История Каролингов

Самое славное военное дело в жизни Карла – битва при Пуатье, которая произошла в 732 году и принесла ему прозвище Мартелл. Возможно, ее масштабы преувеличены; но нельзя слишком высоко оценить ее результаты. Западная Европа находилась под угрозой ига сарацин; уже вся Испания была им подчинена; они перешли Пиренеи, овладели Нарбонной и покорили всю вестготскую Септиманию; затем они взяли Ним и Каркассон, продвинулись через Бургундию до Отёна; наконец, они только что разграбили Бордо; они опустошали Перигор, Сентонж, Ангумуа, Пуату; их несметные банды рыскали во всех направлениях по равнинам и горам, не встречая ни малейшего сопротивления. Подобие армии, которое Эд пытался им противопоставить, было так разбито на Гаронне, что даже остатки ее исчезли и растворились в массе объятых ужасом народонаселений. Настал момент, когда Галлия должна была испытать ту же участь, что и Испания; конец цивилизации и христианству, если бы доблестный вождь австразийцев не оказался там, чтобы их спасти.

С этим огромным интересом христианства и цивилизации был связан уже сам по себе великий интерес восстановления монархии. Карлу посчастливилось обеспечить триумф и тому и другому. Собрав все силы франков, он выступил в поход около середины сентября. По всей вероятности, он перешел Луару в Орлеане [38]. Абд-ар-Рахман, предводитель сарацин, был под стенами или в окрестностях Тура, когда узнал, что франки быстро приближаются. Не счел нужным ждать их в этой позиции, говорит г-н Фориель, он тотчас снял лагерь и отступил к окрестностям Пуатье, преследуемый по пятам врагом, который искал его. Франки не замедлили появиться. Две армии сошлись с неким смешением любопытства и беспокойства, вполне естественным между столь разными народами. Впервые франки и арабы оказались лицом к лицу на поле битвы; последние до сих пор не видели армии в столь прекрасном строю, столь плотной в своих рядах, столь внушительной, стольких воинов столь высокого роста, украшенных столь богатыми портупеями, покрытых столь крепкими кольчугами, со щитами столь блестящими и так похожими выстроенными рядами на железные стены [39]. Абд-ар-Рахман и Карл простояли целую неделю, в лагере или в боевом порядке, друг против друга, ограничиваясь угрозами, уловками, стычками; но на седьмой или восьмой день завязалось общее и решительное сражение. Оно длилось целый день; шансы боя колебались между двумя сторонами вплоть до приближения вечера. Тогда один из корпусов франков проник во вражеский лагерь; там произошла кровавая схватка, где Абд-ар-Рахман был убит вместе со многими своими людьми. Это обстоятельство решило исход битвы. Ночь опустилась, и на следующий день на горизонте не было ни одного араба; все бежали в величайшей тишине, бросив основную часть своей добычи.

Легко понять, что не одной битвы было достаточно, чтобы восстановить франкскую монархию в ее границах; потребовалось много других экспедиций как против сарацин, так и против узурпаторов южных областей, часто с ними союзных. Таковы были кампании 733 и 736 годов в Бургундии и Провансе, кампания 737 года против сарацин из Авиньона и Нарбонны и даже кампания 739 года против герцога Мавронта, союзника сарацин [40].

Впрочем, Карл Мартелл провел всю свою жизнь в лагерях, среди своих солдат; он вел войну в течение двадцати семи лет. Слава его оружия принадлежит почти целиком Бельгии, не только из-за национальности героя, который был по существу бельгийцем, но еще и потому, что именно с детьми Австразии он совершал все свои экспедиции.

