Размен

Эдуард Сероусов

Размен

Пролог: Последняя запись

Снег за окном падал неправильно.

Артём Волков заметил это краем глаза – снежинки двигались слишком медленно, словно воздух загустел, превратился в желе. Оптическая иллюзия, конечно. Усталость. Сорок три часа без сна делают странные вещи с восприятием. Но где-то на границе сознания, там, где интуиция ещё не научилась врать, шевельнулась мысль: а что, если нет?

Он отвернулся от окна. Лаборатория тонула в сумраке – только экран монитора бросал синеватые блики на разбросанные бумаги, стаканы с остывшим кофе, образцы в пластиковых контейнерах. Обычный рабочий беспорядок. Обычная ночь в институте. Всё обычно, кроме того, что через несколько минут за ним придут.

Артём знал это с той же ясностью, с какой знал законы термодинамики. Не предчувствие – расчёт. Когда утром он отправил последний отчёт в архив, система зарегистрировала доступ с внешнего адреса. Кто-то читал его файлы в реальном времени. Кто-то, у кого были ключи от закрытых секторов сервера. Кто-то, кто понял, что Артём понял.

Двадцать лет. Двадцать лет он собирал осколки головоломки, которую никто не считал головоломкой. Изотопные аномалии в обменной материи – статистический шум, говорили коллеги. Случайные флуктуации, говорили рецензенты. Артефакты измерений, говорил Чен, когда Артём приносил ему данные. Виктор Чен, директор программы, человек с глазами, которые никогда не улыбались, даже когда улыбалось лицо.

Но это был не шум. Артём знал это теперь с абсолютной, ледяной уверенностью.

Это был язык.

Его пальцы легли на клавиатуру. Диктофон на столе уже записывал – красный огонёк пульсировал в темноте, как сердце умирающего прибора. Артём не доверял цифровым записям, не после того, как понял масштаб. Аналоговый диктофон, кассета, плёнка. Старые технологии. Труднее перехватить, труднее стереть.

– Запись номер… – он запнулся, потёр глаза. Какой номер? Сотый? Двухсотый? – Неважно. Последняя запись. Если ты слушаешь это, значит, меня уже нет.

Голос звучал хрипло, незнакомо. Чужой голос. Голос человека, который слишком долго разговаривал с тем, что не должно было отвечать.

– Рината, – он произнёс имя дочери как заклинание, как молитву. – Рината, я надеюсь, что ты никогда не услышишь эту запись. Надеюсь, что я ошибаюсь, что успею выбраться, что всё это окажется паранойей измученного ума. Но если нет… если нет, то тебе нужно знать.

Шаги.

Далеко, в конце коридора. Ритмичные, уверенные. Не охранник – тот шаркает, его Артём узнал бы по звуку. Не уборщица – те приходят в шесть утра. Сейчас три семнадцать. Мёртвое время, когда институт пуст, когда камеры переключаются на ночной режим с пониженным разрешением, когда никто не задаёт вопросов.

Артём говорил быстрее.

– Камни, Рината. Всё дело в камнях. Тридцать лет назад мы открыли хронообмен, и все думали, что это подарок. Закон сохранения массы для временных переходов – красиво, элегантно, работает. Отправляешь килограмм в прошлое, получаешь килограмм обратно. Мы думали, что это физика. Фундаментальное ограничение.

Он схватил один из контейнеров на столе. Внутри – серый камень, ничем не примечательный. Осадочная порода мелового периода, возраст шестьдесят шесть миллионов лет. Таких камней прошло через институт тысячи. Балласт. Случайная выборка из глубокого прошлого.

Только не случайная.

– Изотопные соотношения, – Артём говорил уже не для записи, а для себя, пытаясь удержать мысль, не дать ей рассыпаться от страха. – Углерод-12 к углероду-13. Кислород-16 к кислороду-18. В нормальных образцах – стандартное распределение, с поправкой на геологический возраст. Но в обменной материи… в ней паттерны. Не случайные отклонения. Повторяющиеся структуры. Я анализировал двенадцать тысяч образцов за последние восемь лет. Статистическая вероятность случайного совпадения – десять в минус сорок седьмой степени.

Шаги ближе. Третий этаж. Лестница скрипит – это старое здание, построенное ещё до климатических протоколов, когда бетон не умели делать умным.

