Душе не давая сгибаться

Мы на работе видимся довольно мало, потому что сейчас эвакуированных много, ну и организация только происходит. А так я уже втянулась – сводка, письма, если есть, утром на работу, вечером домой и спать. Ещё неделю назад я могла себе позволить почитать перед сном, а сейчас уже иногда и поесть сил нет. Теперь я, кстати, понимаю, насколько важна моя утренняя зарядка, спасибо папе.

Город я вижу из окна трамвая – висящие аэростаты, яркое солнце летнее, да только радоваться нечему. Посуровел неожиданно ставший любимым город, стал больше походить именно на Колыбель Революции, на лицах редких прохожих решимость, ну и патрулей становится больше, ведь вместе с эвакуированными могут и диверсанты прорваться.

Пока еду в трамвае, перечитываю папино письмо, а от Алёши пока ничего нет. Успокаивая себя тем, что письмо может подзадержаться, я всё же очень надеюсь его получить. Почему-то я думаю не только о том, что он стал каким-то неожиданно важным для меня, но и надеюсь на то, что важна ему. Хоть как подруга, хоть как сестра, всё равно как. Просто увидеть, прочитать, узнать, что с ним всё хорошо. Вот о чём я думаю, и даже не сержусь уже на себя.

Но сейчас у меня дети, страшно перепуганные, растерянные, а ещё им больно. Трое их, просто одеты несообразно погоде, вот и показалось, что больше их. Нащупав ставший уже привычным бинт в кармане, я принимаюсь медленно снимать верхнюю одежду с младшего самого ребёнка непонятного пока пола. На улице двадцать градусов, а они так закутаны – это очень нехорошо и чревато перегревом.

– Что случилось у моих хороших? – интересуюсь я у детей.

– Мы шли… – говорит тот, который постарше, начав раздеваться сам. – А потом бух… И мама…

Понятно всё, только странно, что фашисты уже так близко долетают. Впрочем, я верю сводкам и не более того, а сейчас мне нужно… Батюшки! Ребёнок в крови весь! Подхватив оказавшуюся девочкой малышку, я очень быстро бегу в процедурную, помыть нужно и понять, что происходит. Даже если оперировать – всё равно сначала надо помыть, а ребёнок, по-моему, вообще на грани находится, поэтому я громко, отчаянно зову учителя, сразу же выскочившего мне навстречу.

Правильно, оказывается, я его позвала. Это обнаруживается всего через несколько минут, поэтому Константин Давыдович уносится оперировать, а я мою руки, приходя в себя. Непросто это, но я выдержу, потому что я будущий врач.

***

Нам сегодня карточки раздали. Как будто мир снова разделяется на «до» и «после». Нам объясняют, что карточки нужны для борьбы со спекулянтами и мародёрами, кроме того, их везде вводят, поэтому ничего страшного в этом нет. Война получается тяжелее, чем думали, и в то, что «могучим ударом, на чужой территории» уже никто, по-моему, не верит. Почти месяц войны прошёл, а уже и настроение изменилось, хотя не мне плакаться, у меня сегодня радостный день – письмо принесли. Алёша написал, только он не домой, а на адрес больницы написал, но оно всё равно дошло, поэтому я в перерыв, едва только дотерпев, читаю его…

«Дорогая моя подруга, – пишет мне Алексей, – прибыли мы хорошо, у меня некоторое время обучение, а потом уже и бои начнутся. Как ты там?»

Против воли я улыбаться начинаю, ведь таким теплом веет от каждой строчки, от каждой буквы, что, даже не подумав, не обманываю ли я себя, улыбаюсь. Я сильно повзрослела внутренне за этот месяц, почти даже с записанным возрастом сравнялась, как мне кажется. И вот теперь радуюсь письму, как взрослая уже… Живой Лёшка, вот и новость хорошая. А карточки… Ну бывает, может, оно так и лучше. Терять их нельзя, так никто и не собирался. И настроение у меня поднимается, и спокойнее на сердце становится.

Меня передают из отделения в отделение, показывая, что и как устроено – как детское питание готовится, например, как кухня работает… Константин Давыдович распорядился, чтобы я, значит, всякую работу знала. Ему виднее, конечно, кому, как не ему, знать, как правильно готовить будущего врача. Я же просто радуюсь возможности заниматься делом своей мечты, быть среди врачей, хотя, конечно, хочется…

Снится мне ночами, что нет никакой войны, а мы вчетвером с папкой и Алёшкой гуляем по набережной… И что мама и папа его принимают. А вокруг радостные люди и шары летают, а не аэростаты. Мы обязательно победим, обязательно! Только хочется мне, чтобы папка и Алёшка рядом были, чтобы прижаться, как в детстве, и обнять ещё. А нужно вставать и идти.

