Песни поражения

– Моя т-трагедия должна была выйти в январе 1826 года, – выдавил Яков. – Так что – нет, я не успел получить от него денег.

Елена Павловна кивнула на соседнюю ложу: красавица Бибикова застыла, глядя на сцену, где верная Леонора снимала цепи с рук невинно заключенного Флорестана.

– Бибикова вас не любит. Будьте осторожней с ее приглашениями.

– За то ли, что меня ей безопасно не любить?

Яков не сумел скрыть горечи. Бибикова была сестра Муравьева-Апостола – того самого, кто был повешен за восстание на юге после четырнадцатого декабря. Бибикова не отказывалась ни от милостей императора, ни от звания фрейлины – а его, Якова Ростовцева, невзлюбила.

– Сейчас для вас это счастье. – Кружевной шлейф скользнул по пальцам; Елена Павловна легко коснулась его руки.

– Пусть над вами смеются, пусть повторяют, что ваша роль была позорная. Сейчас для вас это благо. Это значит, что вы не опасны ни для кого. И если вы так и будете умны, и вежливы, и не опасны – тогда вы добьетесь своего.

Елена быстро отвернулась, будто боялась задержать на нем взгляд. Белел точеный профиль на фоне темного бархата ложи, блестели в мочке уха тяжелые жемчуга, едва подрагивали золотые ресницы.

– Я не знал, что вы читали Макиавелли. – Собственный шепот гремел в ушах.

– У меня нет ни армий, ни военачальников, чтобы добиться своего, – Елена сложила руки на коленях, как школьница. – Приходится – так.

Золотые кудри нимбом сияли вокруг головы – птичкой райской она показалась ему, птичкой, слетевшей с небес в золотую клетку дворца. Принцесса из небогатого Вюртенбурга, недавно она была лучшая ученица в своем пансионе, подростком выучившая пять языков – юная принцесса, тогда еще верившая в игру по правилам.

– У вас есть адъютант, – выпалил Яков – и коснулся губами ее перчатки.

Она вырвала руку, вздернула голову, чтобы слезы не пролились.

– Вы не обязаны это делать, Ростовцев.

– Не обязан. – выдохнул Яков. – Но у вашего мужа уже достаточно адъютантов. А мне… Мне всегда хотелось быть рыцарем.

На сцену рухнула темнота – упал занавес, закрывая лампы. Она была в полушаге, в четверти шага; ее кудри дрожали от его дыхания; его окутал чужой и тонкий аромат жасмина. Он и страшился, и желал рухнуть в эту пропасть – что будет, если она поцелует его, если он коснется ее щеки губами.

Выли скрипки – на сцене был ветер и буря. Но она только сжала его руку в укрывшей их тьме, будто они вдвоем пробирались сквозь бурю – не любовники, но союзники. Он не знал, что чувствует; он точно не был в нее влюблен; и все же он знал, каково это – быть одному против всего света. И в эту секунду он понял ее, как мужчина никогда не сможет понять женщину.

***

Была пора надежд, и каждый надеялся на свое. Офицеры мечтали о новой войне, либералы – о реформах. То, на что надеялся Яков, так и оставалось в туманной дали.

Почти все свободное время он проводил теперь у великокняжеской четы – словно два Якова являлись к мужу и жене порознь. С великим князем он был офицер расторопный и честный, добрый друг, весёлый, простой. С Еленой Павловной он был философ – то идеалист в безобидной гонке за знанием, то честолюбец, обойденный судьбой. В этом они хорошо понимали друг друга. Яков сопровождал ее и в Смольный, и в Публичную библиотеку, вместе с ней глядел на египетские древности, наперегонки пытался прочесть надпись на обелиске по методу Шампольона. Великая княгиня оказалась быстрее; Яков подумал, что ей пошла бы треугольная шапка египетской царицы Хасшепут, да и армия, которую та вела в бой от Верхнего до Нижнего Нила.

