Песни поражения

Сестра слушает новый рылеевский стих, чуть покачивая кудрями.

– Ваш талант уж слишком мрачен, Кондратий Федорович. Если все захотят погибнуть за отчизну, род человеческий не выживет!

Кондрат скованно улыбается. Кроме своей жены, он не умеет говорить с женщинами.

– Если писать об истории, литератор не властен над сюжетом, но над тоном – вполне, – Темные глаза искрятся. – Я знаю, что мои герои погибли. Заговоры вообще вредны для здоровья. Но поэт может вложить в их уста плач, а может – надежду. Что же я выберу?

Наташа щурится от солнца. Ветер трепет ее кудри, ветер рвет страницы из рук.

– Если даже страдания у вас звучат так славно – не выходит ли, что вы оправдываете несправедливость?

Рылеев открывает рот, потом закрывает.

– С песней победы было бы проще. Но я хотел бы, чтобы и песня поражения вышла бодрой. Я хотел сказать – в жизни и так достаточно горестей. Так будем же действовать так, чтобы самим себе не добавить ада.

Евгений закрыл глаза, тяжело дыша. Это было всего-то два года назад. Что бы ты, мой друг, сказал бы сейчас обо мне? Что бы Наташа сказала обо мне из своей навсегда потерянной дали?

Шумела вода, закипая. Сквозь заснеженное окно было видно, как каторжные возвращаются с работ. Засвистел чайник, пар повалил из трубы. Чернявый караульный насвистывал, заваривая чай, достал ему кружку.

Евгений вошёл в их клеть, пригнулся на пороге, чтобы не расплескать. Трубецкой смотрел настороженно.

– Чай, – Евгений протянул больному кружку. Потом вспомнил утро и пояснил: – Не отравленный.

Трубецкой засмеялся – из глаз брызнули слезы.

– Всё же возьмите мою рубашку.

Евгений скинул свое рванье, переоделся. Чистое бельё скользнуло по ушибленному, смертельно уставшему телу. Присел на нары, держа свечу, чтобы им было видно лица друг друга. Господи, если бы я знал, что я делаю.

– Может, потому мы и остались живы, Сергей Петрович, – сказал он, глядя в глаза человека, с которым разделит вечную каторгу. – Может, Господь не судил нам умереть, пока не объяснимся друг с другом.

Глава 2. Большие надежды

Сегодня будет наказание. Опять бил барабан, опять ветер рвал с головы слишком туго сидящую треуголку. Был октябрь 1827 года, почти два года прошло с несчастного мятежа – а Яков Ростовцев всё еще был поручик, всё еще дежурный офицер при великом князе Михаиле Павловиче. Сегодня тот был особенно мрачен – сегодня было разжалование в солдаты.

Весь Пажеский корпус был выстроен побатальонно вдоль Воронцова дворца. Разжалованные братья выведены перед строем, фалды промокших мундиров липли к ногам. Хлынул дождь, пока им зачитывали приказ. Они шли очень прямо, стараясь не двигать плечами; когда с них сдернули мундиры, стало понятно почему.

Рубашки на спине были исчерканы красно-бурым – их секли, и секли до крови. У младшего между худых лопаток текла вниз розоватая струйка.

Опять Оболенские.

Старший – навсегда в Сибири; Костя Оболенский легко отделался, отправлен в провинциальный гарнизон; кузен Оболенского Кашкин – в ссылке где-то на севере; младшие, Дима и Сережа, остались в элитном Пажеском корпусе лишь по личной просьбе императрицы – но и они попали в жернова.

Над промокшими головами ломали шпаги – пафосный устаревший ритуал, лишение прав гражданских и права состояния. Осколок металла царапнул младшего по щеке; Сережа ойкнул, зажмурился – и кто-то ойкнул в унисон. Яков обернулся – на крыльце застыл восьмилетний наследник престола, цесаревич Александр.

Поэт Жуковский, его воспитатель, навис над мальчиком, пытался увести его, но тот уперся, не отводя глаз от наказания на плацу.

Грохнули промокшие барабаны. Двое разжалованных надели солдатские шинели, подняли на плечи тяжелые ранцы (младший закусил губу, старший скалился наклеенным оскалом). Под глухой барабанный бой, под конвоем повели со двора в солдатские казармы, к бесконечной муштре и битью двух младших братьев Оболенских, с которыми Яков два с лишним года назад пил чай в гостиной проклятого штаба гвардейской пехоты.

– Ну что ты, Саша? – это великий князь Михаил Павлович дождался конца церемонии и только тогда собрался утешить племянника. – Они провинились, они и наказаны. Но они ребята молодые, здоровые; миллион человек служит в солдатах, и они послужат.

Мальчик выдохнул еще раз, скривил мышиное лицо – и, увернувшись из рук воспитателя, ринулся бежать; Жуковский пытался поймать его, но не успел. Наследника кинулись искать; Жуковский отчитывал великого князя – наследник не должен этого видеть! Это жестокость! Промокшие классы так и стояли на пустом плацу, потому что никто не дал им команды разойтись.

Яков вышел с крыльца, и никто не заметил его. Невыносимо было ощущать себя песчинкой в жерновах. Что может сделать песчинка? Мальчика всё звали, и на этом этаже, и на верхних; гулкие шаги разносились по коридорам. Старик швейцар узнал его, и Яков приободрился, как родную душу увидел.

– Как служба, Тихон Захарыч?

– Да идет помаленьку, – прокряхтел тот. – Когда вы учились, лучше было.

Когда он здесь учился, никого не били – считалось, что битье нарушает достоинство будущих офицеров – и не разжаловали никого.

– А что ж, пажи так и прячутся на чердаке?

– Да лаз-то заделали. Теперь через черный ход.

Когда Яков забрался на чердак – через черный ход, как и подсказал добрейший Тихон Захарыч – то ожидал услышать всхлипы. Наследник престола забился в угол между запыленных театральных декораций, шумно дышал – и вскинулся на шаги.

– Мне нужно идти? Я знаю, мне нужно идти. У меня в четыре часа математика. – В глазах у малолетнего цесаревича Александра блестели слезы; руки все были в красных отметках ногтей. Якову стало так жалко его. Он сел на пол, в нарушение этикета, и наследник, потоптавшись, сел рядом.

– До четырех еще много времени, – обещал он. – И я никому не скажу, что вы плакали.

Наследник замотал головой.

– Мне нельзя. Я уже плакал на прошлой неделе на математике и получил замечание, и папа не подошел ко мне вечером после ужина…

Лицо скривилось, изо всех сил сдерживая слезы.

– За что их? Что они сделали?

Яков прикусил язык.

Дмитрий Оболенский, третий брат, устроил то, что в официальном донесении было обозначено как «предводительство бунтом во время обеда». Дело было пустяшное – повар в Пажеском корпусе своровал; на столе у пажей оказалось прогорклое, испорченное масло; выпускной класс возмутился, Оболенский возмущался громче всех, был вызван сначала к директору, потом к великому князю – и так удачно с великим князем поговорил, что оба брата, получив по сотне ударов, были исключены из корпуса и разжалованы в солдаты.

– Я не знаю, ваше императорское высочество.

Яков вдруг разозлился на великого князя, на директора, на всех этих важных чинов, ничего лучшего не придумавших, как наказывать и доводить до слез мальчишек.

– Знаете что, Александр Николаевич – вы же потом решили вашу задачу?

– Да. – Александр Николаевич, восьми лет, поднял глаза. – Профессор мне объяснил еще раз десятеричные дроби, и я все решил.

– А здесь вы решить ничего не можете. Младшие братья Оболенские наказаны, и вы этого не можете изменить; а у вас доброе сердце.

Мальчик глядел в стену, явно не слушая. Лицо было как стеклянное.

– Вы же читали Карамзина, «Историю Государства Российского»? – спросил Яков, уже не зная, что сказать. – Я когда в первый раз читал, все удивлялся, что же там все плачут и рыдают. Я тогда представлял себе Ивана Грозного – как он еще один город вырезал и еще одного боярина казнил – тоже с платочком. Я все думал, какой у него был платочек – с цветочками? Или в клеточку? А может быть, с песьими головами? Как вы думаете, каких бы он приказал вышить себе собачек?

Он говорил и говорил, и на собачках мальчик засмеялся – до икоты, до всхлипов; так смеялся, что заплакал наконец.

***

– «Н-наказание прошло без происшествий; в-виновные в-выразили полное раскаяние…»

Михаил Павлович был в хорошем настроении, когда слушал составленный Яковом рапорт. У великого князя, назначенного покровителем военно-учебных заведений по всей империи, были причины так рьяно следить за порядком. Во всех кадетских корпусах, во всех военных училищах среди выпускников были офицеры, замешанные в бунте 1825 года. А нынешние подростки? Императора Николая вместо приветствий в Первом кадетском корпусе встретили игрушечной виселицей с пятью пустыми петельками.

