Дело о Поющем Скрипаче

– Чёрт, – выдохнула она, и её голос был низким, хриплым от бега и чего-то ещё, что витало, между нами, уже много месяцев. – Упустили. Словно призрака.

Я подошёл к ней, и пространство между нами сократилось до предела, до дрожащей электростатики прикосновения одежды. Запах её духов – горьковатой апельсиновой цедры, томного ночного жасмина и чего-то тёплого, кожного, сугубо её – смешался с влажным, землистым дыханьем ночи и острым, солёным запахом нашего возбуждения. Опасность, всегда витавшая, между нами, невысказанным, сладким ядом, этим эротическим напряжением, что сквозило в каждом взгляде и случайном касании, теперь сгустилась до точки кипения, до предела, когда ломаются все внутренние барьеры.

– Может, и не упустили, – прошептал я, глядя в её глаза, в эти бездонные зелёные озера, где плескались дикий азарт, вызов и откровенное, голодное желание. – Может, он просто дал нам… побыть наедине.

Она не ответила словами. Её ответом было движение. Она потянулась ко мне, и её длинные, изящные пальцы с силой впились в волосы на моём затылке, резко, почти грубо притянув моё лицо к своему. Поцелуй был не просто поцелуем. Это было сражение. Голодное, яростное, отчаянное и безоговорочное. В нём был вкус бешеной погони, страха смерти, металлический привкус крови на моей губе от того, что я в спешке прикусил её, и пьянящая сладость победы над собственной осторожностью. Наши языки сплелись в жестоком, требовательном танце, выстукивая тот же ритм, что и наши сердца.

Я прижал её к холодному, шершавому дубу, чувствуя, как всё её гибкое, послушное тело откликается на моё, как пламенеет под тонкой, предательски скользящей тканью её одежды. Моя рука, грубая и шершавая, скользнула под развязавшееся пальто, ощутила тонкий, как паутина, шёлк блузки и обжигающий, живой жар кожи под ним. Ладонь легла на её талию, а затем скользнула ниже, ощутив под юбкой упругий изгиб ягодицы, обтянутой скользкой тканью чулок. Её тихий, сдавленный стон, полный обещаний и нетерпения, потонул в шелесте листьев над головой и в гуле крови в моих ушах.

Это был момент чистейшего, животного, безрассудного забвения. Забвения от вампиров, скрипачей, загадочных фотографий и призраков прошлого. Оставались только она – вся, без остатка, отдающаяся этому порыву, я – забывший обо всём на свете, и сама ночь, ставшая нашей сообщницей и свидетелем этого внезапного, яростного соединения.

Но ночь, как и положено в детективе, всегда прерывает самые сладкие и запретные моменты. Резкий, пронзительный звук, на этот раз не скрипки, а вибрирующего в кармане моего пиджака сотового телефона, врезался в нашу приватную вселенную, как нож в тело. Мы разом отпрянули друг от друга, дыхание спёрто, губы распухшие, в глазах – незавершённость и щемящая досада. Я, не сводя с Марины взгляда, сунул руку в карман и достал аппарат. На экране горел неизвестный номер.

– Орлов, – произнёс я, и мой голос прозвучал чужим, налитым желанием и яростью.

В ответ послышался шёпот. Тихий, шипящий, безвоздушный, будто доносящийся из-под земли. И он пропел, на этот раз уже слова, ту самую фразу, что была на нотной бумаге: «Твой смех – моя вечная ночь…»

Связь оборвалась. Мы стояли, глядя друг на друга, и поцелуй, ещё секунду назад бывший убежищем, теперь стал новой загадкой. Он знал мой номер. Он видел нас. И теперь он пел для нас.

Резкий, сухой щелчок, похожий на звук снимаемого с боевого взвода курка, где-то в темноте за нашей спиной заставил нас инстинктивно отпрянуть друг от друга, как двух пойманных на месте преступления подростков. Воздух, секунду назад наполненный жаром и страстью, мгновенно выстыл. Из-за спины каменной наяды, из её мраморной тени, появилась фигура. Она выплыла из мрака не спеша, с театральным, отрепетированным изяществом.

