Душе не давая сгибаться

Только вот мне не говорят, что понимают, а я… Мне почти и всё равно, потому что в груди как-то пусто становится. Кажется, чего расстраиваться, ведь нас — огромная страна, и нет такой силы, что может нас сломить, но… Отчего-то очень грустным оказалось на фронт провожать Алёшу.

— А что такое «морская пехота»? — интересуюсь я у флотского командира. У него, кстати, только на рукаве знак, а в петлицах нет.

— Сейчас война идёт в основном на земле, — объясняет он мне, как маленькой, как мне кажется. — А моряки же хотят тоже побить фашиста? Ну вот им и дают такую возможность.

И вроде бы очень по-детски объяснил, а мне всё понятно стало. И плакать расхотелось, потому что весёлое получается объяснение. Поэтому я благодарю его и уже хочу домой возвращаться, но товарищ капитан-лейтенант просит кого-то «отвезти домой сестрёнку», и я через некоторое время уже на полуторке еду. Ласково они ко мне, как к родной своей…

Карточки

«Здравствуй, папка!

Как ты там бьёшь гадких фашистов? Как твоё здоровье? Совсем недавно уехал Алёша. Я даже и не знаю, когда он мне стал так дорог, даже, кажется, дороже друга. Ты знаешь, на вокзале моряки ко мне, как к родной отнеслись, даже странно было, а вот сегодня я начала понимать, почему…»

Собравший нас — медсестёр и санитарок — прямо с утра Константин Давыдович вздыхает. Он будто и не хочет поначалу говорить, хотя мы уже многое понимаем и сами, ведь формируется уже Народное ополчение, всё больше рассказов о пойманных диверсантах и шпионах, всё чаще проверяют документы на улице. У нас многие ушли на фронт, а вот в ополчение хирургию не пускают, даже предупреждают об ответственности за оставление боевого поста.

— Товарищи, — наконец произносит Константин Давыдович. — С сегодняшнего дня на базе больницы формируется эвакуационный госпиталь для детей. Это значит…

Я внимательно слушаю о том, как меняются наши, особенно мои, обязанности, понимая, что теперь мы с мамой домой будем попадать хорошо если до комендантского часа. Это, конечно, вопрос — как попадать домой, если нужно задержаться, но тут оказывается, что со мной ситуация и проще, и сложнее.

— Товарищ Суровкина, — обращается ко мне секретарь больничной комсомольской организации, — вам даётся ответственное поручение — самостоятельно работать медицинской сестрой, в кратчайшие сроки подняв уровень своей образованности.

— А меня допустят? — удивляюсь я, потому что это же основная проблема, сама-то я уже всё равно готова.

— Допустят, — кивает учитель, поблагодарив комсомольского секретаря.

Другие медицинские сёстры без зависти или злости смотрят, как будто понимают что-то, от меня до поры сокрытое. А я раздумываю о прочитанном в газете — Гитлер просто хочет, чтобы нас не было. Всех нас, жителей страны Советов, он хочет убить, так в статье написано. Но пока не может — раз за разом срываются его попытки, поэтому-то во время воздушной тревоги ничего и не происходит. Но по сигналу всё равно приходится бежать в убежище, а когда я на работе, то и помогать с малышами, потому что старших я просто не утащу.

Эвакуационный госпиталь — это означает только, что мы все военные. Но мы и так ими были, так что разницы никакой, а вот комсомольский секретарь выступил, чтобы у меня не было мысли, что я чем-то ненужным и неважным занимаюсь. Это наверняка учитель его попросил, спасибо ему.

А пока идёт совещание, я всё думаю об Алёше и нашем прощании. Как-то необычно оно прошло, и казалось мне в тот момент, что нет никого дороже у меня. Но он уехал, наваждение спало, а я всё жду письма. Очень мне важны письма, что от папы, что от Лёши. И от подруг московских тоже. Давеча Ленка письмо прислала, а там слова, что она в газете прочитала, грозные слова, я их в комитет комсомола наш больничный отнесла, чтобы все услышали.

Так вот, обо мне… Отделения у нас, выходит, сливаются, только и всего, хотя послеоперационные палаты остаются, потому что режим у них другой. Но медсестёр осталось мало, и санитарок не так много, потому палаты больше станут, впрочем, мне всё равно — я любимым делом занимаюсь. Но вновь ревёт сирена воздушной тревоги, и мне нужно бежать.

Я беру малышей — до трёх лет, их у нас немного, поэтому вполне успеваю с ними в бомбоубежище, устроенное тут же, в больнице. Сирена ревёт, но дети уже не пугаются — они привыкли к звуку, да и я, наверное, тоже привыкла уже. Бывает, по паре раз в день ревёт эта тревога, но не происходит совсем ничего, а это значит, что наши пилоты и зенитчики просто не пускают врага к городу.

— Валерия, у вас эвакуированные с поражением рук, — строго сообщает мне товарищ Иванова. — Осмотреть, оказать помощь, в сложных случаях — вызвать врача, всё ясно?

— Всё ясно, — киваю я, глядя на горстку испуганных детей лет пяти-семи. Взрослых рядом нет, это значит — без сопровождения, такое бывает.

Кажется, три недели всего прошло, а я уже ко многому привыкла. Из самого Ленинграда, по слухам, идёт эвакуация, но и в город есть приток беженцев. Чаще всего травмы у них механические, но вот тётя Лена давеча показывала мне мальчишку с огнестрельным переломом ноги. Раньше я такого и не видела никогда, даже в учебниках, а сейчас вот довелось.

— Лера, поесть не забудь! — мама заботится, проскакивая мимо меня.

Мы на работе видимся довольно мало, потому что сейчас эвакуированных много, ну и организация только происходит. А так я уже втянулась — сводка, письма, если есть, утром на работу, вечером домой и спать. Ещё неделю назад я могла себе позволить почитать перед сном, а сейчас уже иногда и поесть сил нет. Теперь я, кстати, понимаю, насколько важна моя утренняя зарядка, спасибо папе.

Город я вижу из окна трамвая — висящие аэростаты, яркое солнце летнее, да только радоваться нечему. Посуровел неожиданно ставший любимым город, стал больше походить именно на Колыбель Революции, на лицах редких прохожих решимость, ну и патрулей становится больше, ведь вместе с эвакуированными могут и диверсанты прорваться.

Пока еду в трамвае, перечитываю папино письмо, а от Алёши пока ничего нет. Успокаивая себя тем, что письмо может подзадержаться, я всё же очень надеюсь его получить. Почему-то я думаю не только о том, что он стал каким-то неожиданно важным для меня, но и надеюсь на то, что важна ему. Хоть как подруга, хоть как сестра, всё равно как. Просто увидеть, прочитать, узнать, что с ним всё хорошо. Вот о чём я думаю, и даже не сержусь уже на себя.

Но сейчас у меня дети, страшно перепуганные, растерянные, а ещё им больно. Трое их, просто одеты несообразно погоде, вот и показалось, что больше их. Нащупав ставший уже привычным бинт в кармане, я принимаюсь медленно снимать верхнюю одежду с младшего самого ребёнка непонятного пока пола. На улице двадцать градусов, а они так закутаны — это очень нехорошо и чревато перегревом.

— Что случилось у моих хороших? — интересуюсь я у детей.

— Мы шли… — говорит тот, который постарше, начав раздеваться сам. — А потом бух… И мама…

Понятно всё, только странно, что фашисты уже так близко долетают. Впрочем, я верю сводкам и не более того, а сейчас мне нужно… Батюшки! Ребёнок в крови весь! Подхватив оказавшуюся девочкой малышку, я очень быстро бегу в процедурную, помыть нужно и понять, что происходит. Даже если оперировать — всё равно сначала надо помыть, а ребёнок, по-моему, вообще на грани находится, поэтому я громко, отчаянно зову учителя, сразу же выскочившего мне навстречу.

Правильно, оказывается, я его позвала. Это обнаруживается всего через несколько минут, поэтому Константин Давыдович уносится оперировать, а я мою руки, приходя в себя. Непросто это, но я выдержу, потому что я будущий врач.

***

Нам сегодня карточки раздали. Как будто мир снова разделяется на «до» и «после». Нам объясняют, что карточки нужны для борьбы со спекулянтами и мародёрами, кроме того, их везде вводят, поэтому ничего страшного в этом нет. Война получается тяжелее, чем думали, и в то, что «могучим ударом, на чужой территории» уже никто, по-моему, не верит. Почти месяц войны прошёл, а уже и настроение изменилось, хотя не мне плакаться, у меня сегодня радостный день — письмо принесли. Алёша написал, только он не домой, а на адрес больницы написал, но оно всё равно дошло, поэтому я в перерыв, едва только дотерпев, читаю его…

«Дорогая моя подруга, — пишет мне Алексей, — прибыли мы хорошо, у меня некоторое время обучение, а потом уже и бои начнутся. Как ты там?»