– «Его Императорское Высочество Цесаревич Александр Николаевич в Его п-последний визит с особым интересом осмотрел собственный П-пажеского корпуса театр, показанный им дежурным офицером при Его Императорского Высочества Михаила Павловича Особе…»

– Эк ты о себе скромно, – Михаил Павлович усмехнулся в жесткие усы. Морщины на облысевшем лбу заметно разгладились.

Великий князь был доволен; его царственный брат так и не узнал деталей неудавшегося визита. Михаил Павлович хмыкнул, достал из ящичка стола какую-то бумагу, повертел у него перед носом шуршащим листом. На гербовой бумаге мелькнули буквы: «назначение при Его Императорского Высочества Особе адъютантом».

– Его Величество рекомендовал мне молодого Адлерберга. Семейство хорошее, выправка превосходная. А я тут подумал – а может, тебя? – Великий князь взял его за плечи и поворотил его туда-сюда, оглядывая. – Заика, а красноречивее всего моего штаба. Купеческий сын у меня в адъютантах – а?

В приказе на месте фамилии оставалось пустое место.

***

Поздним вечером Яков сидел с великим князем за ужином в маленькой угловой гостиной (Михаил Павлович не любил роскоши) и думал о том, как странно складывается судьба. В двадцать шестом году великий князь был среди следователей и судей над погибшими в том мятеже. А сейчас они вместе смеются, вспоминая обоим знакомый Пажеский корпус. И сейчас, как и тогда – великий князь может уничтожить его одним словом.

Часы пробили уж десять. Великий князь поднял глаза к потолку, закинул в угол салфетку и простонал:

– Черт, опять забыл. Ладно, пойдем к моему профессору…

И поманил Якова за собой. Они долго шагали сквозь низкие жилые анфилады – пока великий князь не остановился перед закрытой дверью, страдальчески сморщился и без стука распахнул ее на себя.

За белой дверью мерцал свечами будуар великой княгини. Яков замер на пороге (он был рад доверию, но все же было очень странно в будуар жены ходить с дежурным офицером). В полумраке терялся сплошной ряд книжных шкафов во всю стену, монстеры с огромными узорными листьями; перед зеркалом с зажженной свечой сидела юная великая княгиня в домашнем платье и ровными рядами раскладывала на столе исписанные мелким почерком карточки – как студент, готовящийся к экзамену.

Увидев в дверях незнакомца, великая княгиня вскочила, накинула на плечи шаль – и через миг вскинула подбородок и шаль отложила в сторону. Великий князь переступил с ноги на ногу:

– Как девочки?

Что-то дрогнуло в точеном, курносом личике молодой девушки, о которой при дворе говорили с восторгом и жалостью. Великий князь резким шагом пересек комнату, поднес карточку к огоньку свечи.

– «Александр Пушкин, поэт, царскосельский лицей, не служит, не терпит шуток про внешность и родословную». Ты про меня тоже так учила? «Михаил Павлович, мой жених, любимый род войск – артиллерия, не кокетничать, об опере не говорить»?

– Разве это грех, что мне хотелось понравиться вам? – великая княгиня выпрямилась, опустила глаза.

Великий князь сморщился и бросил Якову, застывшему в дверях:

– Никогда не пойму, искренне она говорит или нет. Когда она приехала из своей Германии, двести человек ее встречало, так она всем выучила комплименты.

Якову хотелось провалиться сквозь землю. Теперь голос юной великой княгини был тих и размерен:

– Вы обвиняете меня в том, что я желала больше узнать о моем новом отечестве?

– Успокойтесь, моя дорогая, – бросил великий князь. – Меня тоже не спросили.

Вылетел от жены и захлопнул дверь. Мерил шагами пустой коридор, чертыхнулся, вернулся обратно, чертыхнулся опять.

– У нас двое детей. – простонал Михаил Павлович, наконец вспомнив о Якове. – А я до сих пор не знаю, о чем с ней разговаривать. Вот что… Развлеки ее как-нибудь, я не знаю.

***

Расположение великого князя открывало ранее закрытые двери. В роскошном особняке Бибиковых (хозяин – флигель-адъютант императора, хозяйка – фрейлина императрицы) в зеркалах вспыхивали украшения дам, эполеты и ордена мужчин. Эполеты у всех, совершенно у всех, были пожирнее, чем у него; даже на ливреях лакеев было побольше золота.

Еще двое пришедших искали знакомых: тетушка в давно вышедшем из моды платье всем кланялась, дерганый молодой человек (лица не видно; фрак болтался на нем, как на вешалке) пытался здороваться – но один отвернулся, другой отшатнулся, чуть не сбив вазу, и вовсе ретировался. Яков понял: знакомиться здесь пока себе дороже.

– Спасибо за фрак, – пискнул Никитенко. Позавчерашний крепостной, он явно не бывал на таких вечерах – но и у Якова за два года не появилось более блистательной компании.

– Как твоя служба?

– Странно, – признался Яков. – Вчера мы с великим князем пили, смеялись… А ведь одно подозрение – и он меня может отправить в крепость.

Никитенко побледнел. Он недавно отказался от казённой стипендии и поездки в Берлин – лишь бы не быть обязанным, не отрабатывать потом обязательные пятнадцать лет в министерстве просвещения.

– И ты остаешься на службе?

Яков пожал плечами – а делать-то что.

– Я рад, что вы не в крепости, – выдохнули за спиной.

Яков обернулся – и узнал юношу в болтавшемся фраке. Крупные кудри, нос горбинкой – Кашкин, кузен погибшего Оболенского, вернувшийся из своей северной ссылки.

– Ростовцев! Я слышал… не знаю, чему и верить…

– И я рад! – перебил его Яков. – Что вы в-возвращены.

– Нам всем пришлось спасаться, не так ли? – Кашкин заморгал и вцепился ему в плечи, как утопающий.

Яков попятился от объятий. Они уже привлекли взгляды; Никитенко исчез, даже лакеи косились неодобрительно. Кашкин, не веря, еще раз шагнул к нему и опустил руки. Растерянность на мягком лице сменилась презрением.

– А Евгений считал своим другом.

– И я считал его д-д-другом, – зачастил Яков, стараясь не устраивать сцены. – Я старался п-предупредить его…

У-у-устным ра-рапортом – или по-п-привычке, письмом? – громко передразнил Кашкин, захохотав, как безумный.

Яков в панике оглянулся: теперь на них точно оглядывались. Какая-то властная дама в лиловом прямо разглядывала их в лорнет; какой-то усатый полковник в орденах торопил семейство, чтобы шли мимо.

Раскрылись двери бальной залы, грянул полонез, а они застыли в дверях напротив друг друга. Бывший ссыльный и он, оправданный милостью одного человека – так и замерли, тройка и туз, два отражения со сжатыми кулаками и искаженными лицами – пока девушка в желтом платье не кинулась между ними.

– Сергей Николаевич, вас ваша тетушка ищет, – маленькая рука схватила ссыльного под руку. Кашкин был взят испуганной тетушкой под надзор, позволил себя увести, не стал устраивать сцены. Яков сделал шаг к незнакомке, так выручившей его. Лимонный атлас бросал желтые сполохи на открытые руки в мурашках, на бледное лицо сердечком.

– Какое у вас п-платье… красивое.

Незнакомка только улыбнулась его лжи. На щеках – щеки у нее горели – тоже были желтые отблески. В темных глазах всколыхнулась и пропала тревога – как плеснула волна, как открылось и сразу закрылось окно в неведомый дом.

– Портниха обещала золотистый, а не вот этот… сигнальный. Но вы очень добры ко мне. – Незнакомка глянула ему прямо в лицо (она была совсем малого роста, на полголовы ниже его). – Вы и к бедному Кашкину были добры, а что он смеялся над вами, так это просто невежливо – как будто вы виновны в том, что заикаетесь!

Яков хотел возразить ей, но слова застревали в горле. Он сам не знал, почему именно сейчас, перед ней, начал обвинять себя в недостаточной доброте; не знал, почему незнакомка в неприятно-желтом платье так яростно защищает его от него самого.

– Вы как будто стараетесь доказать кому-то, что вы хороший человек; а такое не нужно другим наказывать.

У него загорелись щеки; жар прошел до колен и до кончиков пальцев. Яков подал ей руку, и они прошлись по галерее, словно давние знакомые. Он знал-то госпожу Веру Эмину пару минут, а уже казалось, что вечность. Он выяснил, что неудачное платье прислали за два часа до бала, а матушка не позволила переодеться, раз матушка не одобряла самой идеи желтого платья; что Вера как раз дочитала одобренный матушкой роман, где героиня – светоч добродетели, и за это возненавидела книжку.