Яков сходил к поверенному, получил права собственности на деревню Щелейки и сто двадцать проживающих в ней душ, по совету Никитенко отпустил их на оброк (странно было думать о своей новой роли рабовладельца) – но несгибаемую Верину матушку не впечатлила и деревня.

– Поймите и матушку, – Вера снова глядела на него, будто всё о нём знала. – После смерти отца ей пришлось взять на себя дела. Если она одобрит неподходящего человека, то ни мне, ни ей этого не исправить. Она вас не знает, как я знаю вас, и потому ищет подтверждения вашим способностям и характеру; но разве вас не повысят до весны?

Итак, он не мог предложить ей даже сбежать – Вера не хотела расстраивать матушку, да и великий князь не бы простил такого неповиновения.

Зима катилась прочь, прошел Новый год, и Рождество прошло, и Крещение. На юге османская Порта перекрыла Босфор для русских судов; явно приближалась война, и если война – то Якову уезжать, а Вере – собираться в деревню. Он давно полюбил ее, и она любила его, но на балах он мог с ней танцевать не больше двух танцев – и не знал, что же сделать, чтобы его наконец повысили в адъютанты. Оставалось встречаться на вечерах, ночами писать ей записочки. Яков успел подружиться с горничной Лесей, называл ее уважительно – Олеся Стефановна, покупал ей мороженое и леденцы – та любила сладости, но от даров подороже отказывалась: «госпоже моей цветочков купите». Но он, не будучи женихом, даже не мог прислать Вере цветов открыто!

Раздор с османской Портой все углублялся. Говорили, что пора бы дожать уже турок, дать независимость братьям-грекам, взять себе Босфорский пролив. В конце зимы 1828 года гвардия, по батальону с полка, выступила из Петербурга. День был солнечный, белоснежный. Девятилетний цесаревич Александр махал своим будущим солдатам, гарцевал перед гвардией, как летел над землей на белом своем скакуне. «Ура, ура» гремело каждый раз, как мальчик появлялся на публике.

Великий князь Михаил Павлович провожал свой поредевший корпус; было ясно, что и сам он скоро уедет на фронт. До сих пор он не командовал войсками ни в одной кампании, и теперь он срывался на подчиненных – и на жене.

Сегодня великий князь опять был на взводе: один из офицеров, разъезжая в мороз, осмелился явиться к нему на доклад в меховой шапке, в шарфе поверх мундира и варежках. Яков изо всех сил кивал, когда Михаил Павлович возмущался несоблюдением формы, а сам поглядывал на великую княгиню.

Она послала за ним с утра. Утром они с мужем опять поругались – кажется, хуже обычного. Светлые ресницы слиплись, глаза обведены красным; звенящим голосом Елена объявила, что собирается на прогулку. За окном – мерзкий февральский дождь; он не знал, куда она собирается, он испугался тогда за нее, уговаривал, сжимая холодные бессильные руки.

– Я останусь, – выдохнула она, – если вы останетесь со мной.

Яков остался, просидел в гостиной весь день; они ни пальцем не коснулись друг друга. Он читал, читал вслух, почти не сбиваясь; Елена вцепилась в подлокотники, закрыв глаза. Слова пролетали над ней, мокрый снег стекал по стеклам, и ему казалось – они оба уходят на дно.

Вечером она поднялась, глянула на часы, выше подняла голову – и на ужине была, как всегда, только еще больше молчала. Руки в белых перчатках (она и на ужин к мужу надевала перчатки) были сложены на коленях – слабые руки, не поднимавшие ничего тяжелее пера. Великий князь все ворчал по поводу сегодняшнего происшествия.

– И гвардия ни к черту. Офицеры не могут даже одеться по форме – выиграют ли они хоть одну войну?

– Нет, – Елена со звоном опустила вилку на тарелку с нетронутым ужином. – Но не потому, что вы думаете.

Великий князь скрестил руки: – Да?

