Первые Капетинги (987-1137)

ЗАВОЕВАНИЯ МАРТЕЛА.

Смерть Нерры сделала Мартеля хозяином обширного края, усеянного крепостями: Анжу, восточная часть Турени, угол Берри, область Луден и Сентонж. От имени сыновей Агнессы Бургундской, герцогини Аквитании, на которой он женился, он управлял также графством Пуатье. Чтобы дать анжуйской мощи ее логическое расширение, ему не хватало лишь Тура и Ле-Мана.

Тур пал первым. Тибо III, граф Блуа, владевший им, не был соперником, которого следовало опасаться. Жоффруа сумел добиться от короля Франции Генриха I передачи ему сюзеренитета над Туренью. Но он рассчитывал гораздо больше на закаленную армию, которой руководил его сенешаль Лизуа Амбуазский, опытный стратег, которому он был обязан большинством своих успехов. Он одержал полную победу над блуаским в битве при Нуи или Сен-Мартен-ле-Бо (21 августа 1044 г.). Тибо был окружен там, как в сети, с более чем полутора тысячами рыцарей. Он мог бы разделить участь герцога Аквитании, если бы не поспешил отдать в качестве выкупа Тур, Ланже, Шинон и поклясться, что не построит ни одной крепости ближе семи лье от границ Анжу.

ГРАФ АНЖУЙСКИЙ И ПАПСТВО.

Жоффруа потратил больше времени и усилий, чтобы овладеть Меном. Он натолкнулся там на тройное препятствие: популярная местная династия, епископ, враждебный притязаниям Анжу, и воинственный город, уже стремившийся к независимости. Борьба графа Анжуйского и епископа Ле-Мана Жерве де Шато-дю-Луар длилась около двадцати лет. В 1047 году измена бросила епископа в руки врага. Неслыханное в Средние века дело: Жоффруа продержал его в тюрьме семь лет! Мольбы, угрозы, отлучения – ничто не могло заставить его выпустить добычу. Самая высокая власть христианского мира тщетно пыталась. Жоффруа горько жаловался в письме, которое написал папе Льву IX в 1052 году, на поддержку, которую римская курия оказывала его жертве, «этому преступному епископу, этому человеку, недостойному не только своего епископского сана, но и всякой иной чести, этому несчастному, этому дикому зверю, чей ядовитый язык все развращает». И он прибавил высокомерно: «В конце концов, достопочтенный Отец, я всего лишь мирянин, поглощенный мирскими делами, и вполне мог бы не беспокоиться о страданиях, причиненных церкви Ле-Мана твоим нерадением и нерадением людей, которые под твоей властью руководят судьбами церквей».

Полвека спустя ни один из высших баронов Франции не посмел бы держать подобную речь Папе. Чувствуется, что Григорий VII еще не подчинил себе христианский мир. Жоффруа, однако, человек набожный, поскольку набожность измеряется в ту эпоху числом дарений церквам и оснований аббатств. Трините-де-Вандом, Эвьер, Сен-Ло-д’Анжер, Нотр-Дам-де-Сант, Сен-Жан-д’Анжели, Сен-Никола-д’Анжер обязаны ему своим возникновением, восстановлением или богатствами. Ему нужно было получить прощение не только за заключение епископа, защиту, оказанную ересиарху Беренгару Турскому, но и скандалы своей частной жизни. Возле него легитимные жены и наложницы быстро сменяют друг друга: с совершенным легкомыслием он берет их, бросает и берет вновь. Он не оставил, впрочем, никакого наследника.

