Душе не давая сгибаться

Владарг Дельсат

Душе не давая сгибаться

Здравствуй, Ленинград

«Здравствуй, Ленка!

Я обустраиваюсь уже. Сегодня новость замечательную узнала: приняли меня в школу медицинскую имени Карла Маркса! Ты же помнишь, я после семилетки хотела в медицину, вот и вышло у меня. Сегодня я на шаг ближе к родной хирургии стала! Правда, здорово? Как там наш санитарный пост? Как девчата?..»

С самых ранних лет я желала быть врачом. Ещё в детстве играла в доктора, а теперь-то я взрослая, четырнадцать уже, семь классов закончила и стала на шажок ближе к своей мечте. Мама моя доктор и очень поддерживает мои желания, а папка – красный пилот, комэска! Он всегда говорит, что мечта – это главное. И вот сегодня я стала на шаг ближе к мечте!

В Ленинград мы переехали недавно, и месяца не прошло. Так-то мы в Москве жили, столице нашей Родины, но партия сказала «надо!», и я, как комсомолка, не могу обсуждать приказы. Папку в Ленинград перевели на усиление противовоздушной обороны, только это секрет. А мама у меня хирург детский. Говорят, что у неё золотые руки. И сама она суровая, когда надо, очень требовательная, но ведь именно таким и должен быть настоящий врач! Её даже отпускать не хотели, но пришлось, конечно, куда же она без папки.

Я от этого даже экзамены пораньше сдала, мне разрешили! Говорят, сам товарищ Ворошилов распорядился, да только врут они все. Вот так и переехали. Всё вокруг незнакомое, но это же Ленинград, колыбель Революции. И я буду достойна такого доверия – жить в этом городе. Хотя, конечно, грустно: подружки все в Москве остались, теперь только письмами и будем беседовать.

Поселили нас почти на самом берегу Невы, на улице революционера Лаврова. Очень красивая улица, и дом наш, говорят, какому-то купцу принадлежал, но Революция выгнала его, позволив жить тут нашим, советским людям. Теперь и мы тут живём, потому что маме до работы совсем недалеко. Она в больнице Раухфуса работает, и я буду! От радости, что она согласилась у них работать, тамошнее начальство и меня в санитарки записало. В понедельник в первый раз пойду туда.

Да и то, я в Москве медицину с самого раннего детства учу: кости, мышцы, сосуды – всё знаю! Хоть сейчас на экзамен готова. В медицинской школе даже удивились, но и похвалили, конечно. Я поступила в медицинскую школу имени Карла Маркса, она дальше больницы, на трамвае ехать надо, а до работы можно и пешком за полчаса добраться. И мыть хирургию я умею, ведь лет с двенадцати мама меня с собой брала да показывала, как больница устроена. И курсы я проходила, и на санпосту была, и ещё многое умею… Помню, всё детство я с крючочками да зажимами провела…

Квартира у нас просторная, трёхкомнатная, светлая. Окна на улицу глядят, а там люди по делам своим идут. Мне нравится смотреть на них и мечтать о том, как оно будет через десять лет, когда все люди Земли поймут, что наш строй самый передовой. Мамин кабинет, в который мне можно заходить даже без спроса, телефоном украшен, ведь ей в любой момент позвонить могут.

Первые дни я не знала, за что хвататься, а потом в Смольный пошла, и будто второе дыхание открылось – пошла узнавать в отношении училища. И тут вдруг оказалось, что есть не так далеко от больницы школа медицинская, за два года медсестёр готовит. А из неё сразу и в институт можно, ведь настоящий врач учится всю жизнь, так мама говорит. Ой, трамвай!

От школы до дома больше часа, если пешком, да и опасаюсь я пока, могу же заблудиться. Милиционер, конечно, всегда поможет, но надо и самой уже приучаться. Ведь нам тут долго жить, так папа говорит, а он точно знает, что и когда произойдёт. На моей памяти не ошибался ещё никогда. Так что буду я ленинградским врачом. Строго обязательно буду!

Запрыгнув в трамвай, оплачиваю проезд и прижимаюсь к стеклу, разглядывая места, мимо которых мы едем. С соседкой сверху вчера познакомилась, её Леной зовут, в точности как мою оставленную в Москве лучшую подругу, письмо которой я прямо с утра на почту снесла. А чего бы не снести, если по дороге? Должно быть, подружимся мы, потому что отчего же не подружиться двум комсомолкам?