Это был не призрак и не вампир. Это был человек. Молодой, на вид не более двадцати пяти, но с лицом, исполненным такой глубокой, вековой горечи, что оно казалось старше самых древних стен особняка Ван Дорен. Тёмные, почти черные волосы, влажные от тумана и слипшиеся на висках, спадали мягкими волнами на высокий, аристократический лоб. Глаза, цвета горького тёмного шоколада, смотрели на нас с холодным, пронзительным, почти хирургическим любопытством, выскабливающим душу. Он был одет в идеально сидящий тёмно-серый костюм, сшитый, как мне показалось, вручную где-то в Милане, и опирался на тонкую, изящную трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником в виде головы хищной птицы. Его длинные, бледные пальцы с аккуратными ногтями лежали на набалдашнике, и на них не было ни единого кольца – ни обручального, ни фамильного.

– Прошу прощения за беспокойство в столь… интимный момент, – произнёс он. Голос у него был низким, бархатным, с лёгким, едва уловимым средиземноморским акцентом, который окрашивал слова томной, опасной музыкальностью. – Я искал леди Агату. Меня зовут граф Алессандро де Санктис. Я… её племянник по материнской линии. Прибыл только вчера.

Его взгляд, тяжелый и маслянистый, скользнул по моим распухшим губам, по растрёпанным, всклокоченным моими пальцами волосам Марины, по расстёгнутой на её шее пуговице блузки, открывавшей вздымающуюся яремную впадину, и в уголках его идеально очерченных, довольно чувственных губ дрогнула едва заметная, циничная усмешка. Он всё видел. И, кажется, успел не только рассмотреть, но и оценить.

– А мы как раз наслаждались вечерней прогулкой, – парировала Марина, с ледяной, королевской невозмутимостью поправляя прядь за ухо и приподнимая подбородок. Но я, стоявший в полушаге от неё, видел, как учащённо и предательски бьётся пульс в тонкой синей жилке на её шее. – Воздух после дождя такой… освежающий.

– В таком часу? Ближе к полуночи? – Граф мягко, почти по-кошачьи улыбнулся, и в его глазах вспыхнули жёлтые искры насмешки. – Очень романтично. И весьма отважно. Но, боюсь, сад – не самое безопасное место для столь страстных уединений. Особенно после того, что случилось с бедной Эмили.

Он сделал шаг вперёд, его ботинок из тонкой кожи бесшумно вдавился в мокрый гравий. Свет луны, будто по его велению, упал на нижнюю часть его трости. Длинный, острый металлический наконечник был безупречно чист, отполирован до зеркального блеска, но на земле, у его ног, я разглядел тот самый, странный продолговатый след, что мы видели на подоконнике. Совпадение? Слишком уж идеальное.

– Вы здесь давно, граф? – спросил я, нарочито медленно застёгивая пиджак и встречая его пронзительный взгляд. Мои пальцы всё ещё дрожали от адреналина и не выплеснутого желания.

– Достаточно, чтобы услышать, как вы бежите по аллее с энергией, достойной лучшего применения, – ответил он, не моргнув глазом. Его бархатный голос обволакивал, как сироп. – И достаточно, чтобы понять – вы не из тех, кто боится теней. Леди Агата сделала правильный выбор, наняв вас. Вы привносите… живость. Но будьте осторожны. Некоторые тени в этом доме… гораздо реальнее и опаснее, чем могут показаться на первый взгляд. И у них, в отличие от вас, есть клыки.

Он кивнул нам с лёгкой, почти уничижительной вежливостью и, развернувшись с неожиданной для человека с тростью лёгкостью, зашагал прочь. Его трость отстукивала по гравию чёткий, безжалостный ритм, похожий на отсчёт времени, отпущенного нам на эту игру.

Мы с Мариной остались одни в холодном, внезапно опустевшем саду, с губами, ещё полными солёного вкуса друг друга, с телом, всё ещё гудящим от несостоявшейся близости, и с новой, куда более осязаемой и сложной загадкой, принявшей облик хромого, насмешливого и до неприятного привлекательного итальянского аристократа.

Я посмотрел на Марину. В её глазах, уже успевших потухнуть после поцелуя, снова разгорался знакомый огонь охотницы, но теперь в нём плескалась примесь чего-то нового – острого, ревнивого, почти собственнического интереса к этому новому игроку.

– Ну что, шеф, – сказала она, проводя кончиком языка по крошечному, уже подсохшему следу моих зубов на своей нижней губе. Её голос был тихим, но в нём вибрировала сталь. – Похоже, у нашего поющего вампира появился серьёзный конкурент за наше с тобой внимание. И я, – она бросила взгляд в ту сторону, где скрылась фигура графа, – имею в виду не только его самого. Я имею в виду ту бурю, что он за собой ведёт.

