися из коридора бесшумными шагами Фёдора и размеренным, неумолимым тиканьем старинных напольных часов в большом зале, отсчитывающих секунды до моего падения.

Ровно в двенадцать, словно марионетка, повинующаяся невидимым нитям, я вышел из бильярдной. Дом спал мёртвым, полным зловещих скрипов и шепотов сном. Северное крыло было самым старым, нереставрированным и заброшенным. Воздух здесь был другим – он пах не просто пылью, а пылью веков, дохлыми мышами за плинтусами и горьким запахом полного забвения. Комната под лестницей оказалась низкой, тесной, с скошенным, давящим потолком, похожей на каменный мешок или каморку для прислуги, которую здесь же и похоронили. Дверь была приоткрыта, и из щели лился тусклый, дрожащий свет свечи, обещая не ответы, а новую, ещё более опасную западню.

Я вошёл, и дверь с тихим скрипом закрылась за мной, словно сама судьба позаботилась о нашей уединённости. Комната была освещена единственной свечой, стоявшей на грубом, поцарапанном деревянном столе; её колеблющийся свет отбрасывал на стены причудливые, пляшущие тени, превращая маленькое пространство в подобие камеры-обскуры для грешных мыслей. В этом дрожащем свете Анастасия казалась ещё более призрачной и одновременно вызывающе прекрасной. Она сидела на краю узкой, почти монашеской кровати, завернувшись в большой тёмный платок, из-под которого выбивались пряди её иссиня-чёрных волос, блестящих, как крыло ворона. На столе рядом со свечой лежало маленькое круглое зеркальце в старинной серебряной оправе, тускло поблёскивающее в полумраке.

– Я знала, что ты придёшь, – её голос был тихим, бархатным, как шелест дорогого шёлка о обнажённую кожу. – В твоих глазах горит тот же огонь, что и в его когда-то. Ты ищешь правду. А я.… я так устала от лжи. От этой вечной игры.

– Что ты знаешь об Эмили? – спросил я, оставаясь у двери, чувствуя, как учащённо бьётся сердце. Воздух был густым, насыщенным её ароматом – горький миндаль и увядшие розы.

– Она любила его. Слепо, безрассудно. Графа. Но он… он не может любить. Не так, как обычные, смертные люди. – Она подняла на меня свои огромные, бездонные глаза, и в них плескалась такая тоска, что становилось трудно дышать. – Он вампир, детектив. Не в буквальном смысле, с клыками и летучими мышами. Нет. Он пьёт чужую жизнь, чужую энергию, чужую душу. Эмили поняла это слишком поздно. Она стала для него просто… очередным сосудом, который можно опустошить и выбросить.

– А ты? – мои губы были сухими. – Ты тоже его любила? Любишь до сих пор?

Она горько, по-женски уязвимо улыбнулась, и в уголках её губ залегли тени.

– Я? Я его тень. Его хранительница. И его вечное проклятие. – Она медленно, с театральной грацией взяла зеркало и подняла его, чтобы я видел своё отражение. – Смотри. Вглядись.

Я посмотрел. В тусклом, неровном свечном свете моё отражение было бледным, измождённым, с тёмными кругами под глазами. И вдруг… за моим плечом, в глубине зеркала, промелькнуло движение. Быстрое, едва уловимое, как взмах крыла летучей мыши или скольжение тени. Я резко, с адреналиновым всплеском, обернулся. Никого. Комната была пуста, если не считать нас двоих.

– Зеркала в этом доме лгут, – прошептала Анастасия, бесшумно подходя ко мне так близко, что я почувствовал холодок, исходящий от её тела, и её дыхание на своих губах. Оно пахло горьким миндалем и чем-то ещё – запретным и сладким. – Они показывают не то, что есть, а то, что могло бы быть. Или то, что тщательно скрыто ото всех. Даже от себя.

Она прикоснулась к моей щеке. Её пальцы были холодными, как мрамор в склепе, но это прикосновение вызывало под кожей странное, тревожное тепло.