Этот победитель, которого мы застаем утвердившимся в Ле-Мане в 1051 году, в Нанте в 1057 году, и перед которым фортуна, казалось, нарочно ломала все преграды, почувствовал предел своих успехов и своей силы, когда напал на Нормандию. Он встретил там себе равного. Против Вильгельма Завоевателя он дважды вступает в союз с королем Франции Генрихом I; дважды он оказывается вовлечен в поражения своего союзника. Вильгельм отнимает у него Домфрон, Алансон и воздвигает в двух шагах от анжуйской границы, как постоянную угрозу, высокие стены замка Амбриер (Майен), чей донжон, подпертый массивными контрфорсами, все еще стоит. Когда Жоффруа не станет, он пойдет дальше и возьмет Мен. Но сын Нерры не испытал горя видеть, как нормандцы захватывают Англию и надевают королевскую корону. Он умер 14 ноября 1060 года, в одеянии монахов Сен-Никола-д’Анжер. Еще в XVIII веке можно было различить на стенах клуатра живописное изображение Жоффруа Мартеля, широкого лица, с надменной физиономией, смуглым цветом лица, черными и кудрявыми волосами.

VIII. ГЕРЦОГИ БРЕТОНСКИЕ[8]

До окончательного установления феодального режима вся Бретань повиновалась Номиноэ, счастливому противнику Карла Лысого, затем Алену Великому, графу Ваннскому, наконец его внуку Алену Кривобородому, – эти двое последних очень популярны как освободители страны и победители норманнских пиратов. Следует долгий период анархии (952–1066), в течение которого главные бретонские сеньоры оспаривают друг у друга титул герцога.

БРЕТОНСКИЕ СЕНЬОРЫ ОСПАРИВАЮТ ГЕРЦОГСКИЙ ТИТУЛ.

У графов Нанта, Ренна, Ванна и Корнуайя – кто будет иметь верховную власть? Будет ли политическим и правительственным центром кельтская Бретань или французская Бретань? Сначала, кажется, преобладает Ванн, но вскоре бретонский элемент отходит на второй план. Борьба сосредоточивается между Нантом и Ренном. В начале XI века эта последняя сеньория становится преобладающей. Случайность наследований пожелала, однако, чтобы в 1066 году граф Корнуайя, Хоэль V, оказался наследником других графств. С ним территориальное объединение прогрессирует; готовится единство Бретани, герцогская власть укрепляется. Правда, что в самый разгар этого смутного периода династия Ренна совершила серьезную ошибку. Она создала в пользу своих младших сыновей значительный аппанаж, который под именем графства Пентьевр охватывал большую часть центральной Бретани: уступка неполитичная, которую народ и герцоги должны будут однажды горько искупить.

Действующие лица бесконечной войны Нанта и Ренна – Конаны, Алены, Хоэли, Жоффруа, Эды – не имеют отличительной физиономии. Ни одна личность с явно выраженным характером. Эти графы и герцоги сражаются друг с другом свирепо. Их история, череда трагедий и ужасных преступлений, напоминает историю принцев Меровингов. За два столетия девять герцогов погибли насильственной смертью – зарезанные, убитые на охоте, задушенные в бане, особенно отравленные. Возможно, воображение людей Средневековья находило удовольствие в драматизации бретонских анналов. Однако не все легенда. Остается достаточно установленных фактов, чтобы выявить состояние насилия и судорог этого общества, еще наполовину варварского и весьма страшимого соседними странами.

ФРАНЦУЗСКОЕ ДУХОВЕНСТВО В БРЕТАНИ.

Когда в конце XI века клирики из Анжера и Тура, избранные за свои добродетели или ученость, отправляются занимать епископские кафедры полуострова, они считают себя в изгнании. Можно подумать, что это епископы «in partibus» [на территориях (нехристианских)], которые в наше время получили миссию проповедовать среди дикарей. Марбод, утонченный поэт, назначенный епископом Ренна (1096), не мог удержаться, чтобы не написать сатиру латинскими стихами о пороках своего епископского города, «пустом от благ, полном зол, достойном ада». Другой поэт, Бодри де Бургей, немного позже (1107) принимает, как покаяние, кафедру в Доле, и по этому случаю папа Пасхалий II обращается к бретонцам со следующими мало лестными строками: «Нам говорят, что в вашем крае процветает одно лишь беззаконие, что христианская религия, кажется, чахнет и что (не можем сказать без боли) не только миряне, но еще клирики и монахи бросаются очертя голову во все незаконные действия».