Г-н Гизо дал справедливую оценку особенностям, которые в военном отношении отличали франков-австразийцев от франков-нейстрийцев: Всякий, – говорит он, – кто с некоторым вниманием будет наблюдать распределение франков на галльской территории с шестого по восьмой век, будет поражен значительным различием между положением франков Австразии, размещенных на берегах Рейна, Мозеля, Мааса, и положением франков Нейстрии, пересаженных в центр, запад и юг Галлии. Первые были, вероятно, более многочисленны и, несомненно, гораздо менее рассеяны. Они еще держались за ту почву, откуда германцы черпали, так сказать, подобно Антею от земли, свою силу и свою плодовитость. Один Рейн отделял их от древней Германии; они жили в постоянных, враждебных или мирных отношениях с германскими, и отчасти франкскими, народностями, которые населяли правый берег… Именно из Австразии исходят прежде всего банды воинов, которых видят в течение шестого и седьмого веков все еще распространяющимися либо в Италии, либо на юге Галлии, чтобы предаваться там жизни набегов и грабежей, и, однако, именно в Австразии находятся наиболее замечательные памятники перехода франков к состоянию собственников; именно на берегах Рейна, Мозеля и Мааса находятся самые древние, самые крепкие из тех жилищ, которые стали замками; так что австразийское общество представляет собой самое полное, самое верное изображение древних нравов и нового положения франков; именно там встречается меньше всего чуждых, романских элементов; именно там соединяются и проявляются с наибольшей энергией дух завоевания и дух землевладения, интересы собственника и интересы воина [41].

Спрашивали себя, какими средствами мог пользоваться Карл Мартелл, чтобы покрывать расходы стольких войн и награждать своих боевых товарищей, которые к своим воинским инстинктам присоединяли инстинкт приобретательства. Выплата жалованья едва ли удовлетворила бы их, когда нравы позволяли видеть в военных экспедициях случай обогатиться. Каков же был его секрет, чтобы непрестанно набирать и привязывать к себе армию, всегда готовую сражаться? Согласно общему мнению, основанному на древнем предании, славный майордом трех королевств грабил церкви. Это предание берет начало в вымысле, изобретенном в середине девятого века. Рассказывали, что епископ Орлеанский Эвхерий (чьи мятежи Карл Мартелл наказал), видел его в аду, где тот претерпевал ужасные муки за отнятие их имущества у церквей и монастырей; что прелат рассказал свое видение другим епископам; что после этого открыли саркофаг Карла, но вместо того, чтобы найти там его тело, увидели, как из почерневшего гроба вылетел дракон. Давно уже разоблачили это измышление: что было тем легче, что Эвхерий умер в 738 году, за три года до Карла Мартелла. Что же до вопроса, грабил ли Карл церкви в пользу своих боевых товарищей, он был решен отрицательно болландистами, автором «Галлии христианской», Баронием и многими другими. Это не помешало историкам продолжать изображать Карла Мартелла в тех же красках, как это делает еще в 1861 году г-н Анри Мартен, знаменитый автора истории Франции, неоднократно удостоенной премий Института.

Вопрос был специально рассмотрен в 1806 году бельгийским историком Рапсэ в его «Защите Карла Мартелла против обвинения в узурпации церковных имуществ и, в частности, десятин» [42]. Хотя Рапсэ не исчерпал тему, он тем не менее сумел доказать, что предание не имеет оснований. После него историки и правоведы, самые знаменитые в Германии, подвергли этот предмет очень обширному и строгому критическому рассмотрению. Наряду с господами Ротом [43], Даниэльсом [44] и Вайтцем [45], справедливо упомянуть, во Франции, г-на Бёньо, который представил в Институт очень ученый мемуар по этому вопросу [46]. Эти писатели не согласны между собой по всем пунктам. Никто не допускает, что Карл Мартелл предпринял секуляризацию церковных имуществ; большинство также оспаривают, что он узурпировал имущества такого рода; однако господа Даниэльс и Вайтц придерживаются мнения, что он распоряжался ими различными способами для награждения своих воинов, не отнимая, тем не менее, собственности у церквей. Когда рассматриваешь род ресурсов, которые Карл Мартелл мог посвятить этому употреблению, естественно думать, что он должен был позволять им самый широкий грабеж во вражеских странах; этот способ награды был самым непосредственным; а так как грабеж распространялся на церкви и монастыри, то нельзя отрицать, что Церковь должна была понести очень большие потери. Во-вторых, Карл Мартелл не мог не совершить в пользу своих верных то, что называют актами щедрости, то есть дарений недвижимой собственности или уступок пользования узуфруктом, называемых бенефициями. Где он находил имущества, чтобы так распоряжаться? Это не могло быть ни в королевском фиске, который был истощен, ни в его собственном патримонии, которого бы не хватило; вероятно, в конфискациях. Действительно, конфискация – это наказание, которое должны были претерпеть несколько епископов и аббатов, восставших против Карла, например архиепископ Реймсский и епископ Орлеанский, этот Эвхерий, о котором мы только что говорили. Карл Мартелл лишал их их кафедр, которые он передавал боевым товарищам, не имевшим от духовного звания ничего, кроме тонзуры. Таков был знаменитый Милон, свирепый воин, одновременно архиепископ Реймса и Трира, которого видят еще в этом положении при сыновьях Карла Мартелла.

Подобно меровингским королям, майордомы присвоили себе, справедливо или нет, привилегию назначать на епископские кафедры и на другие церковные должности, едва ли можно сомневаться, что не один воин получал подобные бенефиции, без возможности, однако, передавать их своим наследникам. Известно также, что Карл Мартелл давал территории нескольким из своих боевых товарищей в завоеванных странах, например, в Бургундии и в Провансе. Но все эти виды актов щедрости, число которых, естественно, было ограничено, должны были едва хватать, чтобы наградить выдающихся воинов, которые вели и командовали войсковыми соединениями. Нужны были еще награды для простых людей войны. Где найти ресурсы, необходимые для этого? Здесь проблема становится более трудной для разрешения.

Кажется, что Карл мог обязать епископов и аббатов давать своим солдатам земельные участки в виде прекария; но делал ли он это на самом деле? До нас не дошло ни одного акта, который это доказывает, равно как не известно акта, который удостоверял бы дарение земли в ущерб какой-либо религиозной корпорации. Однако, если принять во внимание, что контракты на прекарий были маловажны и что эти уступки были необходимо временными или пожизненными, не следует удивляться скудости документов, которые к ним относятся [47]. Есть основания полагать, тем не менее, что при Карле Мартелле должно было довольно часто случаться, что церковные имущества уступались в прекарий военным. Действительно, говорится во втором капитулярии Лептина от 743 года, что князья удержат на некоторое время церковные имущества в прекарном владении, для нужд армии [48]. Это доказывает, что во времена Карломана, который подписал этот акт, люди войны имели церковные имущества в прекарии и что они владели ими уже до смерти Карла Мартелла. Однако это мнение не является общим для всех авторов. Г-н Рот, среди прочих, думает, что Пепин и Карломан – первые, кто сделал подобные раздачи церковных имуществ, и что при Карле Мартелле этого не было [49]. Г-н Вайтц, который цитирует довольно большое число мест, в которых говорится, что Церковь потеряла много своего имущества при Карле Мартелле, как нам кажется, прав, когда утверждает, что Карл благоприятствовал своим воинам в ущерб Церкви [50].

Однако достоверно, что не было ни экспроприации, ни собственно секуляризации; Церковь была лишена части своих имуществ либо средствами, бывшими в употреблении со времен вторжения франков: грабежом во вражеской стране, конфискацией имуществ мятежников, наконец, завоеванием, либо актами прекария, исходившими от самих епископов и аббатов. Поэтому нельзя сказать, что Карл был автором первых секуляризаций церковных имуществ; не было новшеств в этом отношении при его правлении.

Вне сомнения то, что Карл Мартелл вовсе не был врагом Церкви или религии. Г-н Бёньо, среди прочих, собрал многочисленные элементы доказательств, чтобы продемонстрировать, что он благоприятствовал, когда мог, церковным интересам; что папы признавали это открыто; что даже, впоследствии, они умоляли Карла быть защитником святого престола против лангобардов. Г-н Анри Мартен утверждает, что Карл Мартелл благоприятствовал церквям в Австразии и грабил их в галло-римских областях Нейстрии; но это мнение имеет основание лишь в ненависти автора ко всему германскому.