Дело обрастало плотью и кровью, обретая запах дорогого парфюма, тонкую улыбку и отстукивающую ритм трость. И эта плоть, и эта кровь становились всё горячее, соблазнительнее и смертоноснее с каждой минутой.

Глава 3. Склеп, ноктюрн и отражение в зеркале

Возвращение в особняк после той безумной погони и ещё более безумного, животного поцелуя в саду было похоже на возвращение из другого, дикого и свободного измерения в закупоренный склеп. Тёплый, затхлый воздух, пахнущий воском, ладаном и тлением, снова обволок нас, как влажный саван. Тишина здесь была иной – не живой и пугающей, как в саду, а искусственной, натянутой, как струна на том самом рояле «Беккер», готовая лопнуть от одного неверного прикосновения.

Граф Алессандро де Санктис, наш новый «друг» и главный претендент на роль зловещего красавца, растворился в темноте коридоров с лёгкостью призрака, знакомого с каждой щелью в панелях. Его последние слова висели в воздухе, ядовитые и двусмысленные, как испарения мышьяка.

«Некоторые тени… реальнее, чем кажутся».

Отличный совет. Прямо эпиграф к нашему персональному аду. Я всё ещё чувствовал на своей коже его взгляд – тяжелый, влажный, словно прикосновение слизняка.

Мы с Мариной молча, как два заговорщика, поднялись в наш временный кабинет – бывшую комнату для бильярда на втором этаже, которую леди Агата великодушно предоставила в наше распоряжение, словно бросая кость голодным псам. Комната была огромной, с высоким потолком, по которому ползли тени от массивной дубовой люстры. Между нами висело невысказанное, густое, как патока, и горячее, как всполох вулкана. Воздух трещал от напряжения, от не выплеснутого желания, от стыда и азарта. Я чувствовал на своих губах её вкус – смесь дорогой помады с ягодными нотами, сладковатого хереса и чистой, нецивилизованной животной страсти, той, что рвется из груди в момент между жизнью и смертью.

– Итак, – Марина первая нарушила молчание, сбрасывая пальто на спинку стула с такой грацией, будто это был последний, многообещающий акт стриптиза. Её тело, очерченное теперь только шёлком блузки и обтягивающей юбкой, казалось, излучало жар. – У нас есть вампир-скрипач, горничная-жертва, аристократка с параноидальными наклонностями и, видимо, неистрепимым чувством юмора, дворецкий, который выглядит так, будто его забальзамировали при Николае Втором и забыли в чулане, и внезапно появившийся хромой племянник-итальянец с тростью, которая оставляет следы в самых интересных местах. Неплохой улов для одного вечера. Почти как в дурном сне, от которого просыпаешься с приятной тяжестью в паху и пистолетом под подушкой.

– И не забудь про это, – я достал из внутреннего кармана пиджака, там, где обычно лежат сигареты или фляжка, свёрнутую в трубочку фотографию моего двойника и развернул её на зелёном, пыльном сукне бильярдного стола. Молодой человек с бледным, почти девичьим лицом и огромными, полными неизбывной тоски глазами смотрел на нас из прошлого, будто умоляя о помощи. – Наш «проснётся в полнолуние». Как думаешь, это он и есть наш граф? Сходство в чертах есть, общий тип, но не идеальное.

Марина подошла ближе, её бедро, упругое и сильное, на секунду коснулось моего. Даже через слои ткани брюк и юбки я почувствовал исходящий от неё ток, искру, пробежавшую по коже и ударившую прямиком в основание позвоночника. Её дыхание было тёплым и учащённым.

– Нет, – она покачала головой, и её рыжие, как осенняя листва, пряди коснулись тыльной стороны моей ладони, вызвав мурашки. – Строение скул другое. У графа более жёсткий, почти хищный овал, скулы торчат, как голые скалы. А этот… он какой-то бесплотный. Не от мира сего. Как ангел, явившийся только для того, чтобы возвестить дурные вести.

Она взяла фотографию, и её длинные, изящные пальцы, которыми она только что впивалась мне в волосы, заметно дрожали. Адреналин, не нашедший выхода в постели, всё ещё бушевал в её крови, делая движения резкими, а взгляд – слишком ярким.

– Нам нужно узнать, кто это. И что связывает его с «поющим скрипачом». И почему кому-то, – она ткнула пальцем в фотографию, – понадобилось прислать это именно тебе. Это не случайность. Это послание. Или вызов.