Против воли я улыбаться начинаю, ведь таким теплом веет от каждой строчки, от каждой буквы, что, даже не подумав, не обманываю ли я себя, улыбаюсь. Я сильно повзрослела внутренне за этот месяц, почти даже с записанным возрастом сравнялась, как мне кажется. И вот теперь радуюсь письму, как взрослая уже… Живой Лёшка, вот и новость хорошая. А карточки… Ну бывает, может, оно так и лучше. Терять их нельзя, так никто и не собирался. И настроение у меня поднимается, и спокойнее на сердце становится.

Меня передают из отделения в отделение, показывая, что и как устроено — как детское питание готовится, например, как кухня работает… Константин Давыдович распорядился, чтобы я, значит, всякую работу знала. Ему виднее, конечно, кому, как не ему, знать, как правильно готовить будущего врача. Я же просто радуюсь возможности заниматься делом своей мечты, быть среди врачей, хотя, конечно, хочется…

Снится мне ночами, что нет никакой войны, а мы вчетвером с папкой и Алёшкой гуляем по набережной… И что мама и папа его принимают. А вокруг радостные люди и шары летают, а не аэростаты. Мы обязательно победим, обязательно! Только хочется мне, чтобы папка и Алёшка рядом были, чтобы прижаться, как в детстве, и обнять ещё. А нужно вставать и идти.

Всё яростнее митинги, да и сводки, хоть и туманные, но кажется мне, всё ближе они. Народное ополчение обучается, а врачей не берут. Взрослых, по слухам, взяли, а детских приказано — нет. Потому что, если что, заменить нас некому. Доктор Нефёдов из скорой помощи очень огорчался, что не берут. Но их фронт здесь, как и мой, и мамин, хотя хорошо, что маму не берут, наверное… Не знаю, смогу ли я без неё жить.

Впрочем, грустить мне некогда, у каждой медицинской сестры, каждой санитарки много работы, в основном из-за воздушных тревог. Мы промеж собой разбили палаты, и теперь каждая знает, куда бежать и каких нести детей. В первые разы ещё была неразбериха, а теперь уже нет — мы привыкаем. Да и тревога бывает по несколько раз на дню, так что не набегаешься.

— Ну-ка, Валерия, пойдём-ка со мной, — приглашает меня Константин Давыдович, перестав звать уже по отчеству.

— Иду, — улыбаюсь я, поспешно пряча зачитанное почти до дыр письмо.

Больница, конечно, внешне и внутренне меняется. Но все мои дни проходят здесь, а выходных у нас нет. Чуть ли не с первого числа нет выходных, особенно у медицинских сестёр, потому что очень многие кто в ополчении, кто на фронт ушли, а из других отделений даже перевели. Ничего, после войны отдохнём, да и что бы я дома делала? Папе я отписала в адрес больницы письма слать, Алёша изначально так делал, так что… А домой мы ещё приходим после работы, а потом уходим утром. Каждый день, хотя иногда я думаю, что на работе жить было бы проще, но мама против — помыться надо, постираться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Решение СНК от 26.10.40 вводило оплату за обучение, начиная с восьмого класса

2

Сообщение ТАСС от 14.06.41

3

ГАЗ М-1 (простореч. название: «Эмка») — советский легковой автомобиль, серийно производившийся на Горьковском автомобильном заводе с 1936 по 1942 год.

4

Коммунистический привет. Чаще всего использовалась, как формула прощания, но встречалась и как форма приветствия в письмах той эпохи.

5

Переименована в Салтыкова-Щедрина в 1939 году

6

“Религия есть опиум народа”. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения.

7

Паровоз “ОВ”, в народе называемый “овечкой”

8

Воспаление аппендикса

9

Гнойное воспаление околопочечной жировой клетчатки

10

Раздел медицины, изучающий технику наложения повязок и шин.

11

Великорецкий А.Н. "Десмургия". Медгиз, 1941

12

Выступление Молотова по радио 22 июня 1941 года в 12:15.

13

Большинство болеутоляющих, особенно для детей, были именно в форме порошка, а не пилюль.