Сейчас я домой… Да, домой отправляюсь. Мама в больнице, но мне туда пока нельзя, чтобы никого не подводить. Сказано: с понедельника, значит, с понедельника. Я лучше книжку какую почитаю да загадаю, кто раньше домой вернётся сегодня, мама или папа. У папки какие-то проверки по службе, но проверяют не его, а какого-то шпиона, которого уже расстреляли. Вот сколько я всего знаю, но буду, конечно же, молчать, ведь я комсомолка!

– Барышня, вы сходите? – сначала я даже и не реагирую на такое обращение, но затем, конечно, подаюсь в сторону, чтобы не мешать проходить пожилому дядечке с острым, цепким взглядом.

Сначала я думаю, не шпион ли он, но, увидев, куда направляется подозрительный незнакомец, выдыхаю: шпионы в энкаведе не ходят. Хотя, если вспомнить дела прошлые… но я не буду, потому что так папа сказал. Надо привыкать к тому, что в Ленинграде люди совсем иначе вещи называют, да и обращаются тоже. Особенно старшие к младшим, хотя я, конечно, просто товарищем могу назвать или гражданином, если не уверена.

Чего я от окна-то отошла? Ах да, надо будет выяснить, где мне на учёт становиться, в школе или в больнице. Буду сама себе на учёбу зарабатывать, что меня очень радует. Хотя папка говорит, что за учёбу не так много платить нужно1[1], но мне же приятно самой! Работать и учиться, чтобы стать настоящим советским врачом.

Сегодня пасмурно, солнышко только ненадолго выглянуло, но я не грущу. День у меня очень радостный получается, ведь я на шажок к мечте приблизилась. Тем не менее комсомольскую работу запускать не следует, потому что она очень важна. Всё же куда нужно на учёт встать? Надо обязательно спросить, потому что это важно. Партийная дисциплина начинается именно с таких вещей. А без дисциплины никуда.

Трамвай останавливается, выпуская меня на широкий проспект, я же отхожу в сторонку, оглядываясь. Всё-таки очень красив Ленинград, недаром Революция здесь родилась. Мамина подруга говорит, что в красивом месте рождаться приятнее. Она акушер и шутит так просто. Ну а вдруг это не только с малышами верно? Может ли такое быть?

Жду не дождусь понедельника… Работа санитарки нелегка, особенно в хирургии, но мне скорее привычно, отчего и хочется окунуться в знакомую атмосферу.

***

Я декабрьская, в декабре родилась, за два дня до Нового года. Говорят, что папа, когда я родилась, сказал маме, что это самый лучший подарок. Я очень люблю родителей, но это, наверное, у всех так.

Едва не заблудившись, с улицы Салтыкова-Щедрина иду домой. Вокруг меня тихие улицы, только время от времени легковая машина прошелестит да прогремит полуторка, что-то везущая по своим делам. До моего нового дома минут пять пешком, то есть рукой подать. Я немного скучаю по нашему московскому дворику, наполненному шумом ребятни, в котором прошло моё детство; но я выросла, мне целых четырнадцать, и пора строить свою жизнь так, как мечтается. В стране Советов каждый волен идти своей дорогой.

Вот и мой дом красного кирпича… А может, это просто краска такая, но мне он, конечно же, нравится. Я захожу в наше парадное, поднимаюсь на второй этаж и открываю сыто клацнувший замок своим ключом. Дома сейчас никого нет, ведь суббота сегодня, воскресный день у нас завтра.

Прихватив газету из почтового ящика, я прохожу в прихожую, чтобы сбросить туфли и выскользнуть из плаща. Переодеваться позже буду, а пока поищу, чем бы перекусить, пока мама на работе, а папка в части своей. За приоткрытым окном слышится, как ветер шелестит листвой деревьев да бабушка какая-то колыбельную напевает. Очень уютно на душе от таких звуков становится.

Не утерпев, заглядываю в газету, сразу же удивившись, там сообщение ТАСС напечатано. Интересно, а почему именно сегодня? Внимательно вчитываюсь и сразу же всё понимаю: англичане воду мутят, вот в чём дело. Но Советский Союз твёрдо держит своё слово, показывая, что никто пакт нарушать не собирается. Так прямо и написано: «ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы»2[1].

Интересно как… Надо будет папу осторожно расспросить, ведь не зря же такое написали именно сейчас? Я верю сообщению ТАСС, да и война мне кажется чем-то невозможным, ведь не дурак же немец, на нас лезть. Красная Армия и флот любого желающего на нас напасть вмиг окоротят. Поэтому я просто выбрасываю прочитанное из головы, переключаясь на другие статьи.

