Гаргульи никогда не спят

Светляк поёжился. Марта направилась к выходу.

– Так. Ты со мной, – скомандовала она через плечо тоном, до дрожи напоминающим тон Гарго. Я спрятал усмешку.

– Марта, а ты так и пойдёшь? Не хочешь переодеться? – Катарина вопросительно склонила голову. Марта поправила рукава белой блузки, расправляя их и застёгивая манжеты.

– Не хочу, – отрезала она.

– Ну… – Катарина разочарованно вздохнула. – Распусти волосы хотя бы!

– Нет, – Марта двинулась к выходу.

– Она так никогда не найдёт себе мужа, – расстроенно выдохнула Катарина, косясь в мою сторону. Впрочем, в её голубых глазах не было ни капли сожаления из-за якобы печалящего её факта.

 Я быстро накинул пальто и направился вслед за Мартой.

* * *

Храм святой Елизаветы возвышался над крошечными домами, как массивный корабль над мелкими лодчонками. Алый кирпич, корчащиеся на крыше гаргульи, колонны, как стволы старых дубов. Все четыре входа были открыты, и по широким мраморным ступеням неспешно двигались ряды людей, стекавшихся к исповеди. Они огибали нищих, развалившихся на грязных тряпках у подножия храма, и упирались в ворота, расходясь от высоких дверей, словно паучьи лапки.

Мы встали в одну из очередей – самую длинную и долгую.

– И почему сюда? – мрачно спросила Марта. Катарина не ответила, лишь указала куда-то за распахнутые двери. Там мелькали красные одеяния и светлая голова высокого пастыря.

– Понятно… – протянула Марта и скрестила руки на груди. Чёрное пальто её колыхалось на ветру – пуговицы не застёгнуты, а дождь уже промочил край блузки. Я огляделся. Народу было много. Все галдели, обсуждая последние новости и свежие сплетни.

– Кажется, я понимаю, почему Цингус такая бедная страна. Если проводить столько времени в очередях у храма, работать и впрямь будет некогда, – тихо заметил я.

 Марта еле заметно улыбнулась, и у меня на сердце потеплело.

Очередь двигалась сильно медленнее остальных. Уже минут через десять Марта начала терять терпение – без конца вытягивала шею, в попытках посмотреть, почему так долго, и много ли ещё прихожан перед нами. Цокала и закатывала глаза.

– Да он там каждого по новой Великому представляет, что ли? – не выдержала она, в очередной раз вытягиваясь во весь свой небольшой рост.

 Я достал припасённый свёрток с заранее захваченными из пекарни булочками и взял одну.

– Ты чего это? Кто тебе разрешил тащить мои булки?

Я помотал головой, смакуя.

– Ой, как аппетитно! Дай одну! – До этого момента молчащая Катарина выхватила из моих рук булку. – Великий, как вкусно! Ты определенно гений, раз решил взять их сюда!

Я удовлетворенно осмотрелся по сторонам. Громкий голос и нелепая шляпка Катарины привлекли зевак. Со всех сторон на нас смотрели голодные глаза жителей Садра. В толпе я приметил худенького мальчика в широкой одежке. Явно с чужого плеча. Наклонился и вручил ему булку.

– На, держи.

– Спасибо! – мальчик с благодарностью принял угощение и с аппетитом принялся поглощать Мартину стряпню. Та смотрела на меня ненавидящим взглядом.

– Что ты творишь, идиотина? – она дёрнула меня за рукав. Тем временем я раздал последнее из принесённого.

– За сегодня мы могли бы заработать пятьдесят шиллингов, – пожал плечами я.

– А больше булочек не осталось? – робко спросила одна из женщин в очереди.

– С собой нет, но вот в пекарне у Марты, что тут, за поворотом, у Горбатого моста, их ещё навалом. И они такие свежие! – Я мечтательно закатил глаза. Потом тихо прибавил так, чтобы слышала только Марта: – Шестьдесят.

– Я не буду продавать булки в два раза дороже в очереди на исповедь.

– Отлично. Потому что это буду делать я, – улыбнулся я, придерживая Марту за локоть – начались ступеньки.

 Она что-то прошипела и раздражённо откинула мою руку. Я снова огляделся. Одна из подаренных булочек делилась на нескольких детишек. Вот и славно. Всё-таки я что-то понимаю в том, как работает неразумная толпа…

Спустя ещё несколько минут бесконечного ожидания мы, наконец, поднялись на площадку перед храмовыми дверьми. Я с интересом заглянул внутрь. Наконец, мне удалось разглядеть светловолосого мужчину в алых одеяниях ближе. Перед ним на коленях стояла женщина и сбивчиво что-то рассказывала. Он тихо отвечал, то и дело кладя ладонь на её затылок. От этой картины подобострастного унижения по всему телу пробежала дрожь отвращения. Теперь ясно, почему Марта не ходит сюда – не в её характере преклонять колени каждый вечер в попытках заслужить чью-то благосклонность. Уж это я уже успел понять.

