Пепел и Бриллианты

Алис Грэй

Пепел и Бриллианты

Даже пепел может

хранить тепло.

Опасное, обжигающее.

Способное как согреть,

так и окончательно

испепелить душу.

Глава 1: Последний подарок

Дождь. Он не лил и не хлестал – он был похож на тихие, бесконечные слёзы самого неба. Тонкие, холодные иглы влаги безостановочно скользили по чёрному шёлку зонта, который держал чужой человек в чёрном костюме. Я почти не чувствовала своих рук, они одеревенели, превратились в лёд. Но пальцы, сведённые судорогой, впились в единственную тёплую, живую вещь в этом ледяном аду. В кулаке, прижатом к груди так сильно, что костяшки побелели, была она. Хрустальная роза.

Память выхватывала обрывки, яркие и болезненные, как удар током. Его лицо, осунувшееся от болезни, но с той же бесконечно доброй, смущённой улыбкой, которая теперь навсегда осталась только в памяти. Его пальцы, тонкие, почти прозрачные, вкладывающие тяжёлый холодок в мою ладонь.

– Для смелости, солнышко, – сказал он тогда, и в его глазах горела прежняя сила. – Помни, даже самая хрупкая красота может быть острой. Как твой характер, когда надо постоять за себя. Будь острой, Алиночка. Не дай себя сломать.

«А твою волю, Папа? Твою силу?» – пронеслось тогда в голове, едкая, предательская мысль, но я прогнала её. Он так старался быть сильным для меня. Лепестки розы были выточены с хирургической точностью, каждый – крошечный, ослепительно сверкающий клинок. Красиво и опасно. Как сама жизнь, которую он для меня построил и которая теперь рухнула под глинистым комом на его могиле.

«Он всегда знал, что оставляет меня одну», – пронеслось в голове. – Чувствовал это. Помню, как он, уже слабеющий, смотрел на меня с кровати, и в его глазах была не боль, а ужасающая, всепоглощающая тревога.

– Ты – моё самое большое сокровище, Алина. Всё, что я имею, всё, что построил – для тебя. Твоя мама… она бы так тобой гордилась.

Мама… её улыбка на старой фотографии в гостиной, её смех, который, казалось, навсегда покинул этот дом, когда её не стало. Папа так и не оправился до конца. А потом появилась Элеонора…

Всего неделю назад он, собрав последние силы, держал мою руку и шептал, глядя прямо в душу.

– Не бойся, Алиночка. Все документы… Пётр Сергеевич… в порядке. Будет справедливо. Для тебя… Ты моя единственная наследница. Кровь и душа. Никто не сможет это оспорить.

Его слова, полные уверенности, теперь звенели в ушах пустым эхом, таким же холодным, как эта хрустальная роза.

Я сжала зубы, чувствуя, как слёзы, горячие и предательские, подступают к глазам, жгут веки. Но я не позволила им упасть. Не здесь. Не перед ней.

Элеонора Викторовна. Она появилась в нашей жизни восемь лет назад, через пару лет после смерти мамы. Сначала – просто деловой партнёр отца по одному из проектов. Холодная, безупречно эффективная. Потом – всё чаще в нашем доме. Потом – его жена. Она привела с собой Марго, свою дочь от первого брака. Мою «сводную сестру», которая всего на год старше меня, но с первого дня вела себя как наследная принцесса, вступившая на чужую территорию.

Помню, как Марго впервые вошла в мою комнату, нашу с папой крепость, где мы строили замки из подушек и читали сказки под одеялом. Она окинула её высокомерным взглядом и сказала:

– Какая… милая комнатка. Прямо как для маленькой девочки, разве нет? Моя – просторнее.

А Элеонора стояла в дверях, и её улыбка не достигала глаз.

– Девочки, не ссорьтесь. Алина, будь умницей, уступи сестрёнке.

Папа тогда пытался заступиться, но его голос тонул в её спокойных, неоспоримых аргументах.

– Олег, дорогой, не волнуйся. Я просто хочу, чтобы у всех всё было поровну.