Решив поесть позже, отправляюсь в свою комнату, где у меня после переезда ещё даже не все книги расставлены. А что может быть важнее книг? К тому же радость сегодня у меня большая – почти не расспрашивая же в медицинскую школу взяли. Удивились очень тому, что я с малых лет к маме в больницу ходила, ну и учили меня там разному, поэтому я многое знаю. Люблю я за детьми ухаживать, но ещё больше мне хирургия нравится – вот где настоящее искусство!

Расставляя книги, думаю о том, что раз уж я себя взрослой считаю, то надо посмотреть, чем родителей накормить. Они уставшие и наверняка голодные придут. Но сначала следует переодеться, потому что нельзя с продуктами в уличной одежде работать, так мама говорит. Принципы асептики и антисептики я хорошо выучила и знаю: сначала сменить одежду, потом помыть руки и только затем на кухню можно.

В газете пишут о победе металлургов-кировцев, о строительстве дороги колхозникам, а на второй странице огромная статья о работах Владимира Ильича Ленина. Надо будет вечером законспектировать, потому что это очень важно. Учебный год в школах только заканчивается, а я уже всё, отстрелялась. Экзамены кажутся сейчас совсем несложными, хотя наволновалась я, конечно. Одно дело – вместе со всеми сдавать, совсем другое – одной-одинёшенькой, но справилась на отлично. Я отличница, конечно же, потому что врач должен знать много и быть внимательным. Когда мне что-то не даётся, я занимаюсь день и ночь, пока не освою. Папа говорит даже, что есть во мне что-то от танка – не сдаюсь и не останавливаюсь. А мама только хвалит и улыбается так, как только она и умеет.

Ещё пишут о том, что завтра кросс массовый будет, но мне пока ещё нельзя так бегать – я зимой болела сильно и затем на полгода у меня с физкультурой ограничения приключились. Впрочем, я не расстраиваюсь, придёт и моё время. А пока… Пока я заглядываю на третью страницу, увидев только сообщения об урожае, а международную хронику попозже посмотрю.

Помыв руки, отправляюсь на кухню, сразу же увидев, что мама о нас всех подумала: вот он, обед, только разогреть. Мне бы такой предусмотрительной быть, как мама! Улыбнувшись своим мыслям, я выглядываю на улицу и сразу же удивляюсь: прямо напротив дома «эмка»3[1] останавливается, а оттуда папка вылезает. Козыряет кому-то и разворачивается в сторону дома. Приглядевшись, я вижу, что на лице его улыбка, значит, всё хорошо.

Надо скорее обед разогреть, чем я тотчас заниматься принимаюсь. Руки действуют даже без участия головы, потому, когда во входной двери поворачивается ключ, всё уже готовится. Конечно, я не могу сдержаться и бегу к такому родному человеку.

– Па-а-апка! – с радостным визгом принимаюсь я его обнимать.

– Здравствуй, дочка, – он мне тоже рад, но его внимательный взгляд при этом ощупывает моё лицо, что я ощущаю почти физически. – Приняли?

– Приняли, папочка, – улыбаюсь я. – Пойдём, обед уже почти-почти.

– Ну накрывай на стол, – предлагает мне папа.

И тут дверь снова открывается, показывая мне и маму, поэтому некоторое время мы никуда не идём. Любопытно, по какой причине и папу, и маму раньше срока сегодня домой отпустили? Даже очень мне интересно, но я молчу – если надо будет, сами расскажут, а нет значит нет. Мне достаточно и того, что они дома.

Мама отправляется переодеваться и руки мыть, а я обедом занимаюсь – в столовую выношу кастрюлю и тарелки, благо подготовлены они уже заботливой мамой. Ещё нужно хлеб нарезать, а папе и зубчик чеснока, потому что нравится ему так. Конечно же, я знаю, что нравится и маме, и папке моему, потому стараюсь сделать так, чтобы им приятно было.

Затем мы рассаживаемся за столом и сначала, конечно, молча обедаем. Вот когда чай будет, тогда уже и время разговоров настанет, а до той поры молчок. Так у нас принято, потому что «когда я ем, я глух и нем». Очень вкусно мама готовит, просто язык проглотить можно. Когда-нибудь я тоже так научусь и буду радовать родителей, а пока от меня требуются совсем другие радости.