– Кто-то кодирует информацию в изотопных соотношениях. Кто-то, кто существовал миллионы лет назад. Кто-то, кто знал, что мы придём. Что мы откроем обмен. Что мы начнём забирать материю из прошлого.

Артём поставил контейнер на стол, прижал ладонь к холодному пластику. Камень под крышкой – шестьдесят шесть миллионов лет. Старше динозавров. Старше цветковых растений. И в нём – послание.

– Я расшифровал часть. Только часть. Они… они называют себя «ждущими». Или это ближайший перевод, я не уверен. Язык не похож ни на что человеческое, это не фонемы, не символы – это соотношения. Пропорции. Математика, спрятанная в камнях.

Память подбросила картинку, яркую, болезненно-чёткую: кухня в старой квартире, солнечный луч на линолеуме, запах блинов. И маленькая девочка на коленях, четыре года, волосы собраны в неровный хвостик – Лена никогда не умела заплетать косы, это была его работа, и он любил эту работу, любил ощущение тонких прядей между пальцами, любил то, как Рината сидела смирно, хотя обычно не могла усидеть на месте и минуты.

– Папа, – её голос, тоненький, любопытный. – Это буквы?

Камень в его руке. Обычный серый камень с речного берега, круглый, отполированный водой. На поверхности – белые прожилки, похожие на случайный узор.

– Нет, малышка. Это просто камень.

– А почему ты на него смотришь так?

Так. Как он на него смотрел? Тогда он ещё не знал, ещё не понимал. Но уже чувствовал – что-то не так с камнями, которые приходят из прошлого. Что-то неуловимое, на грани восприятия.

– Потому что камни умеют хранить секреты, – сказал он тогда. – Каждый камень – это книга. Просто мы ещё не научились читать.

– Это письмо, папа? – Рината потянулась к камню, и он отдал, смотрел, как маленькие пальцы обхватывают серую поверхность. – Кто его написал?

– Не знаю, малышка. Может быть, никто. А может быть…

– Кто-то очень старый?

Он рассмеялся тогда, прижал дочь к себе, вдохнул запах детского шампуня и чего-то сладкого – конфета, украденная из вазочки, пока мама не видит.

– Да, – сказал он в мягкие волосы. – Кто-то очень, очень старый.

Он не знал тогда, насколько был прав. Двести пятьдесят два миллиона лет – это даже не старость. Это вечность, застывшая в ожидании.

Шаги на втором этаже. Артём вздрогнул, вернулся в настоящее – тёмная лаборатория, мигающий экран, красный огонёк диктофона.

– Я ответил им, – он говорил теперь шёпотом, хотя знал, что это бессмысленно. – Три месяца назад. Закодировал сообщение в изотопных соотношениях контрольного груза, отправил в ордовикский период. Простое сообщение: «Мы слышим. Мы здесь.» Думал… думал, что делаю правильно. Первый контакт. Историческое событие.

Он остановился, сглотнул. Горло пересохло, как будто он не пил неделю.

– Они ответили. Рината, они ответили через двенадцать часов. Двенадцать часов реального времени – и обменная материя из следующей партии содержала ответ. Не случайное совпадение. Не отложенное послание. Они знали, что я отправил сообщение. Они ждали. Четверть миллиарда лет – и они всё ещё ждут.

Контакт должен был стать его триумфом. Величайшее открытие в истории человечества – доказательство внеземного разума, или вне-временно́го, или… он до сих пор не знал правильного термина. Но вместо триумфа пришёл ужас, холодный, вползающий под кожу, когда он расшифровал ответ.

– Они хотят сделку, – голос сорвался, Артём закашлялся, потянулся к стакану с кофе, но тот был пуст уже много часов. – Не могу объяснить детали, не успею. Но суть… суть в том, что хронообмен – не случайность. Не открытие. Это приманка. Они создали его. Или создали условия, при которых мы должны были его открыть. Они ждали, пока мы дозреем. Пока не станем достаточно… подходящими.

Для чего подходящими – он так и не понял до конца. Обрывки информации, зашифрованные в изотопах, не складывались в полную картину. Что-то о «смене», о «переходе», о «цикле, который должен продолжиться». Что-то о цене, которую придётся заплатить. Что-то о существах, застывших в состоянии между бытием и небытием, ждущих освобождения.

Или замены.