С тех пор ничего не было поровну. Они методично встраивались в папину жизнь, а потом и в его бизнес, отодвигая меня на периферию его внимания. Их фальшивая «забота» в последние месяцы его болезни была невыносима. Шёпот у его постели.

– Олег, не тревожься, я всё улажу. Всё возьму под контроль. Алина ещё так молода, ей нельзя такие тяготы…

Элеонора стояла рядом, её чёрный траурный наряд был безупречен, как и маска скорби на лице. Но я видела – в уголках её губ, в слишком спокойном взгляде, скользнувшем по мне, пряталось что-то другое. Не горе. Расчёт? Ожидание? Рядом с ней, прилипшая, как тень, – Марго. Её лицо под чёрной вуалью выражало не печаль, а скуку и едва скрываемое злорадство. Её взгляд скользнул по моей мокрой, помятой фигуре, и я прочла в нём безмолвное: «Ну что, принцесса? Кончилась твоя сказка?»

Капля дождя скатилась по моей щеке, смешавшись с единственной предательской слезой. Я резко смахнула её тыльной стороной ладони, чувствуя, как хрусталь розы впивается в кожу. Боль. Реальная, острая. Она помогала не распасться.

Гроб скрылся под первыми комьями земли. Кто-то из гостей всхлипнул. Я не шевельнулась. Внутри всё кричало: «Папа! Вернись! Не оставляй меня с ними!» Но снаружи я была статуей. Ледяной. Бесчувственной. Только пальцы, сжимающие розу, знали правду – они дрожали, как в лихорадке.

Один за другим, под зонтами и плачем дождя, гости расходились, бросая в могилу горсти земли и последние взгляды. Машины тихо уезжали с кладбищенской аллеи. Я стояла неподвижно, пока последний чёрный лимузин не скрылся за поворотом. Только тогда я пошевелилась, ощутив онемение в ногах.

Водитель, Игорь, терпеливо ждал под зонтом чуть поодаль, его лицо было бесстрастным. Он видел, как Элеонора и Марго уехали первыми, не оглянувшись. Теперь он ждал меня. Последнюю.

– Алина Олеговна, – его голос прозвучал глухо, – может, поедем? Холодно очень.

Я лишь кивнула, не в силах выдавить из пересохшего горла ни звука. Комок в горле был размером с ту розу, с могильный холм.

Тишина в салоне была густой, удушающей. Запах дорогой кожи смешивался с запахом мокрой шерсти моего пальто и… земли. Этот запах теперь навсегда со мной. Я смотрела в мутное от дождя окно, не видя улиц. Перед глазами стоял только тёмный прямоугольник ямы и безупречный силуэт Элеоноры. Хрустальная роза в моём кулаке была единственной точкой опоры, островком реальности в этом кошмаре. Её холодный вес напоминал о папиной руке в моей, о его словах: «Для смелости». Где же её взять сейчас, эту смелость? Она растворилась вместе с его последним вздохом, оставив только леденящую пустоту и этот острый хрусталь, впивающийся в плоть.

Машина остановилась. Шофёр тихо произнёс:

– Мы приехали, Алина Олеговна.

Олеговна. Отчество, которое теперь обожгло, как клеймо. Насмешка. От кого? От женщины, ждавшей меня за этими резными дубовыми дверьми? От неё, чьё имя теперь значилось в новых документах рядом с папиным?

– Спасибо, Игорь, – прошептала я, и голос мой прозвучал хрипло и чуждо.

Он кивнул, в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, но он тут же отвёл взгляд. Мир за окном – наш дом, особняк в стиле модерн, утопающий в ещё зеленеющих, ухоженных садах – плыл, как в дурном сне. Чужой. Он уже не был нашим. Он был её. Элеоноры Викторовны.

Я вышла. Чёрные лаковые туфли вязли в мокром гравии подъездной дорожки. Дождь тут же принялся целовать моё лицо холодными губами, смешиваясь с солёными дорожками, которые я даже не чувствовала, пока они текли. Шофёр что-то сказал про зонтик, но я не слышала. Я шла. Мимо идеальных клумб, подстриженных кустов, которые папа так любил.