Говорили также, что Карл Мартелл был основателем феодализма. Это вопрос величайшего интереса. Мы думаем, что его следует сформулировать в этих терминах: Началась ли собственно феодальная вассальность при Карле Мартелле? Известно, что феод состоял в пожаловании земли или всякого иного имущества, сделанном свободному человеку, с обязанностью несения военной службы, соблюдения верности и принесения оммажа и т.д. Основа феодальной вассальности была, таким образом, пожалованием владения; это то, что правоведы называют реальным, а не личным основанием [51]. В силу факта инвеституры, которую он получил, вассал был обязан к феодальным повинностям. Что составляло феод, так это сочетание рекомендации, посредством которой рекомендованный становился вассом или вассалом своего сеньора, и пожалования бенефиция, то есть права пользования землей или каким-либо имуществом; но это пожалование было conditio sine qua non вассальности, установленной актом commendatio, то есть клятвой и данным словом быть верным и послушным своему господину. До Карла Мартелла, как мы сказали выше, можно было быть вассалом либо короля, либо какого-либо сеньора, не получив бенефиция, и службы не обязательно были военными. Можно было также иметь бенефиций, не будучи вассалом собственника земли. Наконец, можно было быть одновременно и вассалом и бенефициарием, без того чтобы это двойное отношение делало несение службы зависимым от владения бенефицием. Столетие спустя встречается лишь феод, как мы его только что описали.

Произошел ли переход от древнего режима к режиму собственно феода при Карле Мартелле и по его действию, или же Карл Мартелл лишь подготовил этот переход? Господа Рот, Даниэльс, Вайтц, Цёпфль и другие рассматривали этот вопрос. Первый думает, что превращение личной вассальности в феод произошло лишь при Карле Великом и им самим [52]: это новое право, которое он установил. Многочисленные пожалования (в частности, церковных имуществ), сделанные Карлом Мартеллом, были, по мнению этого автора, лишь наградами за оказанные услуги. Слово beneficium в актах той эпохи отнюдь не имеет, как при Карле Великом, значения феода. Г-н Вайтц того же мнения [53]; г-н Даниэльс также, за исключением того, что он видит в уступках земель, сделанных Карлом Мартеллом его воинам, которые уже были его вассалами, начало феода последующих времен [54]: ибо эти получатели могли быть, несомненно, лишены своих бенефициев за акты неверности, совершенные по отношению к их господину и сеньору. Эта оценка кажется нам основанной на фактах; мы думаем, в итоге, что многочисленные пожалования бенефициев воинам постепенно привели к введению собственно феодального режима, но что последний, тем не менее, принадлежит к менее древней эпохе.

§ 3. КАРЛОМАН И ПЕПИН КОРОТКИЙ.

Карл Мартелл, после смерти Теодориха IV (737), оставил империю франков без короля. Приближаясь к концу, он разделил ее между своими двумя сыновьями, Карломаном и Пепином, прозванным Коротким, оба – от его первого брака. Он оставил Грифону, сыну Сванехильды, лишь разбросанные территории в государствах его братьев. Карломан получил Австразию, включая Тюрингию и Швабию, где, однако, был особый герцог. Пепин получил Нейстрию, Бургундию и Прованс [55]. В этом разделе не упоминаются ни Бавария, ни Аквитания: эти страны управлялись независимыми герцогами, подчиненными лишь сюзеренитету короля. Когда не было короля, они любили считать себя свободными от всяких уз по отношению к франкам; но де-факто они должны были склониться под властью Карла Мартелла. Это было еще одной причиной тому, что после его смерти они захотели освободиться от верховенства его сыновей. Вступив в союз между собой, они могли надеяться быть сильнее майордомов, которые, вынужденные разделить армию на две части, не казались им способными успешно сражаться с ними. Мать Грифона договорилась о союзе между герцогами Гуноальдом Аквитанским и Одилоном Баварским: но два брата, Карломан и Пепин, расстроили эту интригу, оставаясь едиными и избегая разделять свои силы. Известны мятеж и неудача Грифона. Город Лан, в котором он укрепился со Сванехильдой и своими приверженцами, был осажден и вынужден капитулировать. Сванехильду заточили в монастырь Шель, а Грифона – в Norum Castellum, которым, должно быть, был Шевремон или Шатонёф на Амблеве [56]. После этой экспедиции Карломан и Пепин двинулись в Аквитанию; перейдя Луару, они опустошили страну до самых стен Буржа и захватили несколько крепостей. Герцог Гуноальд, который принес клятву Карлу и его сыновьям, бежал при их приближении.

В разгар этих событий мы видим возникновение, как явление в истории, нового меровингского короля под именем Хильдерика III. Правда ли, как думали, что эта временная реставрация была делом сыновей Карла Мартелла, и что они сами, чтобы лишить герцогов всякого повода к мятежу, сочли полезным воскресить меровингскую династию? Исторические данные кажутся недостаточными, чтобы решить этот вопрос. Однако г-н Кервин де Леттенхове опубликовал в «Бюллетене Академии» фрагмент текста восьмого или девятого века, в котором говорится, что касательно Нейстрии, после смерти Карла Мартелла власть там оспаривалась толпой мелких тиранов, и чтобы положить конец этой анархии, франки извлекли из монастыря клирика, которого избрали королем под именем Хильдерика; что тем не менее франкская знать, некогда столь славная, впала в полный упадок, когда сыновья Карла Мартелла предприняли поднять ее и выступили с армией против Гуноальда, герцога Аквитании [57]. Этот рассказ не лишен правдоподобия; он объясняет естественным образом воцарение короля Хильдерика III. С 737 года не было более короля ни в Нейстрии, ни в Австразии. Маловероятно, что в 749 году сыновья Карла сами осуществили реставрацию Меровингов. Эта реставрация, скорее, кажется, была сделана нейстрийцами, из ненависти к франкам Австразии и майордомам из семьи Пепинидов. Целью легитимистов того времени должно было быть царствовать под именем этого бедного клирика, которого они извлекли из монастыря, и удалить австразийцев, чье преобладание не могло не задевать их. Эта цель не была достигнута, потому что Гуноальд, который встал во главе партии, не обладал качествами, необходимыми для успеха в таком предприятии.

Когда Карломан и Пепин восстановили порядок и добились признания своей власти в Нейстрии, позволив при этом короновать короля Хильдерика III [58], они соединили свои войска и двинулись в Баварию. Герцог баварцев приготовился к войне, заключив союзы с Теобальдом, герцогом швабов по узурпации [59], с саксами и даже со славянскими народами. Две армии встретились на Лехе и несколько дней наблюдали друг за друга; их разделяла река. Но наконец франки находят брод; они обрушиваются с половиной своих войск на союзников, полностью разбивают их и принимаются разорять страну. Однако вторжение саксов и новое восстание Гуноальда вынуждают их отступить. Сначала они отбрасывают саксов, и весной следующего года (744) выступают против Гуноальда. Тот, не давая сражения, спешит покориться и вновь признает сюзеренитет франков. Но в 745 году он снова восстал, и после новой неудачи удалился в монастырь на острове Ре, чтобы искупить братоубийство, в котором был виновен. Герцогство было оставлено его сыну Вайфре.

Пока Карломан и Пепин были в Аквитании, в 744 году, вновь произошло враждебное движение со стороны герцогов Баварии и Швабии, союзных с саксами; но, закончив экспедицию в Аквитанию, франкские князья обращают свое оружие против них; Карломан разбивает швабов; Пепин – баварцев; саксы видят себя отброшенными в свои пределы. Затем восстанавливается мир, и герцогство Швабия возвращается Теобальду; но тот, подстрекаемый Одилоном, возобновляет враждебные действия в 745 году, напав на Эльзас. Это предприятие не имело иного результата, кроме как привлечь на Швабию все силы и месть Карломана. Он созвал герцога Швабии с его леудами на плацитум в Каннштадт, близ Штутгарта, в 746 году. Это была граница герцогства. Хронисты сообщают, что франки окружили их и взяли в плен без единого удара. Карломан велел казнить вождей швабов и, возможно, самого герцога [60].

После этой операции Карломан отказался от политической и военной жизни; он принял решение удалиться от мира в 747 году. Согласовав со своим сыном Дрогоном, он сложил власть в руки своего младшего брата и отправился в Италию, унося богатые подарки. Сначала он поступил как монах в монастырь Соракте близ Рима, а затем стал аббатом в монастыре Монте-Кассино.

Первым действием Пепина, оставшегося единственным майордомом, было освобождение своего брата Грифона, который с шести лет содержался в крепости. Он хотел обращаться с ним великодушно, не деля, однако, с ним власти. Но Грифон не отказался от своих честолюбивых замыслов: пока Пепин присутствовал на Мартовском поле в Дюрене, он неожиданно покинул двор своего брата, перешел Рейн и призвал к себе всех недовольных, чтобы составить из них армию. Пепин не дал ему времени осуществить свой проект. Он преследовал его до самой земли саксов, которые не смогли противостоять оружию франков. Тогда Грифон искал убежища в Баварии. Герцог Одилон, умерший, оставил малолетнего сына по имени Тассилон. Под предлогом осуществления опеки над этим ребенком, своим племянником, Грифон обосновался в этой стране. Ему удалось заключить союз с Лантфридом II, герцогом швабов; но Пепин вскоре победил его и взял в плен. Он увел его с собой и, вместо того чтобы наказать, дал ему в апанаж Ле-Ман с двенадцатью графствами.