– Чен знает, – Артём понизил голос ещё сильнее. – Он знает с самого начала. Двадцать лет назад, когда программа только запускалась, был первый контакт. Не со мной – с кем-то другим. Оператор Маркос, первый доброволец для человеческого обмена. Он пошёл – и вернулось что-то. Не он. Что-то в его теле, говорящее его голосом, но… другое.

Воспоминание, не его собственное – вычитанное из засекреченных протоколов, добытых с риском для карьеры и, как оказалось, для жизни. Маркос в карантине, смотрит в камеру мёртвыми глазами. Открывает рот. Говорит слова, которые не должен знать, на языке, которого не существовало до этого момента.

«Мы ждали. Теперь – ваша очередь решать.»

– Они скрывают это. Чен, совет директоров, кто-то ещё выше. Двадцать лет они ведут переговоры с… с этим. Готовят что-то. Я не знаю что именно, но я видел файлы. Списки. Имена людей, разделённые на категории. Двести тысяч имён в одной категории. Остальные – в другой.

Остальные. Одиннадцать миллиардов «остальных».

Шаги на первом этаже. Коридор ведёт прямо к его лаборатории, других помещений здесь нет. Они идут к нему. Они знают, что он знает, и они не позволят ему рассказать.

Артём судорожно потянулся к клавиатуре. Пальцы дрожали – три ошибки, четыре, экран мигал красным, отвергая неверные команды. Сосредоточься. Ты учёный. Ты всю жизнь работал с данными. Не дай эмоциям сломать тебя сейчас.

– Я шифрую всё, что успел собрать. Рината, слушай внимательно. Код доступа: Андреевна – отчество твоей матери. Четырнадцать ноль девять – твой день рождения, год не нужен. И координаты: пятьдесят шесть ноль один пять три северной, девяносто два восемь девять три два восточной. Место, где я нашёл первый камень с паттерном. Где всё началось.

Файлы архивировались, один за другим. Чёрные прямоугольники на экране – гигабайты данных, двадцать лет работы, сжатые и зашифрованные алгоритмом, который он написал сам, не доверяя стандартным протоколам.

– Я отправляю копию на внешний сервер. Анонимный, офшорный, вне юрисдикции климатических конвенций. Пятнадцать лет оплачено вперёд – я всегда знал, что этот день может прийти. Не знал когда, но знал.

Он говорил и работал одновременно, руки двигались сами, мышечная память кодера, которым он был когда-то, до того как стал физиком, до того как камни начали разговаривать.

– Внешняя ссылка в твоём детском альбоме. Ты помнишь альбом? Красный, с нарисованным медведем на обложке. Ты рисовала в нём до семи лет, потом забросила. Он должен быть у мамы, в коробке на антресолях. На последней странице – координаты. Я вписал их давно, когда ещё не знал, зачем они мне понадобятся. Просто… просто чувствовал, что однажды понадобятся.

Интуиция. Или что-то большее. Артём уже не был уверен, где кончается его собственный разум и начинается влияние того, с чем он соприкоснулся.

Шаги остановились.

Тишина. Густая, плотная, как вата в ушах. Артём замер, пальцы над клавиатурой. Прислушался. Ничего – только гудение сервера в углу, тихий вой ветра за окном, стук собственного сердца, слишком громкий, слишком быстрый.

Может быть, показалось? Может быть, это действительно паранойя, накопленная за недели недосыпа, за месяцы погружения в данные, которые не должен был видеть ни один человек?

Звук.

Негромкий, металлический. Кто-то вставляет ключ-карту в замок.

Артём рванулся к диктофону, схватил его, прижал к губам.

– Рината, если ты слушаешь это – значит, меня уже нет. Значит, они добрались до меня раньше, чем я успел… неважно. Слушай.

Звук замка. Писк – карта принята. Электронный щелчок.

– Они предлагают сделку. Спасение от климатического коллапса – в обмен на что-то. Я не знаю на что, не до конца, но это связано со списками, с двумястами тысячами, с чем-то, что они называют «Янтарь». Не соглашайся. Не верь им. Не верь Чену. Не верь никому, кто будет говорить, что это единственный выход.

Дверь вздрогнула. Ещё один замок – механический, старый, Артём поставил его сам, не доверяя электронике.

– Я оставил тебе инструмент. В данных – протокол, который я разработал. Способ разорвать связь с… с тем, что ждёт по ту сторону. Это не оружие в обычном смысле. Это выбор. Возможность сказать «нет», даже когда все вокруг говорят «да».