– Смотри, Алиночка, – говорил он, показывая на розовый куст. – Это "Глория Дей". Твоя мама её обожала. Говорила, что у неё характер – снаружи мягкая, а внутри стержень стальной. Как и она сама.

Теперь эти розы казались чужими. Безупречными и бездушными, как всё, к чему прикасалась Элеонора. Я прошла мимо большого окна гостиной, где когда-то мы вместе пили горячий шоколад в долгие зимние вечера, и папа рассказывал мне о созвездиях. Теперь там горел холодный, правильный свет. Чужой свет. За стеклом мелькнула фигура в строгом чёрном – Элеонора. Она стояла неподвижно, наблюдая. Ждала.

Ноги несли меня не к парадному входу. Они повернули в сторону маленькой боковой аллеи, ведущей к старой беседке. Туда, где папа в последний раз по-настоящему смеялся, рассказывая мне нелепый анекдот про бизнесмена и попугая. Туда, где он крепко обнял меня, пахнущий дождём и дорогим табаком, и сказал:

– Всё будет хорошо, Алиночка. Я всегда буду рядом. Ты только верь в себя. Ты сильнее, чем думаешь.

Лжец.

Горькая мысль пронзила мозг, как лепесток хрустальной розы впился в ладонь. Я сжала кулак сильнее. Острая боль – реальная, физическая – на секунду отвлекла от душевной дыры, зияющей внутри. Смелость. Мне она нужна сейчас. Но где её взять?

Беседка. Пустая. Мокрая скамья. Запах влажной древесины и увядающих осенью роз. Тишина. Тишина, которая звенела в ушах, как натянутая струна. Тишина, в которой было слышно только бешеное биение собственного сердца, гул крови в висках и этот проклятый, всепроникающий шёпот дождя. Я стояла посреди этого пустого круга, как последний человек на земле. Дрожь, которую я сдерживала у могилы, на кладбище, в машине, охватила меня целиком – мелкая, неконтролируемая, как лихорадка. Колени подкосились, я опустилась на мокрую скамью, не чувствуя холода сквозь чёрную ткань платья. Ладонь, сжимающая розу, онемела, пальцы свело судорогой.

И вдруг… эта тишина взорвалась.

Из моей груди вырвался звук. Не плач. Не стон. Это был крик. Дикий, животный, рвущий горло вопль невыносимой боли и ярости. Крик, который рвал связки, выворачивал душу наизнанку, сотрясал всё тело так, что я чуть не упала со скамьи. Он вырывался помимо моей воли, как рёв раненого зверя, как звук разбитого вдребезги стекла. Крик в пустоту, к серым, плачущим небесам.

«ПАПА! НЕ УХОДИ! НЕ БРОСАЙ МЕНЯ ОДНУ! ВЕРНИСЬ! КАК Я БУДУ БЕЗ ТЕБЯ?! КАК Я БУДУ С НЕЙ?!»

Я кричала, чувствуя, как сжимается живот от судорог, как слёзы, наконец, хлынули потоком, смешиваясь с дождём, как голова кружилась от нехватки кислорода. Кричала, не обращая внимания на то, что моё чёрное платье промокло насквозь, что волосы слиплись на лице. Кричала, чувствуя, как хрустальная роза впивается всё глубже в ладонь, и эта боль была благом. Она была настоящей. В отличие от кошмара, в который превратилась моя жизнь. Я кричала, пока в лёгких не кончился воздух, пока горло не сжалось спазмом, превратив крик в хриплый, надрывный вой.

Когда силы окончательно оставили меня, крик сменился тихими, прерывистыми всхлипами. Я сидела, согнувшись, обхватив колени, икала от рыданий, пытаясь отдышаться. Мир плыл перед глазами. Дождь стучал по крыше беседки, заглушая шум крови в ушах.

И только когда первая волна отчаяния схлынула, оставив после себя пустоту и оглушительную тишину, я услышала шаги по мокрому гравию и осторожный голос.

– Барышня? Алина Олеговна… Вы… в порядке?