 Довольно скоро настала наша очередь, и Катарина с силой пихнула Марту в спину, давая понять, что она пойдёт первой. Марта злобно оскалилась на неё, но сделала шаг к грязной подушечке для коленей. Я с интересом смотрел, как она опускается перед мужчиной: словно плохо смазанная механическая кукла на негнущихся конечностях. С явным усилием и почти что скрипом.

– Фамилия? Имя? – спросил притаившийся за колонной мужчина в серых одеждах. Я только сейчас его заметил – он сидел на шатком стульчике и что-то помечал в большой, желтоватой книге.

– Милованович Марта, – нехотя отозвалась Марта.

– Приветствую тебя, Марта, – приветливо заговорил светловолосый пастырь. – Да благословит тебя Великий. Да будет сестра Великого Елизавета благосклонна к тебе. Да подарит она тебе спокойствие и чистую душу… – он говорил медленно и тихо. Я с ужасом обнаружил, что слышу каждое слово. Вот она, тайна исповеди… Марта смотрела куда-то в сторону сапог мужчины, не поднимая на него взгляда.

– В чём бы ты хотела признаться Великому?

– Да как и все… – она пожала плечами. – Прелюбодеяние, гордыня, пагубные привычки. Я много ругаюсь, преподобный. И часто сыплю проклятиями. Но думаю, что Великий и сам был охотник до крепкого словца, иначе не создал бы мир, в котором другой язык не очень-то в ходу…

Я беззвучно рассмеялся. В этой ситуации Мартой можно было лишь гордиться. Она и вправду пришла к исповеди, как и хотел Гарго, но превратила всё это мероприятие в фарс… К моему удивлению, губы пастыря растянулись в улыбке:

– Что ж, ты права. Однако Великий прощает лишь те грехи, за которые просят искренне.

Марта снова пожала плечами.

– Тогда у него сегодня немного работы. Тут и пяти человек не наберётся… с искренними раскаяниями.

Пастырь снова широко улыбнулся. У него было красивое лицо. Тонкие черты, белые зубы, ясные глаза и копна золотистых волос. Это объясняло, почему очередь к нему почти полностью состояла из женщин. И была заметно длиннее остальных.

– Я думаю, и в этом ты права, Марта. Однако некоторые могут счесть твои мысли… опасными, – он понизил голос и покосился на мужчину в сером. Тот, казалось, не обращал внимания на происходящее. Рисовал какие-то завитушки в углу страницы.

– Посмотри на меня, Марта.

Марта лишь упрямее отвела глаза в мраморный пол.

– Тому, кто честен перед Великим нечего бояться взглядов, – с улыбкой произнес мужчина, положив ладонь на затылок Марты. При его прикосновении она съёжилась, словно ожидала удара.

– Я не боюсь, – процедила сквозь зубы она и упрямо подняла голову, чуть не скинув с затылка руку преподобного.

– Великий принимает тебя, Марта. И благословляет во имя его сестры Елизаветы, – произнёс он с улыбкой.

Марта поднялась, стряхнула видимую только ей грязь с подола пальто и зашагала вниз по лестнице. Моего причастия она решила не ждать. Что ж, тем лучше.

Я до самого последнего момента сомневался в том, могу ли подойти к пастырю. Всё-таки я был рождён в другой стране, и вера, в которой пытались меня воспитывать нанятые матушкой гувернеры, сильно отличалась от местной. Но любопытство взяло верх. Я преклонил колени на подушки и опустил голову.

– Имя и фамилия!

– Рудольф Шпицен.

– Приветствую тебя, Рудольф, – услышал я уже знакомый голос. – Да благословит тебя Великий. Да будет сестра Великого Елизавета благосклонна к тебе. Да подарит она тебе спокойствие и чистую душу…

– Я… я не знаю, что говорить, преподобный. Моя вера… – я запнулся.

– Ты не отсюда?

– Да, я из Арсарии.

– И хочешь ли ты быть представленным перед Великим?

– Я не думал об этом, преподобный…

– Что ж… – в голосе пастыря звенело разочарование, – Великий принимает всех вне зависимости от вероисповедания и родной земли. Но… знаешь ли ты хоть что-то о Великом и его сестре, матери и жене?

Я покачал головой вместо ответа. Тяжёлая рука легла мне на голову.

– Если захочешь узнать о них или представиться Великому, приходи. А пока… – его голос стал мягче, – есть ли что-то, в чём ты хочешь покаяться?

– По моей вине вся моя семья вынуждена жить здесь… – я сам не понимал, как эти слова слетели с моих губ. – В лишениях и нужде…

– Все испытания, посланные нам, необходимы для крепости нашего духа.

– Но этих можно было избежать! – я поднял голову. Пастырь смотрел куда-то мимо меня, будто и правда видел за моей спиной своего Великого.

– Ты поймёшь, что ошибаешься, если примешь Великого. Ступай, – губы пастыря снова тронула улыбка.

Я поднялся.

– Великий принимает тебя, Рудольф. И благословляет во имя его сестры Елизаветы.

Я ещё раз оглянулся на преподобного. Он был выше меня – даже на цыпочках я смотрел снизу вверх. В светлых глазах мелькало что-то странное, неуловