Размен

Он обжёгся. Сгорел. Оставил после себя только пепел записок и дочь, которая шла по его следам.

Рината закрыла файл. Откинулась на спинку кресла, закрыла глаза.

Семьдесят один час. Семьдесят часов. Шестьдесят девять.

Время тянулось, как смола.

Первые сутки она провела в работе. Анализировала данные из архива, сравнивала с собственными находками, строила графики и диаграммы. Паттерн, который она обнаружила в современных образцах, прослеживался в записях тридцатилетней давности – та же структура, та же спираль, те же три измерения. Но ранние версии были проще, грубее, как первые слова ребёнка, который только учится говорить.

Эволюция. Развитие. Обучение.

Что-то в прошлом наблюдало за людьми, изучало их, подстраивало свой язык под их способность понимать. Три десятилетия терпеливой работы, тысячи сообщений, закодированных в изотопах камней – и всё это время никто не слушал.

Почти никто.

Отец слушал. Маркос, возможно, тоже. Кто ещё? Сколько их было – тех, кто заметил, кто понял, кто попытался ответить? И что с ними стало?

«Мы ждали. Теперь – ваша очередь решать».

Слова Маркоса – или того, чем он стал – не выходили из головы. Решать что? И что случится, если они решат неправильно?

Вторые сутки принесли бессонницу.

Рината лежала на узкой кушетке во временном кабинете – идти домой не хотелось, да и не было смысла – и смотрела в потолок. Тени ползли по белой поверхности, складываясь в узоры, которые она не могла прочитать. Или могла, но боялась.

В три часа ночи она сдалась, встала, включила компьютер. Проверила статус зонда – всё в норме, системы работают, до возврата сорок один час.

Она открыла почту. Сообщение от Сары: «Встреча с Линь перенесена на завтра. Она хочет видеть результаты эксперимента прежде, чем говорить».

Значит, Линь уже знает об эксперименте. Откуда? Сара не стала бы рассказывать без разрешения. Значит, кто-то другой – кто-то, кто следил за заявками, кто имел доступ к расписанию запусков.

Чен?

Рината нахмурилась. Директор программы должен был одобрять все эксперименты, но обычно это была формальность – подпись на документе, который он редко читал. Но этот эксперимент был её. Её имя в заявке, её обоснование, её методология. Если Чен обратил внимание…

Если Чен обратил внимание, значит, он следит. Значит, знает, что она ищет. Значит, время на исходе.

Она закрыла почту, открыла браузер. Набрала в поиске: «Виктор Чен хронообмен история».

Результаты были скудными. Официальная биография – родился в 2074, образование, карьера, должности. Никаких упоминаний о ранних годах программы, о проекте «Диалог», о Маркосе. Всё вычищено, стерилизовано, превращено в сухую справку.

Но в записях отца Чен упоминался постоянно. Как руководитель, как оппонент, как человек, который знал правду и выбрал молчать. «Чен сказал не отвлекаться на статистический шум». «Чен запретил дальнейшие эксперименты». «Чен вызвал на разговор. Знает о моих побочных исследованиях».

Он был там с самого начала. Он видел всё – и похоронил.

Почему?

Рината не знала ответа. Но собиралась узнать.

Третьи сутки были самыми длинными.

Она сидела в операторском зале с шести утра, хотя возврат был назначен на восемь. Техники косились на неё – женщина с тёмными кругами под глазами, в мятой одежде, неотрывно смотрящая на пустую камеру обмена. Они привыкли к чудакам-учёным, но Рината, похоже, установила новый стандарт странности.

Ей было всё равно.

Сара пришла в семь тридцать, принесла кофе и бутерброд, который Рината не тронула.

– Ты выглядишь ужасно, – сказала Сара.

– Ты уже говорила это.

– Повторяю для закрепления. Когда последний раз спала?

– Не помню.

– Это плохой ответ.

– Я знаю.

Они замолчали. Часы на стене отсчитывали минуты – медленно, издевательски медленно.

7:45. 7:50. 7:55.

– Внимание, – голос оператора. – Подготовка к приёму. Расчётное время обмена – восемь ноль ноль.

Камера обмена ожила. Внутри засветилось поле – сначала слабо, потом ярче, пока не стало невозможно смотреть напрямую. Рината прищурилась, но не отвела взгляд.

8:00.

Вспышка.

На платформе камеры материализовалось что-то тёмное, угловатое. Зонд.

– Обмен завершён, – сказал оператор. – Масса сбалансирована. Принимаем… – Он запнулся. – Что-то не так.

Рината подалась вперёд.

– Что?

– Корпус повреждён. Визуально – множественные деформации. Запускаю диагностику.

Она не стала ждать. Выбежала из зала наблюдения, спустилась по лестнице в камеру обмена. Сара крикнула что-то вслед, но Рината не слышала – в ушах шумела кровь, а глаза видели только зонд.

Он лежал на платформе, как выброшенный на берег кит. Титановый корпус, который должен был выдержать падение с километровой высоты, выглядел так, словно его сжевали и выплюнули. Вмятины, разрывы, странные борозды, похожие на следы когтей – или чего-то иного.

– Рината! – Сара нагнала её у входа в камеру. – Нельзя трогать без протокола…

– К чёрту протокол.

Она подошла к зонду, опустилась на колени. Вблизи повреждения выглядели ещё страннее. Не просто деформации – проникновения. Что-то вошло внутрь корпуса, раздвинув металл, как мягкую глину.

И вышло обратно.

– Камера, – прошептала Рината. – Мне нужна камера.

Она нашла отсек резервного питания – точнее, то, что от него осталось. Крышка была снята, но не сорвана – аккуратно отделена, словно её открыли руки хирурга. Внутри…

Внутри камера была на месте. Целая. Невредимая.

Рината вытащила её трясущимися руками. Экран светился зелёным – запись сохранена. Семьдесят два часа материала, сжатого в небольшой чип памяти.

– Что это? – спросила Сара, заглядывая через плечо.

– Ответ.

Они заперлись во временном кабинете Ринаты. Шторы задёрнуты, дверь на замке, телефоны выключены. Мир за стенами перестал существовать – остался только экран ноутбука и запись, которую Рината не решалась включить.

– Давай, – сказала Сара. – Оттягивать бессмысленно.

Рината кивнула. Нажала «воспроизведение».

Первые минуты – темнота. Зонд ещё внутри камеры обмена, камера не активирована. Потом – вспышка света, резкая смена кадра, и на экране появился мир.

Меловой период.

Рината видела фотографии, реконструкции, компьютерные модели – но это было другое. Реальность, запечатлённая напрямую, без фильтров и интерпретаций. Зелень, густая и влажная, не похожая ни на что современное. Небо – синее, но с оттенком, которого больше не существует. Воздух, почти видимый от влажности и насыщенности кислородом.

Зонд лежал на земле, камера смотрела вверх и в сторону. Рядом – папоротники высотой с человека, деревья с узловатыми стволами, что-то летающее на границе кадра – не птица, что-то с кожистыми крыльями и длинным хвостом.

– Боже мой, – прошептала Сара. – Это настоящее.

– Перемотай, – сказала Рината. Голос не слушался. – На конец записи. Последние… последние десять минут.

Сара потянулась к клавиатуре, но Рината её остановила.

– Нет. Я сама.

Она передвинула ползунок. Семьдесят один час, пятьдесят минут. Изображение прыгнуло, сменилось.

Ночь. Камера в инфракрасном режиме, мир окрашен оттенками серого и зелёного. Зонд по-прежнему на земле, но теперь вокруг него – движение. Что-то приближается со всех сторон, медленно, методично.

– Что это? – спросила Сара.

Рината не ответила. Смотрела.

Существа – если их можно было так назвать – выходили из темноты одно за другим. Не животные, не растения – что-то среднее, или что-то совсем иное. Колониальные структуры, похожие на кораллы, но подвижные. Металлический отблеск на поверхности, которая пульсировала, как живая кожа. Псевдоподии – десятки, сотни – тянулись к зонду, ощупывая его, изучая.

– Они его… осматривают, – прошептала Сара.

Это продолжалось несколько минут. Существа двигались вокруг зонда, как врачи вокруг пациента. Никакой агрессии, никакой спешки. Только методичное, неумолимое изучение.

А потом начался отсчёт возврата.

Зонд мигнул – индикаторы активации, подготовка к обмену. И существа… они отреагировали.

Одно из них – более крупное, более сложное – выдвинуло псевдоподию к корпусу. Тонкую, острую, похожую на хирургический инструмент. Она коснулась титана – и вошла внутрь.

– Невозможно, – выдохнула Сара. – Титановый сплав, толщина пять миллиметров…

– Смотри.

Псевдоподия погрузилась в металл, как нож в масло. Ни усилия, ни сопротивления. Просто – вошла. И начала работать.

Изображение сменилось. Камера зонда теперь смотрела изнутри – через трещину, которую расширяли извне. Темнота, звуки – скрежет, шорох, что-то похожее на шёпот, но не голоса. Потом – свет.

Они вскрывали корпус изнутри.

Псевдоподии появлялись одна за другой, входя через микротрещины, которые сами же создавали. Расширяли их, работая синхронно, как пальцы одной руки. Свет проникал внутрь, и камера записывала то, чего не должна была видеть ни одна человеческая технология.

Внутренности зонда. Микросхемы, датчики, провода. И среди них – псевдоподии, десятки щупальцев с металлическим блеском, которые работали с хирургической точностью.

Они извлекали компоненты.

Одну микросхему. Другую. Третью. Каждую – аккуратно, без повреждений соседних элементов. Изучали, поворачивая в невидимых пальцах, и откладывали в сторону. Никакой суеты. Никакой ошибки. Чистая, нечеловеческая эффективность.

– Они разбирают, – сказала Сара. Её голос звучал глухо, как из-под воды. – Они разбирают его, чтобы понять.

– Не просто понять, – ответила Рината. – Смотри на последовательность. Они знают, что важно. Процессор первым, потом память, потом датчики. Как будто…

– Как будто видели подобное раньше.

Запись продолжалась. Псевдоподии работали, не обращая внимания на камеру – или зная о ней и игнорируя. Семь секунд записи внутри корпуса, но каждая секунда длилась вечность.

И потом – последний кадр.

Одна из псевдоподий остановилась. Повернулась. На её конце появилось что-то, похожее на вздутие – или на глаз.

Не глаз. Рецептор.

Он смотрел прямо в камеру. Оценивал. Решал.

Изображение замерло на долю секунды – или это показалось? А потом – темнота. Запись оборвалась.

Рината и Сара сидели в тишине. Экран ноутбука светился чёрным, как окно в ночь.

– Они знали, – сказала Рината наконец. – Они знали о камере. И они позволили ей записать.

– Почему?

– Потому что хотели, чтобы мы увидели.

Она перемотала назад, к последнему кадру. Рецептор, смотрящий в объектив. Не враждебно, не любопытно – как-то иначе. Как смотрит учитель на ученика, который наконец задал правильный вопрос.

– Воспроизведи ещё раз, – попросила Сара.

Рината воспроизвела. И ещё раз. И ещё.

Она потеряла счёт просмотрам. Пять, десять, четырнадцать. Каждый раз замечала новые детали – ритм движения псевдоподий, порядок извлечения компонентов, угол, под которым рецептор смотрел в камеру. И каждый раз ощущение усиливалось.

Это не случайность. Это не природное явление. Это – система.

Разумная, сложная, древняя система, которая существовала в прошлом и ждала, пока люди до неё доберутся.

Привратники.

Слово возникло в голове само собой, и Рината поняла, что оно правильное. Они были не просто существами – они были стражами, хранителями, теми, кто стоял на границе между временами. И они решали, что пропустить, а что – нет.

– Мы должны показать это Линь, – сказала Сара. Её голос дрожал, но держался. – Это доказательство. Неопровержимое.

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Мы не знаем, кому можно доверять. Линь может быть связана с Ченом. Или с теми, кто стоит за ним.

– Тогда что ты предлагаешь?

Рината молчала, глядя на замерший кадр. Рецептор смотрел на неё, и ей казалось – безумие, конечно, чистое безумие – что он ждёт её ответа.

– Предлагаю идти дальше, – сказала она наконец. – У нас есть паттерн. У нас есть записи из архива. Теперь – видео. Это три точки. Три точки, которые складываются в линию. Осталось понять, куда она ведёт.

– Куда?

– К тому, кто говорит через камни. К тому, что ждёт нас на другом конце диалога.

Сара смотрела на неё долго, не мигая. Потом медленно кивнула.

– Линь, – сказала она. – Завтра. С видео или без – она должна увидеть данные из архива. Она работала с первыми обменами, она может знать что-то, чего нет в записях.

– Или она часть заговора.

– Или она единственный человек, который поможет нам понять, во что мы ввязались.

Рината закрыла крышку ноутбука. Экран погас, и комната погрузилась в полумрак.

– Ладно, – сказала она. – Завтра. Но сначала – я хочу посмотреть ещё раз. Одна.

Сара открыла рот, чтобы возразить, но передумала. Встала, подошла к двери.

– Не засиживайся допоздна, – сказала она. – Тебе нужен отдых.

– Я знаю.

– И постарайся не сойти с ума.

– Поздно.

Дверь закрылась. Рината осталась одна.

Она снова открыла ноутбук, запустила запись. Смотрела, как зонд падает в меловой период, как вокруг него собираются привратники, как они вскрывают его изнутри, изучают, разбирают. Смотрела на рецептор, который смотрел на неё.

И думала о том, что это значит.

Тридцать лет хронообмена. Тысячи зондов, образцов, экспериментов. И всё это время – они были там. Наблюдали. Ждали. Позволяли людям думать, что они контролируют процесс, что они хозяева времени.

Иллюзия.

Люди не открыли хронообмен – им позволили его открыть. Не построили машины времени – им показали, как их строить. Не изучали прошлое – их изучали из прошлого.

И теперь, когда кто-то наконец заметил, когда кто-то задал правильные вопросы – они ответили. Позволили камере записать. Позволили увидеть.

Приглашение? Предупреждение? Тест?

Рината не знала. Но собиралась узнать.

Она откинулась на спинку кресла, глядя на последний кадр записи. Рецептор смотрел в ответ – безразлично, терпеливо, как смотрит скала на волны, которые разбиваются о неё миллионы лет.

«Мы ждали», – подумала она. – «Теперь – ваша очередь решать».

Но решать что?

Ответ был где-то рядом. В записях отца, в протоколах проекта «Диалог», в паттерне, который развивался тридцать лет. Нужно было только собрать куски воедино.

Она сделает это. Найдёт ответы. Поймёт, чего хотят привратники.

И тогда – решит.

Рината заснула перед экраном, в неудобной позе, с головой на скрещённых руках. Ей снился сон – яркий, болезненно чёткий.

Она стояла в тёмном пространстве, без пола и потолка, без стен и горизонта. Вокруг – ничего, только темнота, густая и тяжёлая, как вода.

И она была не одна.

Они приближались со всех сторон – не видимые, но ощущаемые. Присутствие, древнее и огромное, как давление глубины на ныряльщика. Псевдоподии касались её – не тела, а чего-то внутри, чего-то, что она не могла назвать.

И голос. Не звук – вибрация, резонанс в костях и мыслях.

«Ты видела».

– Да, – ответила она, не открывая рта.

«Ты поняла».

– Нет. Не до конца.

Пауза. Темнота пульсировала вокруг неё, как сердцебиение чего-то неизмеримо большого.

«Мы ждали. Теперь – решение близко».

– Чьё решение? Наше или ваше?

«Есть только одно решение. Всегда было одно».

Рината хотела спросить больше – что за решение, почему они ждали, чего хотят – но темнота начала расступаться, и она почувствовала, как её тянет назад, вверх, прочь.

Последнее ощущение – прикосновение. Псевдоподия касается её лба, оставляет след, который горит, как ледяной ожог.

И слова, последние слова, звучащие эхом в пустеющем сознании:

«Мы знаем тебя. Мы ждали тебя. Теперь – говори».

Рината проснулась рывком, с криком, застрявшим в горле.

За окном – которого не было в комнате – всё ещё была ночь. Она в кабинете, одна, экран ноутбука мерцает в спящем режиме.

Сон. Просто сон, порождённый усталостью и стрессом.

Но на лбу, там, где во сне её коснулась псевдоподия, пульсировала тупая боль.

Рината подняла руку, потрогала. Кожа была горячей, слегка припухшей.

Как после ожога.

Глава 5: Тревога

Виктор Чен узнал о зонде в семь сорок три утра – за семнадцать минут до того, как он материализовался в камере обмена.

Сообщение пришло на защищённый терминал, который стоял отдельно от основного компьютера, в углу кабинета, где его не было видно из двери. Короткое, сухое, без лишних слов: «Эксперимент 2156-Р-47. Инициатор: Волкова Р.А. Возврат: 08:00. Отклонения от протокола: камера наблюдения в резервном отсеке (не задокументирована)».

Чен прочитал сообщение дважды. Потом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Волкова. Конечно, Волкова. Кто же ещё.

Он знал, что этот день наступит. Знал с того момента, когда пятнадцать лет назад подписал свидетельство о смерти её отца – «острая сердечная недостаточность», как гласила официальная формулировка. Знал, когда принимал её на работу в институт, несмотря на возражения совета. Знал, когда позволил ей остаться, хотя она задавала вопросы, которые не следовало задавать.

Он ждал этого двадцать лет. И всё равно не был готов.

За окном кабинета светало – январское утро, серое и холодное, как всё в этом городе зимой. Чен смотрел на небо, затянутое облаками, и думал о том, как устал. Как устал от всего этого – от секретов, от лжи, от бремени, которое нёс один, потому что не мог доверить его никому другому.

На столе, рядом с терминалом, лежала папка. Бежевая, с красной полосой конфиденциальности. Он положил её туда вчера вечером и не открывал с тех пор – не хотел, не мог, боялся. Но папка была здесь, напоминала о себе одним своим существованием.

Внутри – результаты обследования. Его обследования. Восемь месяцев назад он начал замечать симптомы, которые нельзя было игнорировать. Усталость, которая не проходила после отдыха. Боль в животе, тупая и постоянная. Потеря веса, хотя он ел так же, как всегда.

Рак поджелудочной. Стадия третья. Прогноз – год, может, полтора. Лечение возможно, но не излечение.

Чен не сказал никому. Не хотел сочувствия, не хотел вопросов, не хотел видеть в глазах коллег то особенное выражение, которое люди приберегают для умирающих. Он продолжал работать, как работал всегда. Подписывал документы, проводил совещания, управлял программой, которая стала делом его жизни.

И ждал.

Теперь ожидание, похоже, закончилось.

Он встал, подошёл к окну. Отсюда был виден главный корпус института – серая громада, построенная ещё в двадцатых, когда хронообмен был мечтой, а не реальностью. Чен помнил, каким был этот мир до открытия. Помнил надежды, которые оно принесло. Помнил разочарование, когда стало ясно, что путешествия во времени – не свобода, а сделка. Всегда сделка.

Масса за массу. Отправляешь – получаешь. Простой, элегантный закон, который казался подарком природы.

Пока они не узнали, что природа здесь ни при чём.

Флэшбек пришёл без предупреждения, как приходил всегда – яркий, болезненный, неотвратимый.

Февраль 2136 года. Двадцать лет назад, но в памяти – как вчера.

Он был моложе тогда – сорок два года, полный сил, полный уверенности в том, что мир можно понять и контролировать. Заместитель руководителя проекта «Диалог», один из тех, кто голосовал против эксперимента Маркоса. Проиграл, четыре к трём.

Камера обмена выглядела иначе в те годы – меньше, грубее, похожая на промышленный контейнер больше, чем на научный прибор. Они стояли в зале наблюдения – Чен, директор Коваль, три других члена комитета – и смотрели через бронированное стекло, как Энрике Маркос готовится к тому, что он называл «следующим шагом».

– Ты уверен? – спросил Чен по внутренней связи. Последняя попытка, хотя он знал, что бесполезно.

Маркос улыбнулся – той особенной улыбкой фанатика, которую Чен научился распознавать и ненавидеть.

– Они просят, Виктор. Ты видел данные. Они хотят контакта, настоящего контакта, не обмена сообщениями через камни. Это наш шанс.

– Это безумие.

– Может быть. – Маркос застегнул защитный костюм, хотя все понимали, что костюм не защитит ни от чего, если что-то пойдёт не так. – Но разве не за этим мы здесь? Разве не ради этого мы открыли обмен?

Чен хотел ответить, но не успел. Маркос вошёл в камеру. Дверь закрылась.

14:47. Время навсегда впечаталось в память.

Вспышка. Не свет даже – смещение, искажение, как рябь на воде. Маркос исчез. Семьдесят восемь килограммов человеческой массы, отправленных в меловой период по координатам, которые они использовали для экспериментов.

Три секунды.

Камера вспыхнула снова.

На платформе лежало тело. Человеческое тело. Защитный костюм, те же параметры, те же семьдесят восемь килограммов.

– Маркос? – голос Коваля в наушнике, напряжённый, срывающийся.

Тело шевельнулось. Медленно, как механизм, который включается после долгого простоя. Руки упёрлись в платформу. Голова поднялась.

Лицо Маркоса. Глаза Маркоса – карие, с лучиками морщин в уголках. Но что-то в этих глазах было неправильным. Что-то, для чего у Чена не было слов.

– Энрике? – повторил Коваль. – Ты меня слышишь?

Тело – человек? существо? – повернуло голову к стеклу. Губы разомкнулись. Голос Маркоса, интонации Маркоса, но слова…

– Мы ждали.

Пауза. Чен чувствовал, как что-то холодное разливается в груди. Не страх – глубже. Осознание чего-то огромного и непоправимого.

– Теперь – ваша очередь решать.

И улыбка. Та же улыбка Маркоса, но теперь в ней было что-то ещё. Что-то, что заставило Чена отступить от стекла, хотя между ними было три дюйма бронированного материала.

Знание. В этой улыбке было знание – древнее, терпеливое, голодное.

Потом существо закрыло глаза и упало. Просто – упало, как марионетка с обрезанными нитями.

Карантин. Обследования. Тесты.

Маркос был жив – если это можно было назвать жизнью. Его тело функционировало, сердце билось, мозг показывал активность. Но когда он открыл глаза снова, через двенадцать часов в изоляторе, это был уже другой Маркос.

Или не Маркос вовсе.

Он говорил о вещах, которые не мог знать. О структуре времени, о цикле, который повторяется миллиарды лет, о существах, которые ждут в состоянии между бытием и небытием. Говорил голосом Маркоса, использовал его словарный запас, его жесты – но за всем этим чувствовалось присутствие чего-то иного.

Посланник. Так его стали называть – не официально, никогда не в документах, только в разговорах, которых не существовало.

И он принёс сообщение.

Чен моргнул, возвращаясь в настоящее. За окном полностью рассвело – серый свет заливал кабинет, делая всё плоским и безжизненным.

Двадцать лет. Двадцать лет он жил с этим знанием, и оно не становилось легче.

Сообщение Посланника было простым – на поверхности. Существа, которые называли себя «ждущими» или «предшественниками» (перевод был приблизительным, концепции не совпадали с человеческими), предлагали сделку. Спасение от климатического коллапса, который они предсказывали с пугающей точностью, в обмен на… что-то.

Посланник объяснял, но Чен не понимал – не мог понять, его разум отказывался вмещать такие масштабы. Что-то о переходе, о смене, о цикле, который должен продолжиться. Что-то о цене, которую платит каждая цивилизация, добравшаяся до этой точки.

Двести тысяч. Это было единственное число, которое он понял и запомнил. Двести тысяч человек, которые выживут. Остальные – нет.

Но даже «выживут» было неправильным словом. Посланник говорил о Янтаре – состоянии, которое не было ни жизнью, ни смертью. Застывание, ожидание, существование без времени. Пока кто-то не займёт их место, пока цикл не продолжится снова.

Чен отказался. Коваль отказался. Весь комитет отказался, единогласно, впервые за историю проекта.

Посланник – или то, что носило лицо Маркоса – улыбнулся.

«Вы решите. Не сейчас. Позже. Когда увидите, что выбора нет. Мы умеем ждать».

Потом он замолчал. Навсегда.

Маркос – или то, что осталось от Маркоса – жил ещё три месяца. Сидел в карантине, смотрел в стену, не ел, не пил, не спал. Тело функционировало само по себе, как машина на автопилоте. А потом однажды утром дежурный врач нашёл его мёртвым – если можно назвать смертью то, что произошло.

Тело не разлагалось. Не холодело. Просто – остановилось. Как часы, из которых вынули батарейку.

Его похоронили в закрытом гробу, на кладбище за городом, без церемонии. Чен был единственным, кто пришёл. Стоял у могилы, смотрел, как рабочие засыпают яму землёй, и думал о том, что они только что закопали.

Не человека. Не инопланетянина. Что-то между – мост, послание, предупреждение.