Песни поражения

– Я сказал вам только то, что сказал бы моему сыну. Ваш отец будет рад любому вашему решению. Если вы окажетесь неправы – что с того? Все послушаются вашего решения.

***

В ноябре заседания секретного комитета закончились. Гора родила мышь: вместо уничтожения или хотя бы ограничения крепостного права император подписал указ о праве крестьян выкупаться на волю без согласия помещиков – но лишь если разорившееся имение продают с молотка.

Вера была довольна: не придется задешево продавать недавно приобретенное наследство. На Святках дома была суета: из поместья пришел первый обоз. Соленья, варенья, окорока, колбасы домашние, кружева крепостных мастериц Вера порхала между людской и двором, пересчитала деньги, одарила управляющего, соленья распорядилась больше не возить (корм для лошадей выходит дороже), а тонкое кружево прижала к щеке – и тут же кинулась писать Позену про ткацкую фабрику.

Постучали в дверь; когда вошла Леся Стефановна, Яков едва сдержал раздражение. Новое платье – шелковое, с белым воротником и жемчужной брошкой – было заказано в том же салоне, где Вера и себе платья шила. Она повысила любимую горничную до камеристки – никакой домашней работы, только гардероб, причёска, личные поручения; Яков пытался протестовать, но Вера только поцеловала его в нос:

– Это мои деньги, Ростовцев. Хочу – куплю хоть десять платьев.

Леся все не сказала ни слова. Высокая, хмурая, за прошедшие двадцать лет она высохла, стала тощая, как кочерга; темно-синее платье с белой наколкой казалось вдовьим. Сейчас она распоряжалась женской прислугой; две горничные и кухарка Дуняша ее боялись. Она не завивалась, не сплетничала, не отливала себе хозяйского вина – всю свою любовь она вложила в Веру. Яков поежился:

– Леся Стефановна, ну что тебе?

Леся сцепила сухие пальцы, как молилась.

– Молодой барин вчера дома не ночевал.

– Что?!

Вместо ответа Леся поклонилась и вышла; Яков поспешил за ней. Без огня, без свечи быстро шагала она по анфиладе, склонив голову в белой наколке. Библиотека, гостиная, бесконечная зала – Яков чуть не врезался в стол, а она будто видела в темноте.

У парадных окон Леся остановилась. Падал мягкий снег, и фонарь желтым светом освещал угол набережной и Кадетской линии. Под фонарем стояла девочка-цветочница, в тулупчике и платке похожая сейчас на снегурочку. Перед ней был запотевший стеклянный ящик с фиалками, со свечами, зажженными для тепла. Нико подошел к ней, не таясь. Девочка просияла, протянула ему букетик; он укутал шалью занесенные снегом плечи. Обнявшись, они ушли под зорким оком дворника.

***

Итого: на ночь глядя Яков пошел проводить беседу с девицей Лизаветой Дулиной, шестнадцати лет. Нико был, к счастью, в корпусе; дворник чистил снег на углу – выходившие со службы чиновники увертывались от лопаты – и мрачно на него зыркал.

– Правда, что Николай Ростовцев у тебя уже с осени фиалочки покупает?

– А что, – Лизавета отвернулась. – Он ничего мне не должен. Ни копеечки.

– Правда, что он оглашал тебе серьезные намерения?

Лизавета долго молчала, глядела то на свои валенки, то на его генеральскую шинель с медвежьим воротником, то на яркие окна Меньшикова дворца. Яков заговорил возможно мягко.

– Ты девушка умная; ты сама знаешь, что его тебе не видать. Ты дворянкой не станешь; он в мещане не выпишется. Может, ты вовсе и не о нём мечтаешь? Скажи – может, я и исполню.

Лизавета глянула на дворника, явно не спешившего вмешаться, отвернулась и пошла прочь, платком прикрывая лицо. Яков быстро нагнал ее, шел в отдалении, пока она пробежала Румянцевский сад, вышла на Третью линию – знала, что не убежит от него.

Спеша, поскользнулась на льду; он успел подхватить ее под руку. Лизавета дернулась – и замерла перед сахарной лавкой. Чуть носом не уткнулась в сияющую витрину с петушками и сердцами на палочке, с блестящими рядами леденцов. За стеклом продавщица в розовом платье и кружевной наколке вручала детям покупки.

– Что ты? – тихо спросил Яков. – Если хочешь, я устрою тебя в сахарную лавку. В тепле будешь сидеть, леденцы есть – если уедешь и никогда больше его не увидишь.

Лизавета долго молчала – плечи дрожали. Наконец обернулась к нему. Гладкое личико – снег на ресницах, потеки слез на румяных от мороза щеках – было умильное, как у лисички.

– Да вы обманете.