Всё яростнее митинги, да и сводки, хоть и туманные, но кажется мне, всё ближе они. Народное ополчение обучается, а врачей не берут. Взрослых, по слухам, взяли, а детских приказано – нет. Потому что, если что, заменить нас некому. Доктор Нефёдов из скорой помощи очень огорчался, что не берут. Но их фронт здесь, как и мой, и мамин, хотя хорошо, что маму не берут, наверное… Не знаю, смогу ли я без неё жить.

Впрочем, грустить мне некогда, у каждой медицинской сестры, каждой санитарки много работы, в основном из-за воздушных тревог. Мы промеж собой разбили палаты, и теперь каждая знает, куда бежать и каких нести детей. В первые разы ещё была неразбериха, а теперь уже нет – мы привыкаем. Да и тревога бывает по несколько раз на дню, так что не набегаешься.

– Ну-ка, Валерия, пойдём-ка со мной, – приглашает меня Константин Давыдович, перестав звать уже по отчеству.

– Иду, – улыбаюсь я, поспешно пряча зачитанное почти до дыр письмо.

Больница, конечно, внешне и внутренне меняется. Но все мои дни проходят здесь, а выходных у нас нет. Чуть ли не с первого числа нет выходных, особенно у медицинских сестёр, потому что очень многие кто в ополчении, кто на фронт ушли, а из других отделений даже перевели. Ничего, после войны отдохнём, да и что бы я дома делала? Папе я отписала в адрес больницы письма слать, Алёша изначально так делал, так что… А домой мы ещё приходим после работы, а потом уходим утром. Каждый день, хотя иногда я думаю, что на работе жить было бы проще, но мама против – помыться надо, постираться.

А ещё мама берёт всю норму еды, которая по карточкам положена, и запасает её. Это в ней память Гражданской войны говорит, ведь мама у меня хоть и была совсем молодой, прямо как я сейчас, но всё хорошо помнит. Ну ещё и запас карман не тянет, так она говорит. Мама ошибаться не может, поэтому я и не возражаю. Незачем совсем мне возражать.

Несмотря на борьбу с шептунами и паникёрами, слухи множатся, но я не боюсь. Я твёрдо знаю: если даже враг подойдёт к Ленинграду, мы никому город не отдадим, и другого мнения быть просто не может. Вот только за папку беспокойно очень, и за Алёшу тоже, хотя они оба пишут, что у них всё в порядке и волноваться не надо.

– Такова наша женская доля, – вздыхает мама, когда я спрашиваю её, – ждать мужчин из похода, сохраняя тепло очага.

И я запоминаю её слова, ведь мама не может ошибаться. Я пишу письма, каждый день пишу и папе, и Алёше, рассказывая о том, что всё хорошо у нас и налётов нет, значит, здорово зенитчики службу несут, а в ответ не так часто, но получаю из рук бабы Веры письма от них. Как-то так складывается, что добрые весточки она мне приносит. И кажется санитарка мне доброй волшебницей из фильма, который я ещё в Москве смотрела.

Плакать иногда хочется, потому что непросто мне, да и устаю сильно, а мама хмурится иногда, но зато последствия болезни меня совершенно отпускают. Я и хожу уже, совсем не задыхаясь, и детей ношу спокойно. А ещё учитель водит меня в морг и учит правильно работать при операции, потому что «мало ли что». Я думаю, что Константин Давыдович просто так говорит, а учит меня оттого, что поспорил с кем-то, но мне не говорит, дабы не обидеть.

Мне всё равно, на самом деле, почему он меня учит. Поспорил или нет – главное же не это. Главное, что я ещё на шаг приближаюсь к своей мечте. И пусть идёт война, но я уверена: если не сверну со своего пути, то и никто не свернёт, и тогда мы хоть на чуть, но быстрее победим. Мы просто обязаны победить, нет у нас другого пути, ведь фашисты проклятые очень хотят, чтобы нас не было. А мы будем! Назло всем будем!

Ночью, когда тревога, надо вскакивать и идти в убежище. Я тут как-то попыталась наверх к Ленке подняться, но меня сразу же прогнали. Сказали, очень строгое указание есть о медиках, поэтому «брысь в убежище». Тётя Вика, другая наша соседка, так сказала и ещё улыбнулась ласково. Вот не знаю, почему ко мне такое отношение, ведь я же не врач. К маме да, мама очень важна, а я-то чего?

Видимо, есть отчего, потому что с нами с мамой даже патрули вежливо очень говорят, когда её ромб видят. Плакаты изменились, яростнее стали, злее, что и понятно. Не вышло фашистскую погань выгнать одним ударом, вот и злятся плакаты. Но мы обязательно победим, потому что должны.

Враг у ворот

«Здравствуй, Алёша!

Очень рада была твоему письму и тому, что крепко бьёшь ты фашистских зверей. У нас всё хорошо, все здоровы. Кажется, война всё ближе, но мы обязательно отстоим Ленинград, даже не сомневайся! Очень радуюсь каждому твоему письму, ведь…»

Август прошёл как-то рутинно, спокойно. Я уже научилась рефлекторно при воздушной тревоге действовать, а Константин Давыдович ворчит о том, что такими темпами надо будет переносить операционную в подвал. Как ни странно, эта мысль находит поддержку у главного врача, и бойцы начинают шевелиться. Неожиданно прибавляется детей, при этом слух есть, что поезд с эвакуируемыми расстреляли и разбомбили гитлеровские выкормыши. Судя по характеру ранений, похоже.

Так что у хирургов много работы, ну и у меня тоже, ведь медицинских сестёр не так много. Теперь я понимаю, зачем меня так готовили, по всем отделениям гоняли да торопили, и экзамены ещё. В целом могу сказать, что совсем иначе смотрю на происходящее, понимая, какой наивной была тогда, в июне. Но мы победим, не можем не победить, потому что нет этой нечисти, расстреливающей детей, места на земле, нет и быть не может.

С сентябрём приходит промозглая погода с дождями, низко висящими тучами и невесёлым настроением. Лето пролетело совершенно незаметно, но оно и понятно – война. Папа и Алёша пишут, не забывают, всё хорошо у них, ну и у нас тоже всё в порядке, только грустно, да ещё канонада слышна. Всё ближе подлый враг к Ленинграду, но я знаю: сюда ему не пройти. Никогда! Если надо будет, мы все возьмём винтовки в руки, чтобы защитить детей от кровавых беспощадных палачей.

Это случается, когда я иду из палаты, где перевязала лежачих. В коридоре слышно очень хорошо странный свист, всё нарастающий, никогда ранее не слыханный, а затем кажется, что всё сотрясается. «Бомбы!» – думаю я, бросаясь к палате малышей.

– Тётя Лена! Тётя Лена! Бомбы! – кричу я, а медсёстры и санитарки уже бросают всё, изо всех сил стремясь поскорее вытащить детей.

Эти громкие звуки наверняка взрывы, а они только от бомб могут быть. Но почему тогда не дали тревогу? Непонятно… Только раздумывать некогда. В эти минуты я думаю лишь о том, что нужно спасать детей, и, влетев в палату, осторожно беру на руки двоих самых маленьких.

– Вера! Варя! Саша! Ну-ка быстро за мной! – выкрикиваю я, а дети уже вскакивают.

Взрывы слышны то ближе, то дальше, хотя кажется мне, что вот-вот сейчас попадут и останемся все мы под обломками и камнями. Но я давлю в себе панику, ведь у меня дети. Им очень страшно, но они идут за мной прямо в бомбоубежище, к знакомым скамеечкам. Я должна оставаться здесь, а другие медсёстры спускают детей, показывают на меня пальцем и быстро убегают.

– Давайте-ка, садитесь поближе, – говорю я детям, часть которых готовится заплакать. – Сейчас я расскажу вам сказку, не надо бояться, вы здесь в безопасности.

– Молодец, Лера, – слышу я похвалу, не распознав сразу голос и, лишь обернувшись, вижу бабу Веру. Она улыбается мне, поощрительно кивая. Значит, я всё правильно делаю, отчего мне на душе спокойно делается.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

0

Решение СНК от 26.10.40 вводило оплату за обучение, начиная с восьмого класса

1

Сообщение ТАСС от 14.06.41

2

ГАЗ М-1 (простореч. название: «Эмка») – советский легковой автомобиль, серийно производившийся на Горьковском автомобильном заводе с 1936 по 1942 год.

3

Коммунистический привет. Чаще всего использовалась, как формула прощания, но встречалась и как форма приветствия в письмах той эпохи.

4

Переименована в Салтыкова-Щедрина в 1939 году

5

«Религия есть опиум народа». Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения.

6

Паровоз «ОВ», в народе называемый «овечкой»

7

Воспаление аппендикса

8

Гнойное воспаление околопочечной жировой клетчатки

9

Раздел медицины, изучающий технику наложения повязок и шин.

10

Великорецкий А. Н. «Десмургия». Медгиз, 1941

11

Выступление Молотова по радио 22 июня 1941 года в 12:15.

12

Большинство болеутоляющих, особенно для детей, были именно в форме порошка, а не пилюль.