Всё же отчего родителям короткий день сделали, причём сразу обоим?

Экскурсия

«Компривет4[1], Валя!

Очень рада твоему письму и могу сказать, что ты совершенно права – новомодной лексике совершенно не место в речи советского человека. Прошли времена классово близких. На твой вопрос могу ответить, что крепка в своём обещании стать врачом и уже поступила в медицинскую школу, а с завтрашнего дня буду санитаркой в больнице. Так что я не ищу лёгких путей. А как твои дела? Очень скучаю по нашим посиделкам…»

Вчера я получила ответы на часть своих вопросов и затем задумчивой улеглась спать. Ах да, с Ленкой говорила, с той, которая соседка, а не московская подруга, она обещалась с утра зайти за мной, чтобы по городу погулять. Она очень любит Ленинград, даже отзывается о нём так, как будто с заглавной буквы называет – Город. Вот будет проводить мне ликбез, чтобы я не заблудилась, домой направляясь.

На учёт мне можно в школе встать, а можно и в больнице, раз уж меня официально берут, хоть и в виде исключения. Мама говорит, что какое-то там начальство, я и не поняла какое, горячо поддержало эту идею – меня взять и выучить на базе больницы. Значит, всё в порядке. Но тогда, наверное, имеет смысл именно в больнице, потому что я там чаще бывать стану. Да, пожалуй, там и встану на учёт прямо в понедельник, а сейчас мне вставать пора. Солнечный луч бежит по подоконнику, и я, откинув одеяло, вскакиваю, принявшись за зарядку.

Это папка меня приучил – утро с зарядки начинать. Да и в здоровом теле – здоровый дух, потому я и занимаюсь сейчас, а затем в ванную бегу, для здоровья тела это очень важно. А после душа можно уже и одеться, думаю, сразу же в платье и наряжусь. Любимое моё платье сине-зелёного цвета, на море похожего. Именно таким я его запомнила, когда лет пять назад мы в Крыму побывали. А после как-то не получалось…

Выхожу к завтраку уже готовая, а там папка мой газету читает. Сидит в штанах форменных и майке, перед ним кружка чая, читает и отпивает по глотку. Интересно, а мама где? Спустя мгновение я получаю ответ на свой вопрос – она из кухни выходит, неся завтрак для нас двоих, потому что папа уже успел поесть.

– Доброе утро, ранняя пташка, – здоровается он со мной. – Чего вскочила так рано в воскресный-то день?

– Доброе утро, родители, – улыбаюсь я. – Да вот договорились с Ленкой, что над нами живёт, по окрестностям побродить.

– Район базирования изучить, – понимает меня папка. – Это правильно, поддерживаю.

– И полезно тебе гулять, – замечает мама, привычно ощупывая мои лимфоузлы. Напугала я их зимой, да и сама испугалась будь здоров – очень тяжело болела. – Так что в добрый путь.

– Спасибо, – настроение, и так хорошее, подскакивает ещё больше, отчего мне прыгать хочется, как в детстве, но я, разумеется, не буду, а стану чинно завтракать.

Каша на завтрак у нас, потому что мама говорит, так надо. А что такое «надо», я знаю очень даже хорошо, поэтому возражений у меня нет. Каша вкусная, маслом сдобренная, сладковатая, но не слишком, чай ещё черный из папиного пайка. С улицы доносятся радостные крики, отчего кажется мне на мгновение, что не уезжали мы никуда, а я всё также в привычной квартире на пятом этаже, откуда сейчас поскачу во двор, но…

Усилием воли подавив недостойные, по моему мнению, мысли, заканчиваю с завтраком. И вот стоит мне только помыть свою тарелку, как в дверь звонок раздаётся. Я быстро иду открывать, потому что понятно, кто это. И действительно, на пороге Ленка обнаруживается. Улыбается она мне радостно, ну и я ей, конечно, сразу же внутрь приглашая.

– Привет, я уже почти готова, – сообщаю ей, проверив наличие комсомольского билета в неприметном кармашке.

– Привет, – отвечает она мне. – Ой, здрасьте!

– Здравствуй, Лена, – слышу я папин голос, сразу же поняв, почему «ой».

– Пап, мы побежали, – прощаюсь я с ним, чмокнув в щёку.

Сегодня на улице погода ровная стоит, хоть и прохладная немного, но плащ я с собой, конечно же, беру, чтобы не простыть. Только не хватало мне заболеть летом, потому и берегусь. Вот я и готова уже, одевшись на ходу, пока мы спускались.