Внезапно дверь в бильярдную бесшумно отворилась, без стука, без скрипа. На пороге, словно материализовавшись из самого мрака коридора, стояла леди Агата. Она сменила платье на тёмно-синий бархатный халат, отчего её высокая, прямая фигура казалась ещё более строгой, величавой и неестественной, как у жрицы древнего культа. В руках, похожих на высохшие ветви, она держала небольшой, но массивный футляр из чёрного, отполированного до зеркального блеска дерева.

– Надеюсь, я не прервала ничего… важного? – её проницательный, бледно-голубой взгляд, как скальпель, скользнул по моей растрёпанной шевелюре, по расстёгнутому вороту рубашки, а затем перешёл на румяные, запыхавшиеся щёки Марины и на её разгорячённый взгляд. Старая карга ничего не пропускала. Она видела всё, как будто мы были раздеты догола.

– Мы как раз составляли список подозреваемых, – парировал я, инстинктивно отходя от стола и прикрывая собой разложенную фотографию. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Суетное занятие, детектив, – она махала рукой с таким видом, будто отмахивалась от назойливой мухи. – Все в этом доме что-то скрывают. У каждого есть свой скелет в шкафу, и некоторые из них… на удивление буквальные. В том числе и я. – Она сделала несколько бесшумных шагов по ковру и положила футляр на зелёное сукно стола с таким видом, будто возлагала венок на гроб. – Это для вас. Я нашла его в комнате Эмили. Спрятанным под половицей, под ковриком. Девушка была… чрезмерно сентиментальна. И, как выяснилось, имела дурную, и, как видите, роковую привычку подбирать то, что ей не принадлежало.

Я медленно, чувствуя тяжесть взглядов обеих женщин на себе, открыл маленькие, бронзовые защёлки. Внутри, на потёртой бордовой бархатной подушке, лежал изящный, смертоносный кинжал. Это было не грубое оружие наёмного убийцы, а скорее, изысканный коллекционный предмет, артефакт. Рукоять была из пожелтевшей от времени слоновой кости, причудливо резная, с инкрустацией из тёмного лазурита, складывавшейся в замысловатый, незнакомый мне символ. Но именно лезвие привлекло и заморозило наше внимание. Оно было коротким, узким, идеально отполированным до ослепительного, холодного блеска. Игла. Стилет. И по своей форме, тонкой и гранёной… оно идеально, до мурашек, совпадало с описанием той маленькой, почти аккуратной раны на шее бедной Эмили. Воздух в комнате выстыл окончательно. Теперь у нашего вампира было не только лицо, но и голос. И теперь – оружие.

– Боже, – прошептала Марина, и её голос дрогнул, но не от страха, а от странного, почти сладострастного волнения. Её пальцы, будто против её воли, потянулись к кинжалу, но не коснулись его, замерши в сантиметре от холодной стали. – Это… это и есть орудие убийства? Та самая игла, что оборвала жизнь?

– Возможно, – леди Агата смотрела на кинжал не с ужасом, а с холодным, почти клиническим любопытством, как энтомолог на редкого жука, которого вот-вот проткнёт булавкой. – Но это, мои дорогие искатели приключений, далеко не всё. Посмотрите на клинок ближе. При свете.

Я поднял кинжал, и тяжесть его, несоразмерная изящному виду, неприятно отозвалась в запястье. Я поднёс его под абажур настольной лампы, и тёплый электрический свет выжег на отполированной стали ослепительную полоску. И там, у самого основания клинка, в месте, где сталь утолщалась, уходя в рукоять, была выгравирована крошечная, невероятно изящная монограмма: стилизованная готическая буква «S», обвитая извивающейся, тонкой змеёй с чешуйками, проработанными до мельчайших деталей. Та самая, что была на восковой печати конверта с фотографией моего двойника. Та самая, что теперь, казалось, жгла мне пальцы.

Ледяной палец, острый как кончик этого кинжала, медленно провёл по каждому позвонку моего позвоночника, оставляя за собой след из мурашек.

– Откуда это у Эмили? – спросил я, и мой голос прозвучал хрипло, будто меня душили. – Откуда у горничной доступ к такому… артефакту?

– Я надеюсь, это как раз и есть та загадка, за решение которой я вам заплатила, – леди Агата повернулась к выходу, и бархат её халата зашуршал, словно змеиная кожа. – И ещё кое-что. Ту музыку, призрачную скрипку, которую я слышала в ночь убийства Эмили… я наконец узнала. Это был ноктюрн до-диез минор Шопена. Тот самый, что обожал играть мой покойный брат, Лучано, отец Алессандро. Он был виртуозным, одержимым скрипачом.

