Пепел и Бриллианты

Она подвинулась, давая мне место у раковины. Вода была горячей. Я опустила руки в мыльную пену, взяла первую тарелку. Гладкая поверхность фарфора под пальцами. Тёплая вода. Запах моющего средства. Обыденность. Я начала мыть. Движения были неуклюжими поначалу. Но Вера не комментировала. Она мыла, я полоскала и вытирала насухо. Ставила чистую посуду на полку. Работа. Простая, понятная. От неё шло странное успокоение. Руки знали, что делать. Голова могла молчать – и это было благословением. Пусть не на долго.

– Расскажи… про себя, – тихо спросила я через какое-то время, глядя на жирную воду в раковине. – Почему… кафе так называется? «У Веры»?

Вера не сразу ответила. Прополоскала кружку, передала мне.

– А, это… – она усмехнулась, но в усмешке была горечь. – Старая история. Глупая, как все такие истории. Была у меня семья. Муж. Сынок. Идиллия, да? – Она швырнула в воду вилку. – Пока не пришел Его Величество Кризис. Муж запил. Зло, беспробудно. Деньги проигрывал, работу потерял. Я работала на трёх работах. Сына кормила, его кормила… терпела. Прощала. Каждый раз, когда он валялся у порога, побитый, с пустыми карманами и клятвами, что это в последний раз. «Я верила и прощала» – это было моё коронное. Идиотка.

Она замолчала, скребя сковороду с пригоревшим жиром. Лицо её стало жёстким.

– А потом… он поднял на меня руку. При сыне. Не просто толкнул – ударил. По лицу. – Она на мгновение коснулась щеки, будто чувствуя удар даже сейчас. – Сыну было семь. Он вцепился в отца, кричал… – Голос Веры прервался. Она резко повернула кран, смывая пену со сковороды. – В тот день я поняла – прощать больше нечего. Выгнала. Навсегда. Сын… сын потом долго болел. От стресса, говорят. А кафе… открыла на последние деньги. Назвала так… – Она замолчала, глядя на чистый металл сковороды.

Она передала мне чистую сковороду. Руки у неё не дрожали. Но в глазах стояла та же пустота, что и у меня, когда я смотрела на уплывающий особняк. Глубокое горе, принятое как факт. Выжженная земля.

– Назвала… «У Веры», – продолжила она тише, почти задумчиво. – Потому что это моё. Вот это место. Эти стены, плита, запах кофе по утрам. Здесь я – не та, которая верила и терпела. Здесь я – та, которая выжила. Которая встала. Которая кормит людей. Здесь я – Вера, просто Вера. Своя. Больше мне не нужны громкие названия или памятники дурости. Пусть будет просто… у Веры. Где тепло. Где можно перевести дух.

– А сын? – осторожно спросила я.

– Живет. В другом городе. Учится. Приезжает редко. Своя жизнь. – Она вытерла руки о фартук. – А я тут. Мою посуду, варю борщи, даю пристанище таким вот… как ты. И как я когда-то. И как твой отец, Олег, когда-то дал шанс моей мечте о кафе, не глядя на то, что я – мелкая сошка, а он – большой начальник. Он просто увидел, как я бьюсь за свой угол, и протянул руку. Не деньгами – работой. Честной. Построили тут всё – от стен до этой раковины. – Она стукнула костяшками пальцев по краю мойки. Глаза её на миг задержались на хромированной поверхности, потом поднялись на меня. – И вот… ты пришла. Дочь Олега. К моей раковине. – Её взгляд упал на меня, тяжёлый и полный немого вопроса. – Теперь моя очередь руку протянуть. Только рука эта, Алина, – не для прощения. Для чего-то другого. – Она немного помолчала, ища слова. – Чтобы память о хорошем человеке не растоптали совсем.

Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и простые, как чугунная сковорода в её руках. Они не требовали ответа. Они просто были. Как стук её костяшек о край раковины – тот самый край, что положил когда-то мой отец. Вера не говорила о долге или мести. Она говорила о памяти. О том, что добро, даже самое малое, не должно быть растоптано подлостью. И эта память о порядочном человеке, её благодарность ему за когда-то протянутую руку, стала незримым мостом, по которому я перебралась с холодной улицы к этой тёплой раковине. Её помощь – это продолжение его дела. Не из жалости ко мне – из уважения к нему. Из упрямого желания не дать тьме поглотить светлую память.

Я смотрела на её сильную, уставшую спину, на быстрые, уверенные движения рук в мыльной воде. Она выстояла. Потеряла семью, но не себя. На своём дне она построила этот островок тепла и борща на фундаменте, который когда-то помог заложить мой отец. И теперь этот островок с его раковиной, его стенами, стал моим убежищем. Не стартовой площадкой для битвы – пока просто тихой гаванью, где можно перевести дух, согреться и понять: пепел ещё теплится. И пока он теплится – не всё потеряно.

– Домывай гору. Потом картошку чистить будешь. Много. На завтра.

Я снова опустила руки в тёплую, мыльную воду. Мысль о будущем была туманной и далёкой, как звезда за городской мглой. Сейчас важно было выжить. Час. Следующий час. Посуда. Тёплая вода. Запах чистоты. Ритмичное дыхание Веры рядом. Хрустальная роза и фотография были надёжно спрятаны. Они ждали своего часа. Как и я. Сейчас я была здесь. На дне. Но это дно оказалось не бездной. Оно было твёрдой почвой. Кочкой в болоте, на которую можно опереться. Отсюда можно было оттолкнуться. Пусть не сегодня. Пусть не завтра. Но можно. Шаг за шагом. Вымытая тарелка за вымытой тарелкой.

И где-то в глубине, под спудом усталости, пепел начал шевелиться. Он не вспыхивал. Он сгущался. Кристаллизовался во что-то новое. Тяжёлое. Твёрдое. Неяркое. Феникс не возрождался – он окаменевал. Его обугленные крылья больше не рвались в небо. Они сжимались, превращаясь в щит. Кости, прокалённые в пламени падения, стали опорой. Не для полёта. Чтобы просто стоять. Выживать. И ждать. Путь из пепла начинался без огня. Он начинался с медленного превращения в камень. Это был первый шаг. Самый трудный.

Глава 6: Пепел и Сталь

Первые дни после падения на дно были сплошным, мучительным осознанием глубины. Я жила в подсобке «У Веры», как тень, прижавшаяся к стене тепла и света, но не смеющая в него войти. Раны на душе болели сильнее ссадин на коленях и синяков на рёбрах. Синяк под глазом сменил цвет с лилово-багрового на жёлто-зелёный, затем на грязно-коричневый, медленно растворяясь, но его призрак, как и призрак тех рук, оставался под кожей. Каждую ночь я просыпалась в холодном поту от одного и того же: скрипа гравия, хриплого смеха, рвущейся ткани, запаха перегара. Я вскакивала на узкой раскладушке, которую Вера поставила среди банок с крупой, сердце колотилось, как пойманная птица, горло сжималось от беззвучного крика. Темнота подсобки казалась враждебной, полной угроз. Я зажимала рот кулаком, чувствуя знакомый укол хрустальной розы, которую теперь всегда держала под подушкой. «Я здесь. Я выжила». Но это напоминание часто терялось в паническом гуле крови в ушах.

Днём была апатия. Густая, как кисель. Я выполняла работу – мыла горы посуды в раковине, которую когда-то поставила фирма отца; чистила мешки картофеля, от которых немели пальцы; вытирала столы в зале, избегая взглядов немногочисленных посетителей. Движения были механическими, мысли – вязкими и тяжёлыми. Страх сидел глубоко внутри, цепкий и холодный. Я вздрагивала от громкого стука кастрюли, от резкого звонка входного колокольчика, от неожиданного прикосновения Веры, передающей полотенце. Мир казался огромной, шумной ловушкой, где за каждым углом таилась опасность или унижение. Я почти не разговаривала. Отвечала односложно. Даже Вера, с её грубоватой, но искренней заботой, не могла пробить эту ледяную скорлупу отчаяния и стыда. Она приносила еду – наваристые супы, горячие пирожки – и ставила молча рядом. Иногда просто садилась на табурет и курила у открытой форточки в коридорчике, не глядя на меня, давая мне пространство молчания. Её присутствие было тихой опорой, но мост через пропасть страха я должна была построить сама.