– О, ваши офицеры будут знать – вы привечаете покорных. Тех, кто ради парада отморозит себе руки, исполнит любой приказ, пусть он и глуп. – Елена вздернула подбородок и продолжала все тише: – Но никто не скажет вам, что у войск не хватает пороха. Что план атаки плох. Что атака, возможно, и не нужна вовсе. Вы узнаете это только потом – когда проиграете вашу войну.

Великий князь грохнул об пол хрустальный стакан. Елена отшатнулась – и встала навстречу мужу. Осколок стекла блестел на щеке. Михаил Павлович шагнул к ней, сжав кулаки. Казалось, сейчас он её ударит.

Яков вскочил между них, заслоняя ее.

– Ваша Светлость, ваша Светлость, – зачастил он, ощущая себя щитом, с двух сторон истыканным мечами. – Как ваша светлость отметили, проишествие это ничтожно, но как ваша светлость совершенно верно заметили…

– Вы правы, поручик, – бросил Михаил Павлович. – Простите мою супругу. Врач говорит, что у женщин раз в месяц бывает.

***

Бал великой княгини был последним балом сезона. Началась война с Турцией, и император и великий князь скоро отправятся за Дунай. Тем веселей плясали на потолке античные боги, тем ярче хрустальные люстры рассыпали свой свет, сверкали эполеты мужчин и драгоценности дам – все ждали победы, скорой, блестящей. Первой парой открывали бал-маскарад император с императрицей, влюбленные друг в друга, молодые, счастливые. Александра Федоровна в поддержку греков явилась в греческом народном костюме: туника белого шелка, красный бархат жилетки, расшитой золотом и жемчугом. Второй парой шли великий князь с великой княгиней. Михаил Павлович сутулился, будто боясь затмить брата-императора, а Елена Павловна сияла льдистой улыбкой, высоко вскинув голову. Платье у нее сверкало еще ярче, чем у императрицы: и ожерелье, и пояс были все в бриллиантах.

– Великая княгиня хотела бы затмить всех, – Вера коснулась его руки. Она говорила тихо, и Яков все ближе склонялся к ней. – Что, право, зря, если она желает, чтобы муж ее слушал.

Яков любовался ей: сегодня Вера была похожа на невесту в своем платье белого с золотыми нитями шелка, с белыми цветами в темных блестящих волосах.

– Вы слишком строги к ней.

У Веры глаза потемнели. Сегодня она была бледнее обычного, сильнее напудрена; пошли мурашки по открытым рукам.

– Великая княгиня умна; она могла быть счастлива или хотя бы довольна – но ей захотелось быть правой. По тому, что вы рассказали мне – она хочет и вас сделать несчастным. Этого вы не обязаны ей. Простите.

И, прижав руку ко рту, быстро ушла, будто испугалась своих слов и его взгляда.

Он не сразу нашел ее за ширмой дамской гардеробной, не сразу решился войти. Вера сидела за туалетным столиком, левой рукой прижимая к носу платок, правой пытаясь провести по дрожащим векам черную стрелку. Замерев, она глядела, как он приближался к ней в зеркалах; рука дрогнула, мазнула тушь по щеке.

– Я обидел вас, Вера?

– Нет. Но теперь вы дурно подумаете обо мне.

Скользнула слеза, прочертив по пудре дорожку. Сам не зная почему, он отвел платок от лица, провел пальцами по красной полоске над верхней губой. Кажется, у нее носом шла кровь. Не глядя, Вера достала пудру и пуховку, мазнула помадой по бледным губам, будто слезы были преступлением и нужно было замести следы его.

Яков долго не мог выговорить ни слова.

– Вера, Вера, неужели вы думаете, что я вас разлюблю, если увижу вас несчастной?