Скрежет. Отмычка? Или что-то более грубое – монтировка, лом?

– Рината, я люблю тебя. Я любил тебя с первой секунды, когда увидел твоё лицо – красное, сморщенное, орущее, самое прекрасное лицо в мире. Я любил тебя, когда ты задавала тысячу вопросов в день и не давала мне работать. Я любил тебя, когда ты злилась на меня за то, что я слишком много времени провожу в лаборатории. Я любил тебя всегда, каждую секунду, даже когда не говорил об этом, даже когда забывал позвонить, даже когда…

Треск. Дерево поддаётся.

– Прости. Прости, что оставляю тебе этот выбор. Прости, что не смог защитить тебя от правды. Прости, что не успел…

Он остановился. Что ещё сказать? Всё важное уже сказано, а слова, которые хотелось произнести – те слова, что копились двадцать лет, – они не помещались в запись, не помещались в язык, не помещались в те секунды, которые остались.

– Я верю в тебя, – сказал он наконец. – Я всегда верил. Ты сильнее меня, Рината. Ты сильнее, чем думаешь. Помни это, когда станет тяжело.

Дверь распахнулась.

Артём успел выключить диктофон. Успел бросить его – не в ящик, слишком очевидно, а в щель между шкафом и стеной, куда он падал тысячу раз, роняя ручки и флешки. Успел повернуться к двери, встретить входящих лицом, как подобает человеку, который знал, что этот момент настанет.

Двое. Нет, трое – третий остался в коридоре, силуэт на фоне аварийного освещения. Лица первых двух он не видел – свет из-за спины, да и неважно. Они были инструментами, не людьми. У инструментов нет лиц.

– Доктор Волков, – голос из темноты, неопределённый, нейтральный. – Вы работали допоздна.

– Наука не знает выходных, – Артём услышал свой голос со стороны и удивился, как спокойно он звучит. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Страх никуда не делся, но отступил куда-то вглубь, за барьер профессиональной отрешённости, за которым он прятался всю жизнь.

– Мы заметили активность на вашем терминале. Необычную активность. Передача данных на внешние серверы нарушает протоколы безопасности.

– Я отправлял черновик статьи коллеге в Мюнхен. Совместный проект по термодинамике обмена.

Пауза. Они знали, что он лжёт. Он знал, что они знают. Ритуальный танец, бессмысленный и почему-то успокаивающий.

– Боюсь, нам придётся проверить ваши файлы, доктор. И задать несколько вопросов. Пройдёмте с нами.

Артём встал. Ноги держали – хорошо. Он бросил последний взгляд на лабораторию: заваленный стол, экран с недописанным отчётом, образцы в контейнерах. Двадцать лет жизни в одной комнате. Двадцать лет вопросов, на которые он наконец нашёл ответы.

Камень в контейнере – тот самый, шестьдесят шесть миллионов лет – как будто смотрел на него. Глупость, конечно. Камни не смотрят. Камни не думают. Камни не ждут.

Кроме тех, которые ждут.

– Доктор?

– Иду, – сказал Артём.

Он шагнул к двери. В голове – не страх, не сожаление, а странная, неуместная мысль: интересно, сохранила ли Лена тот альбом? Красный, с медведем. Рината рисовала в нём ракеты и инопланетян, потому что папа рассказывал истории о космосе перед сном. Инопланетяне были зелёные, с добрыми глазами. Ничего похожего на то, что ждало по ту сторону времени.

Дверь закрылась за ним.

Коридор тянулся в обе стороны – одинаково тёмный, одинаково пустой. Аварийное освещение бросало красные отблески на бетонные стены. Как в подводной лодке, подумал Артём. Или в утробе чего-то очень большого и очень голодного.

Его вели к лестнице. Вниз, не вверх – значит, не в административный корпус. Подвал. Технические помещения. Места, о которых не пишут в официальных отчётах.

На площадке между этажами Артём остановился. Один из сопровождающих толкнул его в спину – несильно, скорее напоминание, чем угроза.

– Подождите, – сказал Артём.

– Никаких остановок.

– Одну секунду. Пожалуйста.

Что-то в его голосе заставило их замереть. Может быть, спокойствие – нечеловеческое, неправильное спокойствие обречённого.

Артём посмотрел в окно на лестничной площадке. Снег. Всё тот же снег, падающий слишком медленно, слишком плавно, словно мир замедлился вокруг этого здания.

– Знаете, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, – я никогда не верил в загробную жизнь. Казалось нелогичным. Термодинамика против: сознание – это паттерн, паттерн требует энергии, после смерти энергия рассеивается. Просто и ясно.

– Доктор, нам нужно идти.

– Но теперь я не уверен. – Артём прижал ладонь к холодному стеклу. – Если сознание – это паттерн, а паттерны можно кодировать… тогда что мешает сознанию существовать вне тела? Вне времени? Застыть в момент между двумя ударами сердца – и ждать?

Они переглянулись – он видел это боковым зрением. Сумасшедший учёный, бормочущий ерунду перед неизбежным. Пусть думают так. Пусть недооценивают.

– Они ждут, – сказал Артём. – Двести пятьдесят два миллиона лет. Это даже не терпение. Это что-то, для чего у нас нет слова. Что-то, что мы не способны понять, потому что наш разум не рассчитан на такие масштабы.

Рука на плече. Жёсткая, направляющая.

– Достаточно.

– Да, – согласился Артём. – Достаточно.

Он позволил вести себя вниз. Ступенька за ступенькой, этаж за этажом, глубже в бетонное брюхо здания. Мысли текли спокойно, отстранённо – не его мысли уже, а чьи-то наблюдения со стороны.

Рината справится. Она всегда была упрямой – в мать, не в него. Когда решала что-то – танк не остановит. Эта черта бесила его, когда она была подростком, когда спорила с ним о каждой мелочи, когда хлопала дверью и не разговаривала неделями. А теперь он благодарен. Теперь он надеется, что упрямства хватит. Что она не сломается под весом того, что ему пришлось на неё оставить.

Подвальный коридор. Тусклые лампы, влажные стены. Дверь – стальная, массивная, из тех, за которыми хранят важное.

Или прячут ненужное.

Его подвели к порогу. Один из сопровождающих открыл дверь – темнота внутри, густая, почти осязаемая.

– Входите, доктор.

Артём обернулся. Лица сопровождающих были неразличимы в полумраке – два силуэта, две функции.

– Передайте Чену, – сказал он. – Передайте ему, что сделка – не спасение. Передайте, что Янтарь – это не выход. Это ловушка, и он знает это, даже если не признаётся себе.

Молчание.

– Впрочем, – Артём улыбнулся, и сам удивился этой улыбке – горькой, но настоящей, – он не послушает. Никто не слушает, пока не станет слишком поздно. Это тоже часть паттерна.

Толчок в спину. Сильнее, чем раньше.

Артём шагнул через порог.

Темнота сомкнулась вокруг него – полная, абсолютная, без единого отблеска. Он слышал, как закрывается дверь за спиной, как щёлкает замок. Слышал своё дыхание, гулкое в пустом пространстве. Слышал, как бьётся сердце – медленнее, чем должно, словно время начало густеть, сворачиваться, застывать.

Как снег за окном.

Как камни, несущие послания через миллионы лет.

Как те, кто ждёт по ту сторону.

Последняя мысль – не о себе. О девочке с красным альбомом, рисующей зелёных инопланетян. О женщине, которой она станет, которая найдёт его записи, расшифрует код, столкнётся с тем, от чего он пытался её защитить.

«Прости, – подумал он. – Прости, что не успел».

И темнота поглотила всё.

Глава 1: Статистика

Кофе остыл четыре часа назад.

Рината знала это, не глядя на чашку – знала по тому, как изменился запах, как испарение перестало подниматься над тёмной поверхностью, как кофейное пятно на краю успело засохнуть и потрескаться. Мелкие детали. Периферийное зрение учёного, натренированное замечать изменения в системах. Полезный навык, когда работаешь с данными. Бесполезный, когда пытаешься жить.

Она потянулась к чашке, поднесла к губам – и поставила обратно, не сделав глотка. Холодный кофе отвратителен. Но встать, дойти до кофемашины в конце коридора, дождаться, пока она прогреется, пока нальёт новую порцию – это семь минут. Семь минут, которые можно потратить на ещё одну проверку, ещё один прогон алгоритма, ещё одну попытку увидеть то, чего, возможно, нет.