БОРЬБА БРЕТОНЦЕВ ПРОТИВ ИНОЗЕМЦЕВ.

Бретонская феодальность той эпохи интересна только тогда, когда перестает терзать сама себя, чтобы броситься на иностранца. Эти дворяне, ожесточенные во взаимном уничтожении, имеют лишь одно общее чувство, но живучее и глубокое: любовь к независимости «нации». Преемники Номиноэ не забыли, что их предок носил корону. «Конан I (990), – говорит Рауль Глабер, – надел диадему, следуя королевской традиции, и тиранствовал в своем уголке земли»; Ален V и его брат Эд (1015–1022) титулуют себя «монархами», называют свое государство «королевством», regnum nostrum. Хроники дают этому Алену имя Руибрис, «король Бретани». Враг для бретонских герцогов – не король Франции, который слишком далек, а великий соседний вассал, тот, что у ворот полуострова, – анжуец и особенно норманд. Они сами вызывают, ненавидя ее, вмешательство иностранца; ибо, чтобы одолеть своих соперников, они вынуждены опираться то на Нормандию, то на Анжу.

В X веке независимость страны была впервые поколеблена графом Блуа и Тура, Тибо Мошенником, которого мы находим в 951 году облеченным верховной властью, по крайней мере как регент, в Ренне и даже в Ванне. Почти в тот же момент, с Фульком Добрым, начинаются попытки анжуйцев. Позже видели, как Эд II и Фульк Нерра вновь оспаривали Бретань, Жоффруа Мартель вступал в Нант и угрожал завоевать всю французскую часть страны. После них опасность отдаляется, чтобы вернуться более настойчивой с северо-востока.

С первого момента своего поселения на берегах Сены герцоги Нормандии, считая Бретань придатком своего фьефа, предъявляли права на сюзеренитет над ней. Нет ни одного из них, кто бы не совершил экспедицию в бретонскую землю, не опустошил сельскую местность Доля и не потревожил Ренн; по другую сторону границы вскоре поднимается нормандская крепость Понторсон. Но бретонцы сопротивляются с энергией: то разбитые, то победоносные, они отказываются подчиниться игу. Вильгельм Завоеватель, нападая на этот гранитный массив, потерпел там единственную серьезную неудачу, от которой пострадало его самолюбие. В 1086 году он требовал оммажа от герцога Алена Фержан и осадил Доль. Вся Бретань поднялась как один человек. Норманд, застигнутый врасплох, оставил осаду, которую клялся не снимать, и поспешно отступил, что походило на бегство, оставив врагу свой багаж и сокровище в 15 000 ливров.

IX. ГЕРЦОГИ БУРГУНДСКИЕ[9]

РОБЕРТ СТАРЫЙ.

Принцам капетингского корня, утвердившимся с 1032 года в герцогстве Бургундия, местная феодальность не оспаривала титул герцога, но не оставляла им ни власти, ни владений. Первый из них, Роберт I или Роберт Старый, иногда называется также, и не без причины, «Роберт Безземельный». Потребуется, чтобы после него его преемники по кусочку накапливали замки, поля и виноградники, чтобы составить прямую собственность и доходы высшего сюзерена. За неимением денег и власти они имеют, впрочем, полную независимость; их родство с правящей семьей не мешает им действовать во всех отношениях, как другие главы феодальных государств. Герцог Роберт I титулует себя в одной хартии: «Я, Роберт, по могуществу верховного властителя мира, призванный управлять королевством Бургундия».