Осень плакала за окном кафе затяжными, серыми дождями. Листья в сквере напротив облетели, обнажив чёрные, мокрые ветви. Холод пробирал до костей даже в тепле кухни. Мои промокшие когда-то туфли окончательно развалились, и Вера дала старые, но крепкие ботинки на толстой подошве и пару шерстяных носков. «Чтобы ноги не мёрзли», – бросила она, избегая сентиментальности. Я носила их, и они грели не только ступни. Постепенно, очень медленно, ритм работы, тепло плиты, постоянный, ненавязчивый гул жизни в кафе стали лекарством. Кошмары не исчезли, но стали реже. Я уже не вскакивала от каждого шороха, а лишь замирала на секунду, прислушиваясь, прежде чем продолжить мытьё тарелок. Синяки на теле побледнели, ссадины затянулись тонкими розовыми шрамами – отметинами выживания. Апатия понемногу отступала, сменяясь глухой, хронической усталостью и осторожным, недоверчивым наблюдением за миром. Я уже не была той Алиной, что плакала на могиле отца или кричала в беседке. Та девушка умерла в переулке у гаражей. Кто я сейчас – не знала. Пустота внутри заполнялась очень медленно, крупицами тепла от горячей воды, вкуса свежего хлеба, редкой одобрительной усмешки Веры.

А потом пришла зима. Однажды утром я выглянула в крошечное окошко подсобки и увидела, что мир стал белым. Первый снег. Тонкий, хрупкий слой покрыл грязный асфальт, крыши машин, ветви деревьев. Он падал тихо, беззвучно, завораживающе. В зале кафе кто-то радостно воскликнул: «Снег!» Это слово, такое простое и светлое, каким-то образом проникло сквозь мою броню. Я стояла у окна, сжимая в руке тряпку для посуды, и смотрела, как хлопья кружатся в сером свете утра. Внутри что-то ёкнуло – не радость, но что-то похожее на облегчение. Смена сезона. Граница. Возможно, за ней что-то начинается.

Приближение Нового года ощущалось даже в нашем скромном кафе. Вера притащила из подвала маленькую искусственную ёлку – потрёпанную, но нарядную в своём золотистом «инее» и дешёвых шариках. Поставила её в углу зала. Запах мандаринов, редко появлявшихся на столе, смешивался с привычными ароматами кофе и жареного лука. Вера стала чаще напевать под нос – что-то бессвязное, бодрое. Она заказала у знакомого печатника плакатик: «С Новым Годом!» с изображением Деда Мороза, несущего не мешок подарков, а кастрюлю дымящегося борща. Это вызвало у посетителей смех и одобрение. Появились гирлянды – простые, разноцветные лампочки, опоясавшие стойку и окно. Их тёплый, мерцающий свет по вечерам создавал уют, которого так не хватало в моей жизни.

Я наблюдала за приготовлениями со стороны, как житель другой планеты. Новый Год всегда был в нашем доме волшебством: папины сюрпризы, огромная живая ёлка, запах хвои и печёных яблок, его смех, когда я читала стихи. Теперь это казалось сказкой из другой жизни. Больно? Да. Но острее был стыд за ту, прежнюю, наивную Алину, которая верила в вечность папиной защиты. Вера, видя мой отстранённый взгляд, однажды вечером сунула мне в руки коробку с ёлочными игрушками – старыми, слегка потёршимися шарами и фигурками.