Я резко обернулась. На аллее стоял садовник, старый Николай, с секатором в руке. Его лицо, изборождённое морщинами, было перекошено жалостью и растерянностью. Он видел. Слышал. Весь мир, казалось, слышал мой позорный, разбитый вой.

Я быстро вытерла лицо мокрой рукой, попыталась выпрямиться. Собрать осколки достоинства.

– Да, Николай, спасибо. Просто… – Голос сорвался в хрип. – Просто тяжело.

– Понимаю, барышня, – прошептал он, и в его голосе прозвучала подлинная боль. – Очень понимаю. Барин… он был хорошим человеком. Честным. Ко мне, к простому мужику, всегда по-человечески. Земля ему пухом…

Он замолчал, не зная, как продолжить. Потом взгляд его снова стал беспокойным.

– Там… вас ждут. В доме. – Его взгляд скользнул к особняку, и в нём мелькнуло что-то… предостерегающее. – Она… Элеонора Викторовна… спрашивала. Лучше не задерживаться. Уж простите, что прямо так говорю.

Я не разобрала, было ли это сочувствие или просто совет выжившего. Но в его глазах читалась неподдельная тревога за меня.

– Да. Спасибо, Николай. Иду.

Мои ноги снова обрели тяжесть свинца. Я разжала кулак. На ладони, в ложбинке жизни, алели две маленькие, чёткие царапины от острых лепестков розы. Капелька крови смешалась с дождевой водой. Последний подарок. Последняя боль от него. Я поднесла хрустальный цветок к губам. Холодный поцелуй на гладкой поверхности.

– Для смелости, пап, – прошептала я, сглатывая комок. – Мне она ох как нужна.

И пошла. К дубовым дверям. К новым владельцам моего прошлого. К Элеоноре и Марго. Каждая капля дождя, стекающая по спине, казалась ледяным пальцем судьбы, подталкивающим вперёд. В дом, где тепла папиной улыбки больше не было. Только холодная, безупречная красота и глаза мачехи, ждущие меня за дверью. Глаза, в которых, я уже знала, не будет ни капли настоящей жалости. Только расчёт. И ожидание моей слабости.

Я взялась за тяжёлую бронзовую ручку. Холод металла обжёг кожу. Хрустальная роза в моей руке сверкнула мокрым, острым блеском в тусклом свете пасмурного дня. Последний подарок. Первое оружие в предстоящей войне.

Собрав остатки сил в кулак, сжимающий холодный хрусталь, я вдохнула полной грудью влажный, пронизывающий воздух сада – последний глоток свободы перед лицом врага.

И толкнула дверь.

И в тот миг, переступая порог из одного мира в другой, я и подумать не могла, что за моими плечами остаётся не просто дождь и сад. Оставалась девочка, которая верила, что мир держится на папиных руках. Та, для которой «навсегда» было не пустым словом, а обещанием. Я ещё не знала, что рождение новой жизни всегда начинается с тихой смерти старой. Что пепел, в котором я сейчас тонула, – не конец, а та самая плодородная почва, из которой прорастает сталь. Мой путь из пепла только начинался, и первый шаг в него я делала с окровавленной ладонью и холодным хрусталём в руке, не подозревая, что даже у самого чёрного дна есть своя твёрдая опора.

Глава 2: Маскарад Доброты

Тёплый, пропитанный удушливо-сладкими духами воздух дома ударил мне в лицо, смешавшись с запахом мокрой шерсти и моей собственной, дикой скорби. Этот запах… раньше здесь пахло папиным табаком и старыми книгами. Теперь – ей. Чужая. Всё чужое. За спиной тяжёлая дубовая дверь мягко, но с неумолимой окончательностью захлопнулась, заглушая шум дождя и навсегда отрезая путь к прошлому. Шаг внутрь. Шаг из дождливого ада прошлого в ледяной, безупречный ад настоящего.

– Алина, наконец-то. Мы начали волноваться. Иди сюда, дитя. Ты промокла насквозь.