– Так бывает, – она искривила в усмешке губы. – Достаточно молодых людей охладеют, если услышат хоть злое слово от своего идеала. Достаточно мужей разлюбили своих жен, когда пошли дети и седые волосы. Я хотела бы не видеть того, но тогда мне придется жить с зажмуренными глазами. – Вера улыбнулась еще раз, самой жалкой и злой из ее улыбок. – Неудивительно будет, если и вы разочаруетесь.

Вера, поверьте мне, я клянусь… – У него перехватило дыхание, он не смог досказать фразы. – Я никогда не оставлю вас, вы мне не верите?

Скользнули по его щеке пальцы в кружевной перчатке и опустились бессильно. Его продрало холодом, когда прикосновение закончилось.

– Знаете что? – теперь он сжал ее руки. – Вот у нас все будет иначе. Я вернусь, и вы меня встретите, и все будут завидовать нам, и внуки нас спросят – как вам удалось? А мы скажем – да само получилось.

В темных глазах блеснули свечи, губы шевельнулись – да, да, в болезни и здравии, в горе и радости, да, да, единственный друг, кто во всем поймет и никогда не осудит.

Мимо протопал дворцовый служитель; Яков увлек Веру в коридор. Из открытой двери дохнуло холодом, порохом. За дверью была терраса, за террасой – темный Михайловский парк; со свистом загорались шутихи, всполохами осветили лицо его невесты. Сквозняк содрал с ее плеч полупрозрачную бальную накидку, она вскрикнула; голые руки были горячие, все в мурашках.

– Я ради вас через огонь смогу пройти, вы знаете? – Яков шагнул в мириаду огней – и, поймав накидку, увидел, как его Вера летит к нему через поле огня.

– Вера, вы сожжете ваше платье! – и так, рука об руку, они пробежали между ворохов искр, упали в объятья друг друга.

***

– В-в-ваше императорское в-в-высочече…чество…

Он застыл перед белой дверью, репетируя давно выученную речь.

Челюсти не разжимались, и губы дрожали.

Доктор Леруа советовал в таких случаях размять губы, делать дыхательные упражнения, заставлял его повторять «Карл у Клары украл кораллы» с каучуковыми шариками во рту. Яков занимался с ним с осени и достиг значительных успехов – но сегодня он опять не мог выговорить ни слова.

Великая княгиня отправила его к Леруа, звала его читать вслух Платона и Демосфена. Вдвоем они продолжали диалоги философов прошлого; тогда он почти не сбивался. Но великая княгиня была умная женщина. Она должна была понимать, что он тогда пришел от ее мужа.

Яков Ростовцев, все еще поручик и дежурный офицер, доложил о себе, и слуга сразу отворил ему дверь. Светлый эркер будуара обрамляли листья исполинской монстеры, странные белые цветы гроздьями падали с потолка – и посреди этого цветочного рая великая княгиня сидела за туалетным столиком в белом утреннем платье. Золотые кудри слева были убраны в корону, справа – рассыпались по плечу. Француз-парикмахер завивал ей локоны; она листала толстенный том «Почвы Великой, Белой и Малой России».

– З-зачем вам п-почвоведение?

– Вы всегда заикаетесь на слове «зачем», но все равно спрашиваете, – Елена засмеялась, как звенели бубенцы. Потом пристально глянула на него.

– Вы давно не заходили ко мне.

Парикмахер отошел с кратким поклоном.

Яков открыл рот, попытался заикаться что-то про службу (Господи, он двадцать раз репетировал эту речь!), но сбивался всё больше. С каждым словом все леденел её взгляд – птичка в золотой клетке, ледяная принцесса в рамке из монстеры и белых цветов.

– Мой муж решил, что вы достаточно развлекли меня?

Со злой улыбкой она отвернулась, кивнула парикмахеру. Щёлкнули ножницы, по плечу скатилась золотая прядь. Француз встал за её спиной, будто рыцарь с мечом.

– Я-я-я- всегда буду вашим другом, – выдохнул Яков. Разговор был окончен, но казалось невозможным вот так уйти.