– Разбери, дочка, – приказала она деловито. – А то все перепутались. И пару шаров повесь, куда сама решишь. Ёлка – она как человек: украшения любит. От этого светлее становится.

Я медленно, с неловкостью, начала разматывать бусы, вешать шары на нижние ветки. Хрупкий пластик, блеск мишуры под гирляндой… Это было странно. Безрадостно. Но ритуал действия, простое поручение, давало какую-то точку опоры в этом море чужого праздника. Я повесила один шар – синий, с серебряными блёстками. Потом другой – красный, матовый. И ещё один. Вера молча кивнула, когда я закончила, и продолжила месить тесто для пирогов.

Новый Год мы встретили вдвоём, после того как закрыли кафе. Последние посетители, слегка подвыпившие, ушли под бой курантов, доносившийся из телевизора в углу. Мы сели за столик у окна. Вера поставила передо мной тарелку с оливье и маленький бокал полусладкого вина. Себе налила чай.

– Ну, Алина, – сказала она, поднимая кружку. – Выжили. Это уже победа. За то, чтобы в этом году было меньше дерьма и больше борща. И чтобы твои враги подавились своей икрой.

Мы чокнулись. Я сделала глоток вина. Оно было тёплым, сладковатым. Непривычным. Я попробовала салат. Вкусно. По-домашнему. За окном падал снег, отражая огни фонарей. Тикали часы. Где-то далеко взрывались хлопушки. Я не чувствовала счастья. Но чувствовала… тишину внутри. Относительную. Кошмары отступили. Тело не дрожало. Я была здесь. В тепле. С едой. С человеком, который не предал. Это было больше, чем я могла ожидать два месяца назад. Мы молча доели. Потом Вера сказала:

– Спать. Завтра – рабочий день. Праздники – праздниками, а борщ варить надо.

Я кивнула. Ложась на раскладушку, я в последний раз взглянула на ёлку в зале, её скромное сияние в полутьме. И впервые за долгое время не ждала ночного кошмара как неизбежности. Сон пришёл глубокий, без сновидений. Тяжёлый, как камень, но без ужаса.

Дни после Нового года текли спокойнее. Я всё ещё вздрагивала от слишком громких звуков, всё ещё предпочитала тень, всё ещё чувствовала холодок страха при виде групп подвыпивших мужчин за окном. Но это уже не был всепоглощающий ужас. Это была осторожность выжившего зверя. Я стала немного больше говорить. Отвечала на вопросы Веры о работе – сколько картошки почистить, куда поставить чистые кастрюли. Иногда даже задавала свои – про рецепт её борща, про то, где она берёт хорошую свёклу. Наши разговоры были о делах, о погоде, о ценах на рынке. Никаких сантиментов. Никаких расспросов о прошлом. Это было безопасно. Это было… нормально. Я ловила себя на том, что иногда, очень редко, уголки губ сами собой пытались сложиться во что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Особенно когда Вера ворчала на сломавшуюся кофеварку или когда старый профессор из соседнего дома рассказывал забавные истории из студенческой жизни за своей ежедневной чашкой кофе.

Зима вступила в свои права. Морозы сковали город, снег хрустел под ногами прохожих, витрины магазинов сверкали новогодними распродажами. Кафе «У Веры» пахло глинтвейном для редких смельчаков, рискнувших выйти в такую стужу. Мы готовились к Рождеству – Вера пекла особые, сдобные пирожки с капустой и яйцом. В подсобке было тепло и по-рабочему уютно. Я чистила овощи для завтрашнего супа, слушая, как Вера напевает какую-то старую песню. Чувство относительного покоя, шаткого, но реального, начало пускать корни. Казалось, худшее позади. Я училась жить на этом новом, скромном дне. И училась быть благодарной за крышу, за тепло, за тарелку супа.

Вечером седьмого января, после уборки зала, Вера полезла в старый шкаф за мукой для пирогов на завтра. Я вытирала последний столик у окна, глядя, как за стеклом кружится снег. Вдруг колокольчик над входом тонко звякнул.

Вошёл незнакомец. Высокий, в длинном чёрном пальто дорогого, безупречного кроя, с воротником, поднятым против ветра, и в чёрной шляпе, низко надвинутой на лоб, скрывающей большую часть лица. Холодный воздух с улицы ворвался следом за ним. Он замер на мгновение у входа, его взгляд – сканирующий, завораживающе-тяжёлый – скользнул по залу и… остановился на мне. На какие-то доли секунды. Не дольше. Но этого хватило, чтобы по спине пробежали ледяные мурашки. Казалось, эти глаза – чёрные, бездонные, лишённые всякого тепла – пронзили меня насквозь, увидев всё: грязь переулка, синяк под глазом, дрожь в руках. Взгляд был властным, оценивающим, смотрящим в самую душу. Он прошёл к стойке, где Вера как раз вернулась с мукой.

– Кофе. Черный. С собой, – произнёс он глуховатым голосом, не глядя на Веру. Что-то в этом голосе, какой-то оттенок… смутно знакомый, но неуловимый, заставил сердце едва заметно сжаться. Он положил на стойку деньги, не дожидаясь сдачи, взял стаканчик, который Вера молча протянула. Повернулся и вышел так же быстро и бесшумно, как вошёл. Весь визит занял несколько минут.

Я замерла у столика, тряпка бессильно повисла в руке. Холод от его взгляда всё ещё стягивал кожу на спине ледяным корсетом. Просто клиент… – попыталась я убедить себя, но тревога пульсировала в висках навязчивым ритмом. Почему именно на меня? Почему этот взгляд – такой… всевидящий? И этот голос… Где я его слышала?

– Странный тип, – пробурчала Вера, убирая деньги в кассу. – Словно не за кофе заходил, а кого-то высматривал…

Она оглядела стойку, столики. На ближайшем к выходу столике, где не давно сидела пара студентов, лежал глянцевый журнал. Совершенно новый, пахнущий свежей типографской краской. «Элита & Стиль». Текущий номер.

– Ага, забыли, – Вера подошла, взяла журнал. – Дорогущая макулатура. Странно… То ли студенты разбогатели, то ли тот тип в шляпе подкинул. Неспроста. – Она уже собиралась пойти и сунуть его под стойку «на потерянное», но заголовок на обложке заставил её замереть. Её лицо стало каменным. Она резко подняла на меня глаза, полные тревоги и гнева. – Алина…

Что-то в её тоне заставило мои внутренние струны натянуться до предела. Я подошла. На обложке журнала, под броским заголовком «Новогодний Бал Элиты: Возрождение Легенды», красовалась фотография. Большая, цветная, отретушированная до блеска. Элеонора Викторовна Волкова. В ослепительном вечернем платье цвета воронова крыла, с нитями жемчуга на шее и холодной, безупречной улыбкой на губах. Рядом с ней, в нежно-розовом, с кукольным выражением лица – Марго. Они стояли в центре огромной гостиной нашего – её – особняка, у камина, который Элеонора заменила на электрический. На заднем плане виднелись гости в дорогих нарядах, хрустальные бокалы, роскошная ёлка. Картина нового владычества.

Но это был не просто светский репортаж. Рядом с фотографией, чуть меньшим шрифтом, но не менее броско: «Наследие Волкова: Новая Страница под Чутким Руководством Элеоноры Викторовны. Трагическая судьба дочери и распродажа легендарной коллекции».

Мир сузился до точки. Кровь ударила в виски с такой силой, что в ушах зазвенело. Я выхватила журнал из рук Веры. Руки тряслись так, что едва могла перелистнуть страницы. Нашла статью. Две полосы. Фотографии особняка, украшенного к празднику. Элеонора, принимающая гостей как хозяйка. Марго, томно позирующая у ёлки. И… кадры распакованных картин, скульптур из папиной коллекции. Маминой коллекции. Ту самую, что они собирали годами, что папа берёг как зеницу ока. На одной фотографии – Элеонора жестом указывала грузчикам на картину в золочёной раме, готовую к погрузке. Подпись: «Элеонора Викторовна Волкова, законная наследница и хранительница наследия Олега Волкова, принимает решение о передаче части художественной коллекции в надёжные руки ценителей для поддержания памяти о муже».