– Ты похож на него. Поразительно. На того мальчика с фотографии. Он был братом Алессандро. Близнецом. Его звали Витторио. Он умер при загадочных, очень тёмных обстоятельствах. Алессандро никогда не смог с этим смириться. Он ищет его черты в каждом, кто оказывается рядом. И.… он нашёл их в тебе. Ты – его новая навязчивая идея.

Её слова падали в моё сознание, как тяжёлые, отполированные камни в чёрное болото, вызывая круги новых, всё более тревожных вопросов. Близнец. Проклятая семья. Граф, одержимый тенью своего мёртвого брата.

Анастасия прижалась ко мне всем телом, обвивая мою шею руками. Она была хрупкой, как фарфоровая куколка, и одновременно сильной, цепкой, как лиана. Её тонкие, холодные пальцы впились в мои плечи.

– Он ревнив, детектив. До безумия, до одержимости ревнив. Если он узнает, что ты здесь, со мной… что ты прикасаешься ко мне… – она не договорила, но невысказанная угроза витала в воздухе, густая и сладкая, как её запах.

И тогда она поцеловала меня. Этот поцелуй был полной, разительной противоположностью яростным, огненным поцелуям Марины. Не обжигающий огонь, а пронизывающий до костей лёд. Не страсть, а глубочайшее, всепоглощающее отчаяние. В нём была приторная сладость цианистого яда и горькая полынь вечной тоски. Я почувствовал головокружение, комната поплыла перед глазами. Её руки стремительно скользнули под мою рубашку, её прикосновения были быстрыми, жадными, почти болезненными, оставляя на коже следы, будто от льда.

Вдруг её тело напряглось, стало твёрдым, как сталь. Она резко оторвалась от меня, её глаза расширились от неподдельного, животного ужаса. Она смотрела куда-то за мою спину, в дверной проём.

Я обернулся. В дверном проёме, залитая резким светом из коридора, стояла Марина. Она не кричала, не извергала проклятий. Она просто стояла, опёршись о косяк, и её фигура источала ледяное, абсолютное презрение. В её руке, сжатую в белой от напряжения кисти, она сжимала тот самый изящный кинжал с роковой монограммой «S».

– Мило, – произнесла она, и её голос был ровным, холодным, как сталь лезвия в её руке. – Обменялись мнениями по поводу тонкостей дела? Или уже перешли к более… глубокому, физическому допросу с пристрастием?

Анастасия резко, с притворно-испуганным вздохом отпрянула от меня, но в глубине её глаз, на миг встретившихся с моими, я увидел не страх, а быструю, торжествующую искорку. Она играла, и играла мастерски.

– Марина, я могу всё объяснить, – начал я, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а я проваливаюсь в бездну стыда и нелепости.

– Объяснишь следователю. На допросе, – она с силой бросила кинжал на пол, между нами. Он с оглушительным лязгом отскочил от каменных плит, и лезвие, блеснув, указующе легло в мою сторону. – Пока ты тут играл в греховную любовь с вампирской невестой, я провела настоящий, а не спальный допрос. Я обыскала комнату Эмили. Настоятельно. И, представь, нашла кое-что весьма интересное. Заподлицо с пружинами матраса. Её дневник. И в нём есть просто восхитительная запись о том, как наша милая, невинная Анастасия откровенно угрожала бедной горничной. Говорила, что «заберет её жизнь, как та когда-то забрала её единственную любовь».

Я посмотрел на Анастасию. Её лицо, секунду назад такое хрупкое, исказилось гримасой чистейшей, неприкрытой ненависти и боли. Вся её напускная слабость испарилась, обнажив стальной, беспощадный стержень.

– Она была дрянной, жадной, мелкой девчонкой! – выкрикнула она, и её голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. – Она хотела отнять у меня последнее, что у меня было! Единственное, что меня связывало с этим миром!

– Его? – уточнила Марина, с убийственной, ледяной иронией кивнув в мою сторону. – Или всё-таки графа Алессандро?