– Глубоко в душе – несомненно, – скривила она губы. – Вы будете лелеять это чувство, не показывая сего ни мне, ни мужу, ни одному постороннему наблюдателю. Не беспокойтесь, Яков Иванович. Я сохраню вашу тайну.

***

На юге разворачивалась война; в гостиных гудели слухи о великих победах, а по утрам выяснялось: русская армия лишь перешла Дунай.

Михаил Павлович был не в духе. Как командир Гвардейского корпуса он должен был приказывать генералам вдвое старше его, с боевым опытом вдесятеро больше. В тот вечер столовую освещал единственный канделябр; великий князь, ссутулившись, разбирал донесения с юга. Впереди была осада новейшей, недавно перестроенной турецкой крепости Браилов, и все планы, что Яков подавал ему, были безнадёжно устаревшими. Великая княгиня глядела на них из тени. Выражения лица было не разглядеть в полутьме.

– Мишенька, – великая княгиня коснулась руки супруга, и тот отдёрнулся от непривычной ласки. – Я вчера разговорилась с одним молодым человеком, который был в интересующих вас краях в прошлом году. Если пожелаете – он расскажет вам все, что видел в крепости Браилов.

Великий князь моргнул, недоверчиво глянул на супругу, пробормотал что-то вроде «спасибо» и приказал:

– Чтоб был у меня как штык в семь утра. Поручик, вы проследите там.

– Мишенька, вы уверены? – Взгляд великой княгини скользнул на Якова. Под тяжелыми веками зажглось торжество.

– Дорогая, он свой, – отмахнулся великий князь.

– Свой? – переспросила она, уже в полный голос. – Вы берете с собой человека, который в двадцать пятом году полгода не замечал, что дружит с главой заговора против вас? Что он еще «не заметит», когда будет с вами на передовой?

**

Заполночь по пустому городу Яков бежал с одного берега на другой. Сырой апрельский ветер трепал полы шинели, черные тени вставали от великих дворцов. Тени прошлого все не отпускали его.

Для одних он был доносчик, для других – не до конца разоблаченный мятежник. А он был готов уйти на войну, жизнью служить России. Он почти бежал по наплавному мосту через Неву; доски поскрипывали под ногами, под днищами барок плескалась и злилась река. Господи, волной бы уйти в море!

«Не живи прошедшим», – сказала Вера ему три дня назад у реки. Свистел ветер в лицо, с Ладоги шла волна, солнце блистало на льдинах, в трещинах ледохода все привольней плескалась вода, свинцовая, быстрая. Вспомнился другой лед, черные полыньи в декабре двадцать пятого – злое время, зима провалившегося мятежа.

– Не живи прошедшим, – Вера вцепилась в его руку холодными и в перчатках руками. – Кому помогут сожаления?

Яков глядел в ее лицо, бледное под ледяным солнцем, отвел от губ синие атласные ленты шляпки. Скоро он сможет поцеловать ее у всех на виду. «Повысят вас – так давайте уже сватайтесь», – бросила ему госпожа Эмина, отпуская их на ту прогулку.

Как он ликовал тогда! Но если не повысят, если победит обвинение, с двадцать пятого года так и не произнесенное вслух? Ни сватовства, ни писем, ни свадьбы, ни жизни. Почему-то казалось, что без её писем он непременно погибнет. Он шел все быстрее по опустевшему в два часа ночи мосту.

В доме матушки на пятой линии всё светилось окно, одно на темной улице. Яков вошел, и матушка подняла голову от счетных книг, будто ждала его.

– И ты собрался на эту войну? – спросила матушка глухо, и Яков увидел, что она постарела, а он и не заметил того.

– Вы же знаете – со мной никогда ничего не случается, – сказал он и подошел поцеловать ее в лоб, как она в детстве целовала его. – У вас случайно не осталось тетрадок с календарями за двадцать пятый год?

***

Утром он вошел в Михайловский, высоко подняв голову. За пазухой топорщилась тетрадка, «дневник» якобы двадцать пятого года, исписанный вчера в ночь разведенными – якобы выцветшими – чернилами. Лучше было бы обойтись без тетрадки – но чертово заикание! Сегодня он не мог позволить себе сбиться.

В этот раз гостиная была ярко освещена, по вкусу Елены Павловны. Михаил Павлович был весел, уверял супругу, что крепость Браилов падёт, война будет выиграна, и волноваться ей не о чем. Елена Павловна в ниточку сжала и без того тонкие губы и молча кивнула на Якова.

– Ну, господин мятежник, доложите нам, как все было. А то моя профессор все никак не уймется, – великий князь скрестил на груди руки.

Был он весел, но глаза холодны. Он добрый человек, повторял себе Яков. Веселый человек, способный одним росчерком повысить его в адъютанты – или отправить в отставку, или записать в рядовые, или вовсе отправить в крепость.

– Прямо как трагедия читается, – заметила Елена Павловна, пролистывая тетрадку. Блестящие округлые ноготки были как у ястреба.

Яков принудил себя сидеть ровно. Человек, гулявший по страницам его фальшивого дневника, был восторженный идиот, напыщен и глуп как пробка – кидался к заговорщикам, обнимался с Николаем, рассуждал о судьбах России и не видел дальше собственного носа.

Но только такой Яков Ростовцев и мог не заметить заговора, живя с заговорщиком полгода в одном доме.

“Оболенский был мрачен, хотя и старался казаться веселым.

“Князь, вскричал я тогда. – Я подозреваю тебя в злокозненных видах против правительства. Я сегодня же уведомлю Николая о возмущении!

Он: “Твои старания будут напрасны!”

Я: “Ежели я погибну, то погибну один – но я спасу тебя против твоей воли! “Любезный друг, – говорил он с мрачной усмешкой. – Сам не попади в крепость, а то придется мне поднимать полки, чтобы освободить тебя!”

Не было ничьих слов против его слова. Не было никого, кто бы мог возразить ему. Он объяснится, и вернет доверие великого князя, и глупый двойник отпустит его, забудется навсегда.

– Дорогая, хватит уже, – Михаил Павлович вынул из рук супруги тетрадку. – Вы все же говорите с моим адъютантом.

– Вот как? – подняла брови Елена Павловна.

Михаил Павлович выдрал из несчастной тетрадки пустой лист, написал несколько строк и протянул Якову.

– Завтра поставишь печать. Где печати, ты знаешь.

Яков взял приказ и чуть не свалился со стула – отпустило.

– Господин Ростовцев, – вкрадчиво произнесла Елена Павловна, – можно мне её одолжить? В моем салоне всегда недостаток хороших историй.

Белая рука протянулась к фальшивому дневнику, где гулял по страницам восторженный идиот, доносчик, сам не понявший, что написал донос – и Яков понял, только тогда и понял, как она провела его. Каков он был дурак! Она блефовала – а он испугался. Он сам дал ей оружие против себя, и история, которую он старался забыть, так и будет его преследовать.

Великий князь добродушно ему усмехнулся, будто и не сомневался в нем. Великая княгиня со злой улыбкой кивнула ему: ничья! Он победил, но и она смогла уколоть его очень больно.

Наконец его отпустили; Яков вышел к себе в новую жизнь. Невидимые слуги раскрывали перед ним двери; мерцали свечи в анфиладах, клубились тени за его спиной. Он повышен, он не потерял доверия. Сегодня же он пойдет свататься к Вере. Он уедет ее женихом и вернется с войны. Он не оглядывался. Он поднимется так, чтобы никогда больше не дрожать от чужого слова. Никто не сможет его свалить, ни прошлое, ни настоящее; никто не сможет разрушить их с Верой грядущий дом. Он испугался сегодня. Так он больше не испугается никогда. И если нужно платить – он заплатит любую цену.