Текст… Текст был ядом, залитым в золотой кубок светской хроники.

«…После трагической и безвременной кончины Олега Волкова, талантливого, но, увы, не всегда последовательного предпринимателя, как известно, последние месяцы его жизни были омрачены тяжелой болезнью и некоторой… нестабильностью в принятии решений, бремя сохранения его наследия легло на хрупкие, но невероятно сильные плечи его вдовы, Элеоноры Викторовны Волковой…»

Нестабильность? Не всегда последовательного? Ложь! Гнусная, подлая ложь!

«…Сложным решением для Элеоноры Викторовны стал вопрос о дальнейшей судьбе обширной художественной коллекции, собранной Олегом Волковым. Понимая свою ответственность перед памятью мужа и стремясь сохранить целостность этого уникального собрания для будущих поколений истинных ценителей, она приняла непростое, но взвешенное решение о частичной передаче некоторых экспонатов в ведущие частные галереи и фонды, где они обретут достойное обрамление и заботу…»

Передаче? Она распродавала! Разбазаривала память мамы и папы! Наши семейные реликвии!

«…Особую боль и тревогу вызывает судьба дочери Олега Волкова от первого брака, Алины. Как стало известно редакции из близких к семье источников, девушка, и без того обладающая крайне впечатлительной натурой, невероятно тяжело пережила уход отца. Её эмоциональное состояние было оценено специалистами как крайне нестабильное, требующее длительного профессионального наблюдения и покоя. К сожалению, её нынешнее местонахождение неизвестно, что, безусловно, добавляет горечи в чашу испытаний, выпавших на долю Элеоноры Викторовны, которая, несмотря ни на что, продолжает надеяться на выздоровление падчерицы и готова предоставить ей всю необходимую помощь…»

«Эмоциональное состояние… крайне нестабильное… местонахождение неизвестно…» Они не просто украли всё. Они стёрли меня! Объявили сумасшедшей пропащей! Чтобы оправдать грабёж! Чтобы никто не искал! Чтобы никто не сомневался в их праве!

Я читала, и буквы плясали перед глазами, сливаясь в кроваво-красные пятна. Голос Элеоноры из статьи, сладкий и ядовитый, звенел в ушах: «…память мужа… достойное обрамление… готова предоставить помощь…» Ложь! Всё ложь! Они оскверняли его имя! Разворовывали его жизнь! Выставляли меня жалкой дурочкой!

Что-то внутри – тонкая, ледяная нить, что ещё держала меня, – лопнула. С грохотом обрушившейся скалы. Словно взорвалась бомба в тишине подсобки. Я не слышала собственного крика. Дикого, животного, рвущего горло крика ярости, боли и абсолютного, беспредельного отчаяния. Я не видела, как журнал взлетел в воздух, как мои руки, не слушаясь, рвали глянцевые страницы, сминали их в комки, швыряли на пол.

«ЛЖЕЦЫ! ТВАРИ! НЕ СМЕЙТЕ! НЕ СМЕЙТЕ ТРОГАТЬ ЕГО ИМЯ!»

Слезы хлынули градом, смешиваясь с хриплым рёвом. Я металась по крошечной подсобке, сбивая банки с крупой, опрокидывая табурет. Моё тело било в конвульсиях бессильной ярости. Я схватила первую попавшуюся тарелку с полки – старую, фаянсовую – и швырнула её об стену. Она разбилась с оглушительным треском, осколки брызнули во все стороны. Потом другую. Потом кружку. Каждый удар фарфора о стену был попыткой разбить эту картину – картину их торжества, их лжи, их безнаказанности! «МОЮ КОЛЛЕКЦИЮ! МОЙ ДОМ! МОЕГО ПАПУ!» – выкрикивала я сквозь рыдания, не узнавая собственного голоса.