Буйный и мстительный, как его мать, королева Констанция Прованская, сварливая жена Капетинга Роберта Благочестивого, этот герцог Бургундский был всего лишь трудолюбивым шателеном, проводившим время в грабежах церковных земель. Сен-Этьен-де-Дижон и Отён стали особенно жертвами его хищений и хищений его слуг. Он осмелился даже напасть на почитаемое святилище Сен-Жермен в Осере, которое разграбил (1058). Для него Божий мир и епископские декреты о всеобщем мире остаются мертвой буквой. Он прогоняет свою жену, Элию де Семюр, которая мешала ему в его прелюбодейных связях, и убивает своего тестя, Далмация, собственной рукой. Бургундские епископы в конце концов наложили интердикт на его владения и отлучили его. Вызванный на собор в Отёне, он сначала отказывается явиться, затем, опасаясь небесных наказаний, подчиняется. Аббат Клюни, святой Гуго, хвастается, что «сделал его кротким, как овечка». Роберт приносит публичное покаяние в церкви Сен-Этьен-де-Дижон и предпринимает путешествие в Рим, чтобы уладить дела с Богом. Этот «тиран», как называет его один монах Клюни, умер в возрасте семидесяти лет от «постыдной» случайности, о которой хронисты не объясняются (1076).

ГУГО I.

Его внук и преемник, Гуго I, царствовал лишь три года. Казалось, он хотел отреагировать против поведения своего деда и загладить его вины, осыпая церкви щедротами. Вдруг ему приходит мысль оставить мир. Он заточается в аббатстве Клюни, где ведет жизнь самую назидательную, доводя умерщвление плоти до того, что чистит обувь братии. Григорий VII предпочел бы, чтобы он продолжал управлять своим герцогством. Он строго отчитал аббата Клюни за то, что тот позволил ему принять монашеское облачение. «Этим, – говорит он, – сто тысяч христиан остаются без пастыря. Нигде более не видно добрых князей. У нас довольно монахов, священников, воинов и особенно бедняков, боящихся Бога; но во всем Западе едва найдешь несколько князей, боящихся и любящих Господа. Я не пишу вам больше об этом, потому что надеюсь, что милосердие Христово, обитающее в вас, отомстит мне, пронзив вам сердце и заставив почувствовать, какой должна быть моя скорбь при виде доброго князя, отнятого у его матери. Если же, однако, у Гуго будет преемник, герцог, который его стоит, мы сможем быть утешены».

ЭД I.

Утешение было посредственным. Эд I, новый герцог, был скорее склонен возобновлять дурные традиции основателя династии. Клюни, Флавиньи, Сен-Пьер-де-Без, ежедневно подвергающиеся нападениям и грабежам со стороны высшего сюзерена, который должен был бы их защищать, изливаются в бесполезных сетованиях. Нужно жить, и герцог Бургундский заполняет пробелы своей казны доходом от своих разбоев. Он обирает путешественников на больших дорогах.

В 1097 году его люди пришли уведомить его, что английский прелат, архиепископ, вступил в герцогство с богатым эскортом, чтобы затем направиться в Италию. Прельщенный, Эд прискакал, окруженный отрядом солдат. Путешественники немного отклонились от дороги, чтобы отдохнуть. «Кто архиепископ и где он?» – спрашивает герцог Бургундский грозным голосом. Ему показывают того, кто держался на коне с бесстрастным лицом. То был знаменитый Ансельм, примас Кентерберийский.

Эд бросает на него мало обнадеживающий взгляд, затем вдруг, смутившись и опустив голову, краснеет, не зная, что сказать. Тогда архиепископ: «Позвольте мне, герцог-сеньор, обнять вас». Герцог не может не ответить: «Предлагаю вам, сеньор, не только лобзание мира, но и мои услуги, я радуюсь вашему прибытию». Они обнимаются; Ансельм узнает от герцога, почему он пустился в путь и как, изгнанный из Англии, вынужден отправиться в Рим. Эд, прощаясь с прелатом, приказывает одному из своих дворян защищать его во время всего проезда через Бургундию. Вернувшись домой, он рассказывает своим, что ему показалось, будто он увидел «лик ангела Господня».

Легенда ли это? Ее рассказывает очевидец, абсолютно достойный доверия. Если сцена и подверглась некоторой обработке, основа истории подлинна. Она доказывает, что в деле разбоя высшая феодальность весьма походила на мелкую. Тот же Эд, столь грозный для безобидных путешественников, позорно повернул спину со своей армией, охваченной паникой, в тот день, когда ему пришлось сразиться с маленьким сеньором из Боса, Гуго дю Пюизе, против которого король Франции Филипп I потребовал его помощи. Бургундская феодальность и ее глава интересны лишь с одной стороны, когда видишь их участвующими в экспедициях французского рыцарства против сарацин Испании и Португалии. Мы найдем их на этом поприще.

X. ГЕРЦОГИ АКВИТАНИИ[10]

Гильомы или Вильгельмы, короли центральной Франции, были государями величественной внешности. Их коронация, происходившая обыкновенно в Лиможе, стала в XII веке пышной церемонией, очень религиозного характера, почти королевским миропомазанием. Епископ Лиможский набрасывает на плечи нового герцога мантию из шелка, возлагает ему на голову золотой обруч, вручает герцогский меч, в то время как декан церкви Сент-Этьен прикрепляет ему шпоры и надевает на палец кольцо святой Валерии, драгоценную реликвию. Формула инвеституры знакомит нас с обязанностями, которые герцог должен исполнять по отношению к своему народу. Это те же обязательства, что налагаются на короля Капетинга: «Опоясываю тебя этим мечом во имя Того, Кто есть Господь господствующих, дабы ты осуществлял власть правосудия, разрушал беззаконие, защищал святую Церковь и ее верных; дабы ты ненавидел и истреблял неверных и врагов Христовых, защищал вдову и сироту, восстанавливал разрушенное, сохранял то, что осталось стоять, и наказывал злых».

На этой линии великих пуатевинских сеньоров две фигуры выделяются рельефно: герцогов Гильома V и Гильома VIII, основавших величие дома.

ГИЛЬОМ V.

Сын Гильома Железной Руки, современник короля Роберта и Фулька Нерры, Гильом V (990–1020) по некоторым сторонам похож на всех феодальных государей своего времени. Он любит строить церкви, давать деньги или земли аббатствам и даже иностранным монастырям; те Бургундии и Италии получили долю его щедрот. Никто более не чтил Клюни: он поспешил вызвать в Аквитанию святого аббата Одилона и всеми силами содействовал ему в великом деле монастырской реформы. Неутомимый паломник, он едва ли проводит год, не отправляясь в путь в Рим или к Сантьяго, – религиозные перемещения, в которых политика находила свой расчет. Восторженный портрет, который рисует с него хронист Адемар Шабанский, подошел бы скорее монаху, чем высшему барону. Очень ученый, он проводит часть ночей за чтением и трудится над созданием библиотеки. Кнут Великий, король Англии и Дании, знавший его слабость к книгам, послал ему великолепную рукопись золотыми буквами, украшенную миниатюрами с изображениями самых знаменитых святых. Герцог Аквитании любит окружать себя писателями и учеными. Он дает аббатство Сен-Максан философу Реналу и сокровищницу Сент-Илер-де-Пуатье знаменитому Фульберту Шартрскому. Ученость не заставляет его, впрочем, забывать обязанности государя. Он пристально следит за своими вассалами, держит их в строгости, вмешивается в их дела, судит их интересы и ревниво осуществляет малейшие прерогативы своего титула. Его бесспорный авторитет позволил ему созвать соборы в Пуатье и Шарру для декретирования всеобщего мира. «Никто, – говорит Адемар Шабанский, – не смел поднять на него руку».