В этот самый момент, словно сама судьба решила вставить свою реплику в наш грязный спектакль, из глубины дома, с верхних этажей, донёсся душераздирающий, полный настоящего ужаса женский крик. Это был крик леди Агаты. За ним послышался оглушительный грохот падающей мебели и звон разбитого в дребезги стекла.

Мы все трое, как по команде, замерли, глядя друг на друга. Наша игра в тени, ревность и манипуляции мгновенно оборвались, уступив место новой, настоящей и смертельной опасности, нависшей над домом.

– Кажется, твой дорогой вампир окончательно проснулся и не в духе, – бросила Марина через плечо, прежде чем резко развернуться и броситься на звук, её каблуки отчаянно застучали по каменным плитам коридора.

Я посмотрел на Анастасию. В её глазах теперь не было ни торжества, ни ненависти – только чистый, животный, панический страх.

– Он… он не мог, – прошептала она, и её губы задрожали. – Он же обещал… обещал подождать…

Я оставил её одну в этой душной, проклятой комнате под лестницей и побежал за Мариной, понимая, что самая тёмная, самая кровавая часть ночи только началась. И что все тайны этого дома, все его демоны и призраки, готовы наконец вырваться на свободу, чтобы сметать всех нас на своём пути.

Глава 6. Кровь на паркете и яд в бренди

Крик леди Агаты не просто разрезал ночную тишину особняка – он разорвал её в клочья, как коготь невидимого зверя. Это был не звук, а физическое ощущение – острый, пронзительный клинок, вонзившийся в самую сердцевину спокойствия, полный подлинного, животного, неконтролируемого ужаса. Всё, что было, между нами, секунду назад – ревность, подозрения, игры в кошки-мышки с Анастасией – мгновенно испарилось, как дым, уступив место примитивному, слепому инстинкту: бежать на помощь.

Мы с Мариной, словно два заряда, выпущенных из одного ствола, помчались по тёмным, запутанным коридорам, наши шаги гулко и беспорядочно отдавались в гробовой тишине спящего дома. Мы неслись на звук, как мотыльки на огонь, ведущий прямиком в эпицентр надвигающейся бури.

Дверь в личные апартаменты леди Агаты была распахнута настежь, словно её выбили ударом тарана. Комната, обычно воплощение чопорного порядка, была погружена в хаотичный полумрак, освещённый лишь одной разбитой прикроватной лампой с абажуром цвета бургундского вина. Её неровный свет отбрасывал на стены, увешанные портретами предков, длинные, прыгающие, кроваво-багровые тени, превращая пространство в подобие бредового сна. Воздух был густым, тяжёлым и сладковатым, с удушающей примесью дорогих духов «Шанель», острого, едкого запаха страха и чего-то ещё – химического, горького, словно от разлитых лекарств.

Леди Агата стояла посреди комнаты, прислонившись к резному дубовому столбу своей массивной кровати, и, казалось, вся её аристократическая надменность растворилась в панике. Её обычно безупречная, как у королевы, причёска была растрёпана, седые пряди падали на лицо землистого, мертвенно-бледного оттенка. Её пальцы, украшенные фамильными перстнями, с такой силой сжимали воротник бархатного халата, что суставы побелели, а тонкая ткань грозила порваться. Её взгляд, остекленевший и неподвижный, был устремлён в угол комнаты, залитый тенью.

Там, в глубокой тени, неестественно скрючившись, лежало тело Фёдора. Старый дворецкий был облачён в свой безупречный, отутюженный до лезвия фрак, но теперь ткань на его груди и рукаве была испачкана чем-то тёмным, липким. Он лежал на боку, в позе, которую не выбирают добровольно, его лицо-пергамент было обращено к потолку. Глаза, те самые выцветшие, безразличные бисеринки, были неестественно широко открыты и выражали не боль, а безмерное, детское удивление. Из уголка его тонких, плотно сжатых губ стекала тонкая струйка слюны, смешанная с желтоватой пеной. Рядом с его правой, в судороге вытянутой рукой, лежала разбитая хрустальная стопка, из которой расплывалось по тёмному дубовому паркету маслянистое янтарное пятно – её последний глоток бренди.