– Алина! Детка! Остановись! – Голос Веры пробивался сквозь гул в моих ушах. Она пыталась схватить меня за руки, но я вырывалась, слепая от ярости и слёз. – Успокойся! Оглянись! Ты здесь! Со мной!

– Они… они… – я захлёбывалась, задыхаясь от рыданий, указывая на клочья журнала на полу. – Его имя… Папины картины… меня… сумасшедшую… везде… – Слова путались, вылетая обрывками. Волна тошноты накатила от бессилия. Я согнулась, опираясь руками о стол, трясясь всем телом. – Не могу… Не могу больше… Они везде… Они всё забрали… даже память…

Вера осторожно подошла. Не пыталась обнять. Просто встала рядом, дыша тяжело.

– Вижу, детка. Вижу, – сказала она тихо, но голос её был как наждак. – Вижу эту гадость. Вижу их рожи. Вижу, как они плюют на могилу хорошего человека. Вижу, как тебя топчут.

Её слова, такие простые и такие точные, словно ножом срезали последние нити истерики. Я подняла голову. Слёзы всё текли, но внутри ярость не утихала. Она менялась. Кристаллизовалась. Становилась тяжёлой, острой, как лезвие, остывающим после ковки. Я посмотрела на Веру. Не с мольбой. С вопросом. С последним вопрошанием перед пропастью.

– Что делать? – прошептала я. Голос был хриплым, сорванным, но в нём уже не было прежнего отчаяния. Только лёд. – Как? Они везде. У них всё. Законы. Деньги. Ложь. Я… я ничто. Никто.

Вера взглянула на меня. Её глаза, обычно такие уставшие, горели теперь холодным, неумолимым огнём.

– Никто? – Она фыркнула. – Ты – дочь Олега Волкова. Ты – та, кого они боятся. Иначе бы не поливали грязью в своих журнальчиках. Не объявляли бы сумасшедшей. – Она пнула ногой смятый глянцевый лист с лицом Элеоноры. – Они боятся, что ты вернёшься. Что спросишь по счетам. И правильно боятся.

"Сумасшедшая…" – пронеслось у меня в голове, и ледяная волна новой ярости сжала горло. – Хорошо. Пусть боятся. Если им нужна безумная – они её получат. Безумно расчётливую. Безумно упорную. Безумно жестокую.

Она сделала шаг ко мне, сжала мои холодные, дрожащие руки в своих сильных, шершавых ладонях.

– Злость – это хорошо, детка. Холодная злость. Она даёт силы. Но злость без ума – это самоубийство. Ты хочешь их сломать? Забрать своё? Отомстить за отца?

Я кивнула. Один раз. Резко. Всё моё существо сжалось в этот жест. Да. Больше ничего не существовало.

– Тогда слушай. И запоминай. – Голос Веры стал тихим, но каждое слово било, как молот по наковальне. – Тебе нужны знания. Оружие. Первое – их мир. Как они думают? Как дышат? Как ведут бизнес? Где их слабые места? Найди книги. Читай всё: про переговоры, про психологию этих акул, про то, как строятся их «империи» на песке. Второе – закон. Их главный щит. Найди способ его обойти. Или сломать. Ищи лазейки. Ищи их ошибки в документах. Пётр Сергеевич – не бог. Он продажен. Значит, уязвим. Третье – связи. Одна ты – песчинка. Нужны люди. Кто помнит твоего отца по-хорошему? Кто не любит Элеонору? Ищи. Осторожно. Как шпион. – Она сжала мои руки сильнее. – И последнее – терпение. Феникс из пепла восстает не за день. Копай. Учись. Копи силы. И жди своего часа. Он будет. Я в это верю. Потому что ты – Волкова. И в тебе его кровь. Его воля. Его сталь.