Она остановилась в дверях, её силуэт, длинный и угловатый, вырисовывался на фоне тёмного, как провал в ад, коридора.

– Он покончил с собой. В старой семейной часовне, что стоит над нашим фамильным склепом. Ровно двадцать лет назад. Пулю в висок. Но перед этим… он играл на скрипке. Говорят, он играл до самого конца, пока палец не сполз с грифа. И его призрак, – она бросила на нас взгляд через плечо, полный мрачного торжества, – до сих пор бродит по саду в лунные ночи, повторяя тот самый ноктюрн.

Сказав это, она выплыла в коридор, и дверь бесшумно закрылась за ней, оставив нас в ошеломлённой, звенящей тишине, которая теперь была густо наполнена звуками воображаемой, траурной скрипки, игравшей в наших головах похоронный марш по нашему здравомыслию.

– Склеп, – Марина посмотрела на меня, и в её зелёных, как лесные озёра, глазах плясали целые легионы чёртиков безумия и азарта. Её губы приоткрылись в полуулыбке. – Конечно, куда же без фамильного склепа с привидением-музыкантом? Ты же не боишься призраков, Орлов?

– Я больше боюсь живых, – проворчал я, отрывая взгляд от её возбуждённого лица и снова глядя на зловещий кинжал. – Особенно тех, кто умело притворяется мёртвыми. И тех, кто прячет кинжалы в комнатах горничных.

Решено. Склеп, эта чёрная дыра на карте особняка, был нашей следующей неизбежной целью. Но сначала… сначала нужно было разрядить то электрическое, густое напряжение, что висело, между нами, тяжелее бархатных портьер. Оно мешало думать. Оно пьянило. Оно сводило с ума. И оно требовало выхода.

– Марина, – мой голос прозвучал низко и хрипло, лишённым привычной иронии. Я шагнул, перекрыв ей путь к двери, ощущая, как каждый мускул в теле напряжён до предела. Воздух, между нами, снова сгустился, стал тягучим и сладким, как патока.

– Что, шеф? Нашли новую улику? Или просто решили, что пора обсудить мою недостаточную почтительность? – она подняла на меня вызывающий взгляд, тяжёлый и тёмный от возбуждения, но я видел, как учащённо и предательски вздрагивает тонкая жилка у неё на шее, там, где кожа была особенно нежной и прозрачной.

Я не стал ничего говорить. Слова были лишними, грубыми и неуклюжими в этой внезапно наступившей тишине. Вместо ответа я притянул её к себе, и на этот раз наш поцелуй был не яростным штурмом, а медленным, почти мучительным исследованием. Это было не бегство от реальности, полной смерти и призраков, а, наоборот, глубинное, физическое утверждение в ней. Мы были живы – её тело, пламенеющее под тонким шёлком, её сердце, бившееся в унисон с моим, её дыхание, срывавшееся на короткие, прерывистые вздохи. Это наше тепло, эта влажная теплота ртов и сплетённых языков, были единственным настоящим, осязаемым щитом против той леденящей тьмы, что подступала к нам со всех сторон.

Её руки обвили мою шею, пальцы впились в волосы на затылке, и она ответила мне с той же безоглядной, тотальной отдачей, растворяясь в моменте, забывая обо всём. Мы стояли, прижавшись друг к другу так плотно, что, между нами, не осталось места даже для воздуха, в комнате, где когда-то стучали бильярдные шары, а теперь решалась чья-то чужая и наша собственная судьба. Моя рука скользнула под её блузку, ладонь коснулась горячей, удивительно шелковистой кожи на спине, ощутила под пальцами напряжённые мышцы и хрупкую линию позвоночника. Она издала тихий, глубокий, из самого горла рвущийся стон и прижалась ко мне всем телом, её бедро настойчиво упёрлось в моё, вызывая волну ослепительного спазма внизу живота…

Нашу идиллию, эту хрупкую иллюзию безопасности, прервал странный, не принадлежащий этому миру звук. Не скрипка. Не шаги. Это был низкий, едва слышный, но оттого ещё более жуткий скрежет – будто что-то невероятно тяжёлое и древнее, каменное и ржавое, с невероятным усилием сдвинулось с места где-то в самом низу, глубоко под нами, в подземелье. В подвале. Или в том самом склепе, о котором только что шла речь.

