Песни поражения

Сестра слушает новый рылеевский стих, чуть покачивая кудрями.

– Ваш талант уж слишком мрачен, Кондратий Федорович. Если все захотят погибнуть за отчизну, род человеческий не выживет!

Кондрат скованно улыбается. Кроме своей жены, он не умеет говорить с женщинами.

– Если писать об истории, литератор не властен над сюжетом, но над тоном – вполне, – Темные глаза искрятся. – Я знаю, что мои герои погибли. Заговоры вообще вредны для здоровья. Но поэт может вложить в их уста плач, а может – надежду. Что же я выберу?

Наташа щурится от солнца. Ветер трепет ее кудри, ветер рвет страницы из рук.

– Если даже страдания у вас звучат так славно – не выходит ли, что вы оправдываете несправедливость?

Рылеев открывает рот, потом закрывает.

– С песней победы было бы проще. Но я хотел бы, чтобы и песня поражения вышла бодрой. Я хотел сказать – в жизни и так достаточно горестей. Так будем же действовать так, чтобы самим себе не добавить ада.

Евгений закрыл глаза, тяжело дыша. Это было всего-то два года назад. Что бы ты, мой друг, сказал бы сейчас обо мне? Что бы Наташа сказала обо мне из своей навсегда потерянной дали?

Шумела вода, закипая. Сквозь заснеженное окно было видно, как каторжные возвращаются с работ. Засвистел чайник, пар повалил из трубы. Чернявый караульный насвистывал, заваривая чай, достал ему кружку.

Евгений вошёл в их клеть, пригнулся на пороге, чтобы не расплескать. Трубецкой смотрел настороженно.

– Чай, – Евгений протянул больному кружку. Потом вспомнил утро и пояснил: – Не отравленный.

Трубецкой засмеялся – из глаз брызнули слезы.

– Всё же возьмите мою рубашку.

Евгений скинул свое рванье, переоделся. Чистое бельё скользнуло по ушибленному, смертельно уставшему телу. Присел на нары, держа свечу, чтобы им было видно лица друг друга. Господи, если бы я знал, что я делаю.

– Может, потому мы и остались живы, Сергей Петрович, – сказал он, глядя в глаза человека, с которым разделит вечную каторгу. – Может, Господь не судил нам умереть, пока не объяснимся друг с другом.