Его независимость по отношению к королевской власти Капетингов абсолютна. Он иногда титулует себя в своих дипломах «герцог всей монархии Аквитании». Он не забывает, однако, что он племянник Аделаиды, жены Гуго Капета, и что в кризис, вызванный его восшествием в герцогство, королевская армия пришла защитить его от покушений опасного вассала, Альдебера Перигорского. Король Роберт оказывает ему живую дружбу. В 1010 году, когда по всему миру распространился слух, что глава Иоанна Крестителя была обнаружена в Анжели, Король, Королева и весь двор перебрались в Аквитанию, где Гильом принял их великолепно. Эта большая привязанность охладела немного позже, когда Король и вассал оказались в конфликте по поводу назначения епископа Лиможа.

Герцог Аквитании не допускал уже даже этой смутной и общей власти, которую Капетинг еще претендовал сохранять над церквами Юга Франции. Не рискуя открытой борьбой, он дошел до того, что стал поощрять против государя враждебные действия графа Блуа и формально проявил свое противодействие, когда увидел, что Роберт заранее сопричисляет своего сына Генриха к осуществлению королевской власти. Он чувствовал себя равным королю Франции. Разве он не был в прямых отношениях со всеми иностранными государями? Император Генрих II, король Кастилии Альфонс, король Наварры Санчо, король Англии Кнут обменивались с ним послами и подарками.

Он сам поверил, что находится на грани прибавления королевской короны к герцогской, когда итальянские князья в 1024 году пришли просить короля у французской феодальности. Выше видели, как граф Блуа Эд II бросился очертя голову по этому опасному следу, в конце которого его ожидали поражение и смерть. Гильом V не был авантюристом; он продвигался лишь с осторожностью и сначала принял корону Италии только для своего сына. Однако, сильно прельщенный, он не жалеет ни денег, ни хлопот, пытается снискать поддержку французского двора, обещая королю Роберту «тысячу ливров и сто драгоценных одежд для него, пятьсот ливров для королевы Констанции», не упускает ничего, чтобы привлечь на свою сторону ломбардских епископов, и сам спускается в Италию. Но он очень скоро замечает, что итальянцы хотят французского принца лишь для того, чтобы сделать его своим пленником; он легко отказывается от своих иллюзий и возвращается во Францию, счастливый выбраться из этой западни.

ГИЛЬОМ VIII ИЛИ ГИ-ЖОФФРУА.

Некоторые историки называют его «Гильом Великий»; быть может, лучше было бы оставить эту честь за его вторым сыном, Гильомом VIII или Ги-Жоффруа (1058–1086), политиком предусмотрительным и тонким, воином первого порядка и всегда удачливым завоевателем. Этот, быть может, менее покровительствовал ученым и монахам, но лучше удалось ему упрочить и развить сеньорию, главой которой он был. Внутри своего фьефа он сумел заставить уважать себя вассалов. Страшная месть, которую он извлек из мятежа Люсона, показала, сколь опасно было пытаться выскользнуть из-под его ига. В 1060 году он осаждает сеньора Люзиньяна, который убит при защите своей крепости. В 1082 году он блокирует виконта Лиможа Адемара III в его городе и заставляет его бессильно присутствовать при пожаре его домов и церквей. Временный упадок анжуйской мощи позволяет ему отомстить за поражения Аквитании и окончательно изгнать графов Анжу из Сентонжа. Он даже осмеливается перейти в наступление против преемников Жоффруа Мартеля и сжигает замок Сомюр (1069). Десять лет спустя, спровоцированный нападением графа Тулузы, он вступает в Лангедок и, если верить единственному свидетелю, захватывает Тулузу, чтобы вскоре возвратить ее побежденному врагу. Наконец, уже в середине XI века он осуществляет самое важное из всех своих присоединений – герцогства Гаскони, что добавляло Бордо к Пуатье и отодвигало Аквитанию до Пиренеев.

ГЕРЦОГИ ГАСКОНСКИЕ.