Мы разом, как по команде, оторвались друг от друга, дыхание спёрло в груди, оставив после себя горький привкус нереализованного желания. Древний, как мир, инстинкт самосохранения снова взял верх над человеческой страстью.

– Кажется, нас ждут, – выдохнула Марина, её пальцы с невероятной для такого момента собранностью поправляли разорванные поцелуем складки блузки. Но в глубине её глаз, уже снова ставших острыми и сосредоточенными, читалась досада и незавершённость.

– И, кажется, приглашение не предполагает шампанского и мягкого дивана, – я повернулся и поднял со стола кинжал. Он лежал в моей ладони неестественно холодным, зловещим грузом, словно вобрав в себя весь холод склепа. Загадка с монограммой «S» и тёмный провал в подземелье, где покоился скрипач-самоубийца, манили нас в свою ледяную глубину, обещая ответы, которые, я чувствовал, окажутся страшнее любых вопросов.

Мы вышли в тёмный, безмолвный коридор, снова взявшись за руки. Но на этот раз это был не жест влюблённых, а прочное, почти братское сцепление двух партнёров, двух охотников, готовых шагнуть в самую пасть преисподней, зная, что назад можно будет вернуться только вместе. Где-то внизу, в каменных, пропитанных сыростью и смертью нутро этого дома, кто-то или что-то шевельнулось. И мы должны были узнать, что это. Проходя мимо огромного, в полстены, зеркала в позолоченной, причудливо изогнутой раме, я на секунду задержал взгляд. И мне показалось, что в его мутной, потрескавшейся глубине, за нашими бледными, уставшими отражениями, на миг мелькнула и пропала другая тень – высокая, сгорбленная, с длинными пальцами, сжимающими знакомую трость с птичьей головой.

Ирония ситуации заключалась в том, что в доме, где, по словам леди Агаты, вампиры не отбрасывали теней, у зеркал, судя по всему, была своя, весьма извращённая и зловещая точка зрения на происходящее. И эта точка зрения включала в себя хромого графа, подслушивающего самые сокровенные моменты.

Глава 4. Склеп, сирена и дневник горничной

Спуск в склеп напоминал путешествие в брюхо каменного левиафана, в самое нутро древнего зла, проросшего под фундаментом благопристойности. Винтовая лестница из грубого, неотёсанного камня, по которой вода за столетия пробила свои русла, круто уходила вниз, в непроглядную, почти осязаемую тьму, пахнущую не просто сыростью, а ледяным затхлым дыханием земли, плесенью, цветущей на костях, и сладковатым, приторным тленом. Воздух становился гуще, тяжелее и ощутимо холоднее с каждым шагом, цепляясь за одежду и кожу липкой пеленой. Единственным источником света был наш мощный тактический фонарь, чей резкий луч, словно скальпель, рассекающий плоть ночи, выхватывал из мрака колеблющиеся скелеты паутины, свисавшей с арочных сводов, да влажные, маслянистые пятна на стенах, блестевшие в его свете, как ядовитая чешуя гигантского пресмыкающегося.

– Невероятно романтичное местечко, – пробормотала Марина, её голос прозвучал приглушённо, поглощённый толщей камня. Она крепче, почти болезненно сжала мою руку. Её пальцы были ледяными, как у покойницы. – Прямо-таки просится для уединённых свиданий при свечах. Если ты, конечно, завербованный маньяк с поэтическим складом ума.

– Обязательно учту на будущее, для личного досье, – парировал я, но шутка повисла в воздухе и тут же сдохла, задушенная гнетущим молчанием. Давление этой подземной, абсолютной тишины было почти физическим, оно давило на барабанные перепонки и сжимало виски стальным обручем.

Мы достигли низа, и каменное чрево левиафана раскрылось перед нами. Перед нами распахнулось невысокое, но просторное, выдолбленное в скале помещение – фамильный склеп Ван Дорен. Саркофаги из чёрного и серого мрамора, одни – старинные, покрытые потёками и эрозией, другие – более новые, стояли в арочных нишах, словно гигантские, безликие гробики для кукол из кошмарного сна. На некоторых были высечены имена и даты, покрытые толстым, бархатным на ощупь слоем вековой пыли. В центре зала, на невысоком постаменте из того же чёрного камня, стояла единственная, относительно новая, отполированная до тусклого блеска мраморная плита. Надпись, выведенная изящной вязью, гласила:

«Лучано Витторио де Санктис. 1950 – 1995. Музыка была его жизнью, тишина – его вечным проклятием».