– Куда пойдём? – интересуюсь у Ленки и тут вижу, что она взгляд прячет. – Попросить о чём-то хочешь?

Мама меня учила правильно распознавать такие вот взгляды, потому что в детской медицине разное бывает, оттого и умею я. А ходить вокруг да около не приучена просто – спросила прямо, ведь мы же обе комсомолки!

– У брата сегодня в Доме Красного флота… – тихо произносит она. – Я и хотела…

– Ну чего ты, – сразу поняв, что Ленка отказа ждёт, я обнимаю её за плечи. – Мне же всё равно куда. Давай в твой Дом отправимся, но ты мне расскажешь, как мы ехать станем!

– Спасибо, – сморгнув отчего-то появившуюся слезинку, отвечает мне она. И чего плакать, спрашивается?

Странно, мне же всё равно куда, а она реагировала так, как будто ей всегда отказывают. Или, может быть, думала, что я о чём-то таком рассуждать стану? Так я не буду, потому что брат – это часть семьи, это важно очень! Вот так ей и говорю, а Ленка расцветает просто. Надо будет с ней поговорить потом да выяснить, в чём тут дело. Кто-то явно не по-комсомольски поступает…

– Я думала, сначала на танцплощадку, – объясняет мне Лена. – Но сейчас выпускные, и там… – она тихо всхлипывает.

– Нет уж, решили к морякам – поехали к морякам, – твёрдо произношу я, думая уже, что всё поняла: обидел Ленку кто-то. Ничего, я во всём разберусь обязательно!

– Тогда нам до Кирочной5[1] надо, ой, то есть Салтыкова-Щедрина, к третьему трамваю, – даёт мне указание подруга. Она уже подруга мне, ведь я её точно не оставлю плакать одной.

– А на трамвае долго ехать? – интересуюсь я.

– Нет, что ты, до Володарского только, – улыбается уже она. – А вот оттуда долго. Полчаса или даже дольше.

– Тогда пошли пешком? – предлагаю я своей новой подруге, на что она, подумав, кивает.

Вряд ли пешком намного дольше, чем трамваем, а так мы и окрестности посмотрим, и я сама себе маршруты продумаю, ведь с понедельника мне уже одной придётся. Работа у меня после полудня будет, ну или как скажут. Только в понедельник надо прямо с утра, чтобы всё нужное получить – халат и швабру, как папа шутит. Ну а что, кто-то должен мыть везде, почему бы не я?

Чистота в отделении хирургии крайне важна, просто очень сильно, поэтому у меня никаких возражений и нет. Но сейчас я не о том думаю – мне нужно дорогу запоминать. До трамвая-то я её уже запомнила, а вот дальше…

***

Солнышко припекает, оно будто улыбается мне, и я улыбаюсь ему, думая о том, что берет взяла правильно. Мама напомнила, конечно, так бы и выскочила, в чём была, а берет как-то сам наделся, будто и без моего участия. Ленка свои тёмно-русые волосы заколола накрепко, отчего ветер её совсем не беспокоит. Мы идём небыстро, а я расспрашиваю её о городе, который она совершенно точно очень любит.

– Ой, трамвай, побежали! – как-то заметив латунную табличку с номером, она предлагает мне догнать трамвай.

– Бежим! – соглашаюсь я, чувствуя себя как в детстве.

Сам трамвай номер семнадцать оказывается почти пустым, поэтому я усаживаюсь к окошку, а Ленка рядом со мной. Она готовится рассказывать, я же просто смотрю в окно на легендарный город. Наверное, выглядел он совсем иначе, когда его патрулировали матросы, вылавливая всяких белых и анархистов, но в чём-то и так же. Здесь жил и трудился товарищ Ленин, чьи работы я, разумеется, конспектировала. Именно здесь и рождалось наше счастливое государство рабочих и крестьян, где каждый может быть тем, кем захочет.

– Это проспект Двадцать Пятого Октября, – сообщает мне подруга. – Самый известный проспект, он раньше Невским назывался.

Заметно всё же, что день у нас нынче воскресный: красные командиры с семьями гуляют, а вон маленькая девочка ест мороженое из новомодного стаканчика. Очень мне попробовать хочется, но это потом. Я даю себе слово, что с первой зарплаты обязательно мороженого куплю и, приняв это решение, успокаиваюсь. Мороженое-то мне очень осторожно можно, чтобы снова не заболеть.