– Помилуйте, это не только от прекрасного пола требуют, – возражал Яков. – Один мой друг тоже считал, что люди добры и созданы для добра.

– И что же, удается ему жить по его вере?

– Он… Он умер. – только и выдохнул Яков. Встал перед глазами тот последний визит, книги на полу развороченной после обыска квартиры.

Вера провела атласной перчаткой по блестящим темным волосам, и его опять бросило в жар – словно его щеки она коснулась. Их будто накрыла волна тишины, скрывшая и музыку из танцевальной залы, и возгласы игроков из соседнего салона.

– Я не буду говорить вам – «не печальтесь». Но я думаю – ваш друг был бы счастлив, что вы его так помните.

– Да уж, в нашем мире маловато утешений, – процедили за спиной. Над ними нависла та самая дама с лорнетом – закрытое лиловое платье, белая шаль, широкий шаг вдовы, давно привыкшей жить по-своему. Они с Верой переглянулись: Верина матушка сразу напомнила ему его собственную.

– У нас не хватает одного для партии в вист. Молодой человек, не составите мне компанию?

***

Стол зеленого сукна, лампа под абажуром; руки играющих освещены, а лица – в тени. Г-жа Эмина вела свою партию, не глядя на карты, и выспрашивала Якова основательно и незаметно. То, что он служит при великом князе, произвело впечатление; что он лишь дежурный офицер – было встречено менее благосклонно. Молодой Нарышкин, из золотой молодежи дипломатического корпуса, все жаловался на то, как поскучнел Париж; помещик Добромыслов, четвертый в их игре, расхохотался и хлопал Якова по плечу, увидев его выражение.

Два кольца поблескивали на гладких белых пальцах вдовы; на тонких губах то мелькала, то исчезала вновь ироническая улыбка. Игра подошла к концу, г-жа Эмина сдала последнюю карту; их пара выиграла десять рублей. Мало, но в вист играли не ради денег – для разговора.

– А вы хороши! В фараон не желаете? – Аристократ Нарышкин фамильярно приобнял Якова за плечи.

По спине прошел холодок. На службе он был шестеренка в колесе; везде он был связан тысячей правил приличия, для каждого круга своими. Играть по-крупному, как в кругу офицеров, чтоб показать, что не трус и богат? Отказаться от больших ставок, прослыть то ли бережливым, то ли бедняком? Отказаться вовсе, чтобы сказали – купчишка, не знает дворянской игры?

Яков кивнул, соглашаясь. Хоть один раз ему захотелось выиграть.

– Тогда – фараон! – Нарышкин перешел на французский. – Верно, желаете понтировать? Правила знаете?

Яков кивнул еще раз, сел прямо, ощущая спиной жесткую спинку низкого дивана. Госпожа Эмина уселась поудобнее, опять навела на него свой лорнет. Нарышкин щелчком пальцев подозвал лакея; лакей унес дорогие карты для коммерческих игр, принеся взамен две одноразовых (во избежание шулерства) колоды. Нарышкин вскрыл свою колоду отработанным жестом; у Якова карты чуть не разлетелись по столу.

Нарышкин со скучающей улыбкой начал метать банк. Яков поставил на короля – вышла двойка. Нарышкин предложил удвоить ставку; Яков кивнул. От шелковых обоев несло холодом. Пока счет шел до сотни, он не волновался; когда дошли до пятисот рублей, он загадал вальта и почти отыгрался – но удача ушла от него, и дама его была бита.

За спиной его соперника собиралась толпа; все прочие столы опустели. Он согласился на азартную игру, где ставки были не рубли – а сотни и тысячи; где в итоге вечера – шальные деньги или страшный проигрыш, а с ним и пуля в лоб.

Во рту пересохло, да лакей с шампанским не протолкнулся бы к нему, зажатому у стены. Не было здесь никаких стратегий, никаких психологий – одна игра с беспощадным случаем, и молодой Нарышкин, улыбавшийся так же ровно, был эмиссаром его. Яков проиграл уже три годовых жалованья адъютанта, должность которого он после сего вряд ли получит; проиграл тройку и экипаж, проиграл, кажется, уже что-то из драгоценностей матушки.