Это была последняя война, которую Пепину пришлось вести. Затем наступили два года мира, 750 и 751, после которых майордом окончательно упразднил фиктивную королевскую власть Меровингов и сам взошел на трон.

Теперь, когда мы проследили ход событий и изложили главные факты, нам остается представить размышления, которые они вызывают. Нам предстоит прежде всего исследовать, каковы были причины возвышения майордомов из семьи Пепинидов. Этот важный вопрос рассматривался либо специально, либо поверхностно всеми историками, занимавшимися этой эпохой. Наиболее обширной работой является исторический мемуар, который мы уже цитировали, отца Лесбруссара о причинах усиления семьи Пепинидов, опубликованный в 1-м томе новых Мемуаров Академии Брюсселя.

Обычно приписывают величие этого дома удачным интригам его глав и слабости королей, которых история заклеймила эпитетом «ленивых». Это малоудовлетворительный способ разрешить столь сложную проблему. Потребовалось стечение нескольких причин, чтобы Пепиниды были поставлены на место меровингской династии. Их можно различать как причины личные и внеличные; но часто они смешиваются. И прежде всего, каково было, в начале седьмого века, моральное и политическое состояние народов, объединенных под скипетром Меровингов? Бесспорно, самое несчастное, самое отвратительное. С одной стороны, свободные люди и землевладельцы стремились к абсолютной независимости, либо чтобы удовлетворить свою ненасытную жажду богатства и власти, либо чтобы осуществить свои личные мщения и акты варварского насилия, к которым они были приучены. К их природной грубости, национальной, так сказать, присоединялась, особенно в Нейстрии, порча нравов, отражение галло-римской цивилизации, на которую христианство имело мало влияния. С другой стороны, королевская власть не имела силы поддерживать общественный порядок и водворять справедливость. Королевская власть была или абсолютно ничтожной, когда она оказывалась, как это так часто случалось, в руках малолетнего, даже несовершеннолетнего принца, или зависимой от воли сеньоров, сгруппированных во фракции, более или менее враждебные главе государства. Короли нуждались в великих [сеньорах] больше, чем те нуждались в королях, особенно в семейных войнах, столь частых между правящими домами Нейстрии и Австразии. Чаще всего король должен был отдавать ведение дел своему первому министру или подчиняться его воле, если тот был сильнее его способностями и умом. Этим объясняется власть, которую осуществляли, например, в Австразии, Гримоальд, сын Пепина Ланденского, в Нейстрии – Эброин, которого историки изображают как самого непреклонного из деспотов.

Можно сказать без преувеличения, что от Фредегонды и Брунгильды до битвы при Тертри политическое состояние франкской конфедерации было анархией. Немногие короли обладали качествами, необходимыми, чтобы положить ей конец, или имели лишь добрую волю; все были неспособны водворить порядок и установить достаточно сильное регулярное правительство, чтобы удержать честолюбие великих [сеньоров] в разумных пределах. Подобная задача могла быть исполнена только людьми выдающимися, значительными в глазах этих самых великих [сеньоров] и достаточно могущественными по авторитету своих должностей, чтобы обеспечить поддержание социального порядка и спасти три королевства от угрожавшего им распада. Этими людьми были два Пепина [61]. Они принадлежали по своим земельным богатствам к классу великих [сеньоров] и оптиматов; они были даже самыми уважаемыми среди них. Их положение майордомов давало им право осуществлять преобладающее влияние на управление страной и на правительство. Наконец, и это представляется нам решающим, возвышенность их характера и их личные заслуги давали им неотразимый перевес как над королями, так и над народами, включая даже их соперников. Эти выдающиеся качества поставили их выше всего, что было самого великого в трех королевствах, и превратили саму королевскую власть во власть чисто номинальную, не говоря уже о подчиненной.