Главы гасконского народа, почти все по имени Санчо, Гарсия или Гильом, происходили от Гарсии Санчо, который появляется в 904 году и чье происхождение не установлено. Нет феодальных князей, менее известных. Их род угас в 1032 году, и до конца XI века хроники юго-западной Франции, весьма малочисленные, отчаянно скудны. Видно лишь, что интересы и удовольствия этих герцогов увлекают их гораздо менее в сторону Гаронны, чем в сторону Пиренеев и Испании. Последний, Санчо-Гильом, кажется, и не подозревает, что его герцогство – фьеф королевства Капетингов. Подлинный испанский принц, он постоянный гость короля Наварры Санчо Великого, подписывает свои дипломы и сражается с ним против сарацин. Едва ли указание года правления Капетинга напоминает время от времени, что герцоги гасконские принадлежат к великой французской феодальности. Они сами имеют все основания называть свое герцогство «королевством». Их связи с Испанией были столь тесны, что браки и наследования могли бы точно так же привести к присоединению Гаскони к королевствам Наварры или Арагона.

ЗАВОЕВАНИЕ ГАСКОНИ ГИ-ЖОФФРУА.

Случайность пожелала, чтобы сестра последнего герцога, умершего бездетным, была принцессой дома Пуатье. Герцоги Аквитании предъявили права на наследство и победно боролись, чтобы сохранить его, против гасконских боковых родственников. Один из последних, Бернар II, граф Арманьяка, был окончательно лишен владений завоевателем Ги-Жоффруа (1070).

Аквитания охватывает отныне территорию, примерно равную трети сегодняшней Франции. Это ее герцог – истинный король Франции. Папа Григорий VII обращается к нему, когда задумывает бросить на Восток, для помощи византийской империи, угрожаемой турецкими ордами, часть военных сил латинского христианства. Этот великий проект не был осуществлен, но герцог Аквитании сам вел священную войну в Испании, где прославился взятием Барбастро.

Ги-Жоффруа пожелал быть погребенным, в монашеском облачении, в великой базилике Монтьернёф в Пуатье, которую он основал. Крест, лоскутья одежды и башмаков, скелет крепкого сложения и высокого роста – вот что нашли в 1822 году те, кто вскрыл внутренность каменного саркофага, где герцог Аквитании покоился более семисот лет.

XI. ГРАФЫ ТУЛУЗСКИЕ И БАРСЕЛОНСКИЕ[11]

Господствуя от Луары до Пиренеев и от Алье до Океана, династия Пуатье, казалось, мало что должна была сделать для восстановления древнего аквитанского королевства. Ей оставалось лишь взять Лангедок. Но Тулуза оказалась непримиримой, и Юг продолжал быть разделенным.

ГРАФЫ ТУЛУЗСКИЕ.

Нам нечего сказать о тулузских графах XI века, тех, что жили до Крестового похода: они проходят перед историей, бесцветные и невыразительные тени, с единственной заслугой сохранения своего фьефа и продолжения своего рода. Предшественники Раймунда Сен-Жильского, Гильом Тайлефер III (951–1037), Понс (1037–1061) и Гильом IV (1061–1093) известны лишь по актам дарений. Вынужденные уступить титул герцога Аквитании графам Пуатье, феодальные главы Лангедока вознаграждают себя, титулуясь маркизами Готии, затем, когда этот термин вышел из употребления, – герцогами Нарбонны и пфальцграфами. Звания весьма пышные для власти столь ограниченной.

Единственный прогресс дома Тулузы в XI веке – присоединение части Прованса (1037). Остановленная на западе и севере мощью герцогов Аквитании, она не могла ничего завоевать во французской стране. Ей пришлось расширяться за Роной, в королевстве Арль, за счет германской империи. Но тулузцы не извлекли из этого расширения всей выгоды, которая им причиталась. Их династия соблюдала с чрезмерной строгостью закон о разделе земли между наследниками мужского пола. Фьеф обычно делился. Старшему – Тулузен и Верхний Лангедок; младшему – Руэрг, Нижний Лангедок и Прованс. И еще им не повезло встретить в этой последней стране соперничающие притязания государя Каталонии и Руссильона.