Дитя. Она назвала меня дитя. Чтобы унизить. Чтобы напомнить, что я здесь никто, беспомощный ребёнок. Тот голос. Гладкий, как лёд на поверхности тёмного пруда, скользнул по моей коже, заставив всё внутри сжаться. Я стояла в промокших похоронных лохмотьях, оставляя грязные лужицы на безупречном мраморе отцовского холла.

Я вдохнула, ощущая, как хрустальная роза в моей сжатой руке впивается в свежие царапины – острый, живой укол боли. "Для смелости, солнышко". Папа, я пытаюсь. Но мне так страшно. Папин голос, эхо из тёплого прошлого. Один короткий, глубокий вдох, вбирающий запах дома, ставшего чужим, и запах собственного страха. Шаг. Ещё шаг. Мокрые туфли скользнули по гладкому камню, едва не сбив с ног. Я споткнулась, ухватившись за тяжёлую резную тумбу – ту самую, где папа всегда оставлял ключи и улыбку для меня.

– Осторожнее, Алина! – Голос Элеоноры прозвучал из гостиной, резче, с лёгкой ноткой раздражения, прикрытой мгновенно. – Не испорть антиквариат. Эта тумба – семейная реликвия.

– Я… я знаю, – выдохнула я, выпрямляясь и чувствуя, как жар стыда заливает шею и лицо. Антиквариат. Не "папина любимая тумба", не "наше". Антиквариат. Теперь я просто порчу их вещи.

Я вошла в дверной проём гостиной. Они сидели, как на картине. Элеонора Викторовна в кресле у камина – не настоящего, папиного, где мы жарили зефир, а нового, электрического, дававшего холодный, безупречный свет без тепла.

– Ну вот и наша скорбящая голубка, – протянула Марго, не отрываясь от экрана. Голос звучал слащаво-ядовито. – Чуть не утонула в луже, мама? Как мило. Прямо как та бродячая кошка, что ты подобрала, помнишь? Вся мокрая и жалкая.

– Марго, пожалуйста, – мягко, но с ледяной ноткой одёрнула её Элеонора. – Алина пережила тяжелейший день. Прояви уважение. – Она снова обратилась ко мне, лицо смягчилось в подобие улыбки. Какая же ты актриса. Настоящая змея в шелках. – Садись, дитя. Ты выглядишь… измученной. Камилла! – её голос, чуть громче, прозвучал властно.

Из тени появилась новая горничная – строгая, в безукоризненной форме. Не Наташа, которая пекла мне пряники. Чужая.

– Принеси Алине Олеговне сухое полотенце. И чай. Крепкий, сладкий. С лимоном, – распорядилась Элеонора, глядя на меня с фальшивым сочувствием. – И смени коврик в холле. Его испачкали. И чтобы быстро.

– Слушаюсь, Элеонора Викторовна, – горничная скользнула бесшумно, как тень.

Я стояла, не решаясь сесть на дорогой кремовый шёлк кресла в моей мокрой одежде. Чувствовала себя грязным пятном на безупречном полотне их жизни.

– Я… я могу пойти переодеться, – пробормотала я, глядя куда-то мимо Элеоноры, на портрет отца над камином. Его глаза, такие живые и добрые… Что они с тобой делают, солнышко? Почему ты оставил меня одну с ними?

– Не беспокойся о кресле, Алина, – отозвалась Элеонора, следуя за моим взглядом. Её голос снова стал гладким, медовым. – Вещи – всего лишь вещи. Главное – ты дома. В безопасности. Садись.

Её слова "ты дома", "в безопасности" прозвучали как насмешка. Какая безопасность? Я ощущаю опасность каждой клеткой. Этот дом – самая опасная ловушка. Но сопротивляться не было сил. Я опустилась на край кресла, стараясь коснуться обивки как можно меньшей площадью мокрой спины. Хрустальная роза всё ещё сжимала ладонь, напоминая о своей острой реальности.

Марго фыркнула.

– Безопасно? С её-то талантом спотыкаться? Ещё и папин портрет зацепит. Он ведь такой тяжёлый, – она наконец отложила телефон, устремив на меня полный фальшивого любопытства взгляд. – Ну что, Алиночка? Как ощущения? Сиротка-беспризорница? Драматично, да? Прямо как в тех дешёвых сериалах, что ты раньше смотрела.

– Марго! – голос Элеоноры прозвучал как хлыст. Резко. Окончательно. – Хватит. Следующее подобное слово – и ты останешься без нового платья на бал. Надолго.

Марго надула губы, но замолчала, лишь бросив на меня злобный, полный ненависти взгляд. Она ненавидит меня. Всегда ненавидела. Но сейчас это… физически осязаемо.

Элеонора вздохнула, театрально поднеся тонкие пальцы к вискам.

– Прости, Алина. Марго… она тоже переживает по-своему. Нервы. Мы все на нервах. – Она замолчала, давая словам повиснуть. – Олег… его уход – это огромная потеря для всех нас. Для меня. – Её голос дрогнул – искусно, почти правдоподобно. Она опустила глаза на свои безупречные руки. – Он был… опорой. Светом. Без него в этом доме так пусто.

Меня передёрнуло. Её свет? Её опора? Она украла его у меня! У нас! Она годами методично отдаляла его от меня! Гнев, горький и острый, как осколки той розы, подкатил к горлу. Я сглотнула его, стиснув зубы. Не сейчас. Не здесь. Я не могу. Я слишком разбита, слишком мокра и слишком одинока. Они раздавят меня.

Вернулась Камилла с большим пушистым полотенцем и подносом с чайником, и чашкой. Элеонора кивнула в мою сторону.

– Оботрись, дитя. Согрейся. Пей чай. Ты вся дрожишь.

Я машинально взяла полотенце. Его мягкость была чуждой, бездушной. Оно не согреет. Ничто здесь не согреет. Я обтёрла лицо, шею, руки. Вода с волос стекала холодными каплями за воротник. Я накинула полотенце на плечи, как плащ. Оно не давало тепла. Я взяла фарфоровую чашку. Тонкая, почти невесомая. Слишком хорошая для меня. Пар обжигал лицо. Я сделала маленький глоток. Горячая сладкая жидкость обожгла язык, но внутри всё равно оставался холод. Лимонная кислинка заставила сжаться желудок.

– Спасибо, – прошептала я, глядя в чашку. Голос звучал чужим, сдавленным.

– Не стоит благодарности, Алина, – сказала Элеонора, наблюдая за мной. Её взгляд был тяжёлым, изучающим. – Теперь мы – семья. Мы должны держаться вместе. В такие времена. – Она сделала паузу. – Олег… он заботился о тебе. Как о самом дорогом. Мы продолжим эту заботу.

"Мы". Слово висело в воздухе, зловещее и неоспоримое. Оно не включало меня. Оно означало их. Элеонору и Марго. Хозяек.

– Он… он оставил… – я начала, голос сорвался. Я снова сглотнула. Соберись. Спроси. Ты должна знать. – Он говорил… о завещании. Перед… перед самым концом. Он держал меня за руку и сказал… что всё будет справедливо. Что я его наследница. – Я подняла глаза, пытаясь встретить её взгляд. Мне нужен был якорь. Гарантия. Хоть капля правды в этом море лжи.

Элеонора, не моргнув выдержала мой взгляд. Её лицо оставалось гладким, почти сочувствующим.

– Алина, дитя моё, – она покачала головой с лёгкой, печальной улыбкой. – Ты же понимаешь, в каком состоянии был Олег последние месяцы? Болезнь… лекарства… они подтачивали не только тело. Но и мысли. Он был… смущён. Не в себе. Переживал за тебя, конечно. Говорил многое. Порой… самые противоречивые вещи. – Она взмахнула изящной рукой, как бы отмахиваясь от ненужных, глупых деталей. – Завещание было составлено давно, когда он был абсолютно здоров и трезв. Заверено нотариусом. Юридически безупречно. Им управляет Пётр Сергеевич – его доверенный адвокат. Всё в порядке. Ты не должна волноваться об этом. Сейчас тебе нужно отдохнуть, прийти в себя. Не забивать голову ерундой.