А Ленка будто и не замечает ничего, она мне живописует места, мимо которых дребезжит наш трамвай. Ну я тоже сказала «дребезжит», просто переваливается на рельсах, тяжело стукая по стыкам. Тут мы мост проезжаем, он тоже ориентир, потому что приметная скульптура на нём – мужик какой-то и кони. Его также надо запомнить.

– А это лошади Клодта, их четыре, – она показывает мне, а я не могу глаз от этой красоты оторвать. – Как живые, правда?

– Правда, – зачарованно киваю я. – А мост?

– Это Аничков мост, – отвечает она мне. – Называется так.

– Ага… – киваю я, потому что внимание моё привлекает большое здание с массивной колоннадой. Витрины ещё огромные, прозрачные, и манекены за ними, как в ГУМе. – Диета… Парикмахерская… Ателье, – читаю я.

– Это Гостиный двор, – объясняет мне Ленка. – До революции тут купцы разные были, а теперь для трудящихся магазины, артели…

– Понятно, – запоминаю новый для себя ориентир, на который раньше почему-то внимания не обратила.

Я стараюсь всё запомнить с первого раза, но, конечно, поражаюсь красоте того, что вижу. Будто бы весь город – огромный музей. А вот большое здание, на церковь чем-то похожее, но религия у нас от государства отделена, так что не может быть здесь церкви.

– Это музей атеизма, – сообщает мне Ленка, но какая-то бабушка вздыхает.

– Это Казанский собор, деточки. Запомните: и нас может не стать, а он будет, – назидательно произносит она.

Я вскидываюсь, желая рассказать старушке о том, что религия – опиум для народа6[1] и советской стране совсем не нужна, но отчего-то никак не могу её найти. Будто испаряется она, а может, понимает, что зря о том заговорила, ведь мы и куда нужно можем об этом рассказать. Но название я запоминаю, разглядывая мощный купол и колонны музея атеизма. Если заплутаю, то хотя бы ответ на вопрос пойму. Папа говорит, что лишних знаний не бывает, поэтому я и прислушиваюсь внимательно.

– А вот смотри, тут канал Грибоедова, – показывает мне Ленка. – Рядом Дом книги. Его ещё иногда Зингеровским зовут, но то время прошло давно, а теперь там внутри глобус огромный есть.

– Это здорово! – радуюсь я. – Книги я очень люблю, ведь они не только знание, но и польза от них для души.

Тоже папины слова цитирую, не только потому что очень его люблю, а оттого, что папка у меня очень умный, и всё, что я знаю, благодаря ему и маме. Впрочем, я отвлеклась. По проспекту ходят молодые и не очень пары, да и семьи, но народу немного, наверное, все в парках, воскресенье же. А трамвай идёт всё дальше и дальше, позволяя мне знакомиться с городом, в котором мне ещё долго жить, если папку никуда не переведут.

– А вот смотри, – я поворачиваю голову и вижу дом белый с часами. Кажется, я его на открытках видела. Ленка рассказывает мне об этом доме, а трамвай тем временем поворачивает куда-то, насколько я понимаю, покидая проспект.

Я слушаю подругу и чувствую, будто говорю с Ленинградом, а он мне улыбается. Очень по-доброму, как папа, улыбается, отчего мне хочется принять его всем сердцем. Он совсем не такой, как Москва, наверное, поэтому Революция родилась именно здесь. Здесь её колыбель, здесь всё ею пропитано, и будто слышны даже песни революционных матросов… Перед глазами кадры из фильма о Революции встают, заставляя чувствовать гордость. Теперь я тоже ленинградка.

– Приехали – Балтийский вокзал! – удовлетворённо сообщает мне Ленка. – Пошли скорей!

Я даже оглянуться не успеваю, как оказываюсь на улице, но и тут подруга мне долго оглядываться не позволяет, почти волоча меня за собой. Я поспеваю за ней, вполне понимая, отчего она так спешит – к брату торопится, в Дом Красного флота. Сейчас, оказывается, моряки готовятся ко дню Флота, поэтому мероприятия у них, репетиции разные, а сейчас будет два часа или даже больше личного времени.

– Ленка! – доносится до нас чей-то голос, и подруга моя резко останавливается. За нами обнаруживается моряк, совсем юный, с улыбкой глядящий на неё.

– Витя? – удивляется она. – А где…

– На танцплощадке, – объясняет он. – Отпустили всех поплясать, так что ты поторопись.