Он оглянулся затравленно – Вера стояла посреди пустого салона, незамеченная никем, теребила в руках круглое зеркальце. От зеркальца скользил по стенам солнечный зайчик. Яков отвел глаза, усилием заставил себя думать. Поставил на короля пик и почти угадал, но «почти» не считалось – дама пик оскалилась ему с зеленого сукна. Пять годовых жалований. Вряд ли матушка ради карточных долгов продаст квартиру.

В тишине все ждали развязки: бедный выскочка, сейчас он будет наказан судьбой; он забыл, что в приличных домах не играют в такие игры.

Желтый атлас полыхнул в полутьме, над толпой: Вера вскочила на стул у колонны, взмахнула белым веером. Прижала к сердцу – и указала налево. К сердцу – налево, опять и опять. Она странно держала веер – тремя пальцами.

– П-позвольте удвоить ставку, – Яков переступил негнущимися ногами.

– Хотите отыграться? – добродушно улыбнулся Нарышкин.

В тишине застучал мелок по сукну.

Нарышкин скинул карту. Направо легла девятка, налево тройка.

Яков открыл свою карту – тоже тройка, тройка сердец.

Он выиграл.

Нарышкин ругнулся; карты разлетелись по полу. Яков рухнул на диван; перед глазами расплывались тысячи и тысячи долга, который ему не придется платить. Нарышкин наорал на лакея, нацарапал пару строк и вылетел из-за стола.

– Ваша первая сотня душ, господин Ростовцев? – деловито спросила госпожа Эмина. Яков взял расписку мокрыми пальцами.

В расписке значилось, что помещик Нарышкин в уплату карточного долга передает ему права собственности на деревню Щелейки Петрозаводского уезда Олонецкой губернии и живущие там сто двадцать душ, приглашает явиться тогда-то к такому-то поверенному. Никитенко, протолкнувшийся сквозь толпу, глядел на него побелев, будто Яков из смертного превратился в джинна, повелевающего душами смертных. Но он вовсе не изменился. Он стал единоличным владельцем ста двадцати мужиков и баб и детей – только потому, что аристократ Нарышкин проиграл ему в карты.

– Эдак вы станете настоящим дворянином! – хохотнул кто-то в толпе.

– Вполне достаточным для Его Императорского Высочества, – парировал Яков. – Меня, знаете ли, скоро произведут в адъютанты.

– Адъютант его Императорского Высочества. – В холодном голосе вдовы Эминой прозвучало что-то похожее на одобрение. – Повысят вас, тогда заглядывайте к нам.

***

В императорской ложе Малого театра было дрожание свечей, дуновение музыки – оркестр настраивал скрипки. Великая княгиня Елена Павловна беседовала с дирижером, обсуждая гранд-бал в конце сезона – бал, куда Яков хотел раздобыть приглашения для Веры и ее матушки. При мысли о Вере прошла по всему телу горячая волна, от щек и до пяток. После того злосчастного вечера он переслал ей записку – можно ли поверить, что он встретил и веру свою, и надежду, спасшую его в темный час. Через свою горничную Вера ответила ему.

Чернобровая Олеся, высокая, статная, разряженная как конфетка, незнамо как прошла сквозь все караулы у его казармы при Михайловском замке; он даже испугался ее. Ни слова, ни улыбки – только зыркнула, отдавая записку.

Одна фраза – «я не хотела, чтобы вы проиграли» – и светский календарь госпожи Эминой, все концерты и вечера, где он может случайно их встретить. Бала великой княгини там не было – и значит, у него было время, чтобы раздобыть приглашение.

Дирижер вышел; великая княгиня поманила Якова к себе – «вы обещали показать мне своих знакомых». В полутьме ложи они чуть не соприкасались головами. Знаменитый поэт Пушкин вошел в зал, когда уже поднялся занавес – шел по ногам, наводил лорнет на знакомых и незнакомых. Фрак на нем болтался, кучерявые волосы были взъерошены, а панталоны уж слишком узки.

– Ну и манеры, – прошептала Елена Павловна. – Его стихи читали у Рылеева, верно?

– Помилуйте, – возражал Яков. – К Рылееву тогда все ходили. Пушкин, Греч, Булгарин, Грибоедов – все. Рылеев первый из всех издателей начал платить гонорары.

– И никто не догадался, что проводит вечера у заговорщика против правительства? – осведомилась великая княгиня, вздернув точеный курносый носик. – Вам он, кстати, тоже платил?

Головка в мелких золотых кудрях была наклонена набок, как у птицы, и взгляд был любопытный, оценивающий: клюнуть или нет.