Её слова текли гладко, убедительно. Но между строк читалось: Он был не в себе. Твои надежды – бред умирающего. Забудь. Это наше. Холодный ужас сковал меня. Неужели? Неужели папа… Но нет! Он был слаб, но ясность мысли не терял! В тот день он смотрел на меня так осознанно! Я открыла рот, чтобы возразить, но Элеонора уже продолжала, не давая мне вставить слово.

– Конечно, ты остаёшься здесь. Это твой дом. Но… – она сделала многозначительную паузу, её взгляд снова скользнул по моей мокрой, помятой фигуре с нескрываемым отвращением. – Нам всем нужно наладить жизнь, Алина. Новую жизнь. Без Олега. Это требует порядка. Дисциплины. Ответственности. Мы с Марго обсудили. – Она обменялась быстрым, понимающим взглядом с дочерью. Марго едва заметно кивнула, уголки губ подрагивали в предвкушении. – Ты взрослая девушка. Ты учишься. Это похвально. Но нужно и о доме думать. Вносить свой вклад. Чтобы не чувствовать себя… гостьей. Нахлебницей.

– Вклад? – вырвалось у меня. Я не поняла. О каком вкладе она говорит?

– Ну конечно же! – встряла Марго, не скрывая злорадства. – Дом большой, маме одной не управиться. Прислуга – прислугой, но семейный очаг требует семейных рук. Не хочешь же ты, чтобы мама, в её горе, всё тянула одна? У неё и так столько забот с папиным… с нашим бизнесом теперь. – Она фальшиво надула губы, изображая озабоченность. – А ты же всегда была такой… скромной в быту. Практичной. Привыкнешь быстро. Мелочь, а приятно – быть полезной.

Элеонора кивнула с одобрением, как учитель довольной ученицей.

– Верно, Марго. Скромные обязанности по дому. Помочь Камилле поддерживать порядок в твоих комнатах, конечно. И труд – лучшее лекарство от тяжёлых мыслей. От тоски. Займёшь руки – успокоишь мысли.

"Твои комнаты". "Скромной в быту". "Полезной". Они говорят о том, чтобы сделать меня служанкой. В моём же доме. Под маской заботы и "семейного вклада". Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не физически. Хуже. Моя реальность рушилась, заменяясь их жестоким, безупречно разыгранным фарсом.

– Я… я учусь, – выдавила я, пытаясь найти хоть какой-то аргумент. – У меня сессия скоро. Работа над дипломом… Мне нужно время…

– И мы это ценим, Алина, – парировала Элеонора мгновенно, с ледяной, не терпящей возражений вежливостью. – Но разве учёба и скромный домашний труд – несовместимы? Ты же не аристократка XVIII века, чтобы только музицировать да вышивать в своё удовольствие. – В её голосе прозвучала тонкая, но отчётливая, как удар бритвой, насмешка. – Ты умная, практичная девушка. Я в тебе не сомневаюсь. Найдёшь время. Расписание составим. Для порядка. Для твоего же блага.

Она говорила так, будто обсуждала расписание уроков для непослушного, капризного ребёнка. Безапелляционно. Окончательно. Спорить было бесполезно. Я видела это в её глазах – стальных и непреклонных. Это был ультиматум, замаскированный под сладкую, ядовитую заботу. Прими нашу волю. Стань прислугой. Или…

– А одежду твою… – Марго протянула палец в мою сторону, брезгливо сморщив нос, будто учуяла неприятный запах. – Эти… простые платья. И этот старый, поношенный плед, в котором ты ходишь по дому. Это же… не комильфо, мама. Совсем. Особенно теперь. Когда траур закончится, и к нам будут приходить… важные гости. Деловые партнёры. – Она бросила на меня оценивающий, унизительный взгляд. – Надо что-то с этим делать. Срочно. У меня есть пара вещей, которые мне уже малы… или слегка вышли из моды. Можешь перебрать. Что-нибудь да подберёшь. – Она произнесла это так, словно предлагала неслыханную милость, даря свою старую, ненужную ветошь.