На экране перед ней плясали цифры. Тысячи строк данных, спрессованных в графики, диаграммы рассеяния, гистограммы распределения. Тридцать лет хронообмена – каждая операция задокументирована, каждый грамм материи взвешен, каждый изотопный состав проанализирован. Терабайты информации, доступные любому сотруднику с допуском третьего уровня.

Никто не смотрел на них так, как смотрела она.

– Ну давай, – пробормотала Рината, обращаясь к экрану. – Покажи мне что-нибудь.

Экран, разумеется, не ответил. Но она давно привыкла разговаривать с неодушевлёнными предметами – с компьютерами, с образцами, с фотографией отца на углу стола. Фотография была старая, ещё доцифровая, напечатанная на бумаге, которая пожелтела и потрескалась в правом верхнем углу. Трещина шла наискось через небо за спиной отца, делая его похожим на человека, стоящего перед расколотым миром.

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет с той ночи, когда он не вернулся из лаборатории. Официальная версия – сердечный приступ. Тело нашли утром, в подвальном помещении, куда он якобы спустился проверить оборудование. Никаких следов насилия. Никаких подозрительных обстоятельств. Просто сердце остановилось, как останавливаются сердца у мужчин за пятьдесят, которые слишком много работают и слишком мало спят.

Рината не верила в это ни секунды.

Она откинулась на спинку кресла, потёрла глаза. Веки горели – сухость, раздражение, слишком много часов перед монитором. Сколько сейчас? Она скосила взгляд на часы в углу экрана.

3:14.

Середина ночи. Институт пуст, если не считать охранников на первом этаже и пары аспирантов в серверной, которые, по слухам, устроили там нелегальную майнинговую ферму. Идеальное время для работы. Никто не заглядывает, не спрашивает, чем она занимается, не смотрит с тем особенным выражением – смесь жалости и неловкости, – которое она научилась читать на лицах коллег.

«Бедная Волкова. Всё ещё ищет призраков отца в данных. Печально, когда талантливый учёный тратит карьеру на фантазии».

Она слышала это. Не прямо – никто не говорил ей в лицо, – но коридоры института имели свойство нести шёпот дальше, чем хотелось бы шепчущим. И каждый раз, слыша такое, она чувствовала странную смесь злости и чего-то похожего на благодарность. Злости – потому что они не понимали. Благодарности – потому что их скептицизм заставлял её работать усерднее, проверять тщательнее, сомневаться в каждом выводе.

Если она когда-нибудь найдёт то, что ищет, – это будет неопровержимо.

Если.

Рината вернулась к экрану. Текущий анализ – сравнение изотопных соотношений в образцах обменной материи за последние пять лет. Стандартная процедура: углерод-12 к углероду-13, кислород-16 к кислороду-18, азот-14 к азоту-15. В нормальных геологических образцах эти соотношения предсказуемы, определяются возрастом породы, условиями формирования, биогеохимическими циклами. Учебник, первый курс, ничего интересного.

Но обменная материя не была нормальной. Она приходила из прошлого – из мелового периода, из юрского, из триаса. Шестьдесят шесть миллионов лет. Сто пятьдесят. Двести пятьдесят. Временны́е глубины, в которых человеческий разум терялся, как терялся в масштабах вселенной.

И в этой материи Рината видела странности.

Не аномалии – аномалии были бы очевидны, их бы заметили давно. Это было тоньше. Микроотклонения, на грани погрешности измерений. Соотношение углерода-13 чуть выше нормы в одном образце, чуть ниже в другом. Разброс, который любой статистик списал бы на шум.

Но Рината не была просто статистиком. Она была дочерью Артёма Волкова, и она помнила его слова, сказанные задолго до той последней ночи: «Шум – это музыка, которую мы ещё не научились слышать».

Она прогнала данные через новый фильтр – собственный алгоритм, написанный за три бессонных ночи. Фильтр искал не отклонения от нормы, а закономерности в отклонениях. Паттерны второго порядка, как она их называла.

Результат появился на экране. Рината смотрела на него, и что-то холодное шевельнулось у неё в груди.

Там был паттерн.

Слабый, едва различимый, как отпечаток пальца на запотевшем стекле. Но он был. Соотношения углерода в образцах не просто отклонялись от нормы – они отклонялись систематически. Высокое значение, низкое, низкое, высокое, высокое, среднее. Последовательность, которая повторялась.