***

Беседа была успешна; влюбленных голубков Яков больше вместе не видел, и слуги не докладывали. У него были другие заботы: в конце февраля 1848 года во Франции началась (опять!) революция: толпы перед парламентом, гвардия в городе, на улицах кровь. В марте полыхнуло уже в Милане, Венеции, Берлине, Вене; в Венгрии был вооруженный бунт, грозящий перекинуться на нашу Польшу. В конце марта король Луи-Филипп бежал из Парижа, во Франции объявили очередную республику.

Вера новостей не заметила: укатила в своё поместье, чтобы успеть до весенней распутицы – устраивать ткацкую фабрику, продавать бумажный завод, решать судьбу оставшихся дворовых. Письма от нее были редкие.

В Петербурге газеты из Парижа рвали из рук; в первую неделю в кофейне Беранже была толпа; какой-то студент, встав на стол, читал речи Луи Блана собравшимся. Через три дня на всех перекрёстках стояла полиция; стало тихо. Поверх обычной цензуры создали особый комитет – следить за цензорами. Якову сам император Николай лично велел наблюдать за кадетами, чтобы неблагонадёжные не втянули молодёжь в заговор.

В корпусе порядки ужесточились – закрыли черный ход, перекрыли все выходы со двора. Яков приказал слугам следить за Нико во все глаза. У его сына были на носу выпускные экзамены; любая шалость, не дай бог, политика – всё: конец. Но Нико до ночи зубрил с Карцевым в библиотеке Пажеского. Яков и сам задерживался допоздна: вот и сейчас, протирая глаза, читал очередной донос.

Дежурный воспитатель вошел без доклада, бочком.

– Позволите ли, все присутствуют, только кадет Ростовцев и кадет Карцев отсутствуют...

– Что?

Яков рванул на себя толстый журнал посещений. Разумеется, Нико не было в корпусе при вечернем отбое – Нико вечером уходил домой. Но Карцева тоже не было – и разрешение было подписано его, Якова, подписью.

Сани летели, пугая прохожих; кучер домчал домой за четверть часа. Нико не было дома, и другая девушка, коренастая, круглощекая, мерзла с фиалками на углу. Чертов дворник скреб мостовую, на все расспросы молчал. И из комнаты Нико пропали его сбережения и вещи на смену.

Обратно на Александрийскую площадь; кучер хлестал лошадей. Надо было говорить с Перовским. После чертова комитета он был с министром почти на дружеской ноге – может, обойдётся без огласки.

Перовский вышел к нему, предупрежденный швейцаром; за ним хохотал и разливался музыкой вечер. Выслушал дело, быстро кивнул; неслышно явился Владимир Даль, чиновник по особым поручениям и правая рука министра. Даль был в бархатном фраке, горбоносый и вежливый молодой человек; Яков невольно скривился – и это ваш лучший агент?

– Ну что же, поехали? – Даль протянул ему левую руку.

Про него говорили, что и стреляет, и режет (он был бывший хирург) он одинаково хорошо обеими.

На Васильевский мчались сквозь метель; промерзшие сани, шапка Даля в снегу. Куда делись изящные кудри! – Даль собрался в погоню разносчиком в затертом кафтане, и несло от него не духами, а дымом и потом. Кучер с ним так балагурил – признал за своего.

Снова Румянцевский сад; Даль просил его остаться дома, а раз отказывается – то молчать, не вмешиваться, из саней не выходить. Трёхсвятская церковь – пусто, ни следа беглецов; у Благовещенской – тоже. Смоленское кладбище; богадельня; у трактира окна вровень с землей, тени за красными занавесками. Яков промерз до костей, зубы уже стучали; наконец Даль вышел, покачиваясь – шапка надвинута на нос, лицо замотано шарфом. От него несло дешевой водкой.

– Кочет в хазбернице ждет до девери. Нда.

– Что?!

Даль размотал шарф, с наслаждением глотнул морозного воздуха.

– А то, что у вашего сына через полчаса свадьба.

Снова метель, галоп пуще прежнего; пар шел от взмыленных лошадей. Заборы, хижины, пустыри, улицы, переходящие в поле; кучер правил, не видя дороги в снегу. Город закончился, и у самого моря, в рыбацкой часовне они нашли беглецов.

Пустая церковь, три лампады у темного алтаря; долговязая фигура свидетеля, двое с копеечными свечами в руках.

– Готовы ли? – затянул старенький священник.

– Нет! – тонко закричала невеста, увидев входящих. – Нет!

***

Метель все ревела, погоня закончилась; развязка была не романтическая. Священник ретировался, и Даль откланялся – не хотел мешать семейному делу. Трое подростков сидели в темном приходском зале, между облачений, хоругвей, венцов. Всё, что должно быть возвышенно, сейчас казалось фальшивым.

– Ты потому и отказывалась, что вот этого и боялась? – спросил Нико глухо.

Лизавета молчала.

– Скажите ему правду, – посоветовал Яков отечески. – О сахарной лавке.

Нико выслушал все, глядя в пол.

– А я думал, ты меня любила.

– Это ты принудил ее, – тяжело сказал Яков. Он жалел сына, но сейчас нужна была твердость.

– Не ты умолял ее о свадьбе, а она все отказывалась?

Нико молчал.

– Не ты ли ей говорил, что без неё жить не будешь?

Нико побелел, вцепившись в жесткую скамью. Значит, и здесь Яков угадал тоже.

Кто-то охнул. Карцев, нахохлившийся на скамейке напротив, поднял голову с выражением растерянным, чуть не детским. Кажется, он воображал себя ДАртаньяном, готовым на все ради друга – да только ДАртаньян у начальства не подделывал подписи, да и награда у ДАртаньяна вышла куда получше.

Нико глянул на свою неслучившуюся невесту. Голос был мертвый:

– Лиза, Лиза... А если бы ты стала моей – думаешь, я не разрешил бы тебе лавки?

Лизавета улыбнулась ему – как маленькому:

– Дворянской-то жене? И батюшка ваш на это вам дал бы наследство?

***

Все закончилось благополучно; только Карцев не вернулся в корпус. Карцев сбежал после отбоя, подделав его подпись; Карцев нашел лошадей; Карцев подкупил священника. Яков сморщился – если б Карцев вместо этого учился! Яков по долгу службы сообщил отцу, а отставной генерал пришел в ярость, сына из корпуса забрал и собирался, кажется, лишить и наследства.

Нико в день отъезда друга сбежал с занятий, потом слег на две недели – то ли простуда, то ли хандра. Потом выздоровел, вернулся в корпус. Кажется, сын стыдился того, как все вышло – его бунт не привел ни к чему, кроме горя. Через три месяца Нико сдал выпускные экзамены на высший балл.

В июне Федор Иванович подал Якову почту от неизвестного адресата: жестяная коробочка с леденцами, петушок на палочке, засушенный василек – и записка. От Лизаветы Дулиной Николаю Яковлевичу поклон. У нее все хорошо, она в Москве, леденцы на продажу сладенькие, и присесть можно. Дядюшка-дворник тоже место нашел, и господа щедрые, на чай дают; а что она о нем грустит да надеется, что он ее простил, то слезы-то на леденцы не попали.

Пахло сахаром и карамельками; вспомнился снег, фиалки и свечи, фонарь на углу. Лизавета уехала в Москву; Яков в самом деле устроил ее в сахарную лавку – написал знакомому купцу, чтобы тот присмотрел да распорядился.

Все же она была добрая девушка. В наивных строках было истинное чувство, и Яков сжег письмо с тяжелым сердцем – а леденцы отнес в людскую, да и отдал Олесе Стефановне: она любила сладости.

***

К лету «весна 1848 года», весна революций, закончилась – а в России и не начиналась.

Звучный голос гремел, разносился между колонн белого мрамора: император Николай выступал перед столичным дворянством.

– До меня доходят безрассудные слухи о моих якобы намерениях изменить быт крепостных крестьян. Я их отвергаю с негодованием.

По собранию пронесся неслышный, но ощутимый выдох: государь не допустит ни разорения дворянства, ни бунта. Перовский стоял мрачнее мрачного: упрек в безрассудстве адресовался ему. Весной 1848 года время опять переломилось, и Перовский оказался не на той стороне.

Под громовое «ура» император удалился с трибуны; свита потянулась за ним. Перовский, сейчас похожий на голодную черную галку, шагнул наперерез – и император с неудовольствием остановился. Перовский что-то говорил, но его оборвали.

– Вы поаккуратнее, Лев Алексеевич, – ласково пробасил граф Орлов. – Мои агенты давеча положили мне на стол любопытную карикатуру.

И предъявил всем собравшимся смятый листок: толпа с вилами, усадьба в огне, дети в белых платьицах, повешенные на воротах. Над толпой возвышалась тень бунтовщика Пугачева; над окровавленной рукой Пугачева вставал кукловод с крючковатым носом и узкими злыми губами, в черном сюртуке – министр Перовский.

– Я не понимаю этой беспечности, – рявкнул император, смерив ледяным взглядом и Перовского, и Орлова, и свою свиту, застывшую в смятении посреди галереи. - У меня два ведомства, чья задача - охранять государство. И вместо того, чтобы соревноваться в усердии, и МВД, и Третье отделение почивают на лаврах! Я знаю, что есть заговор против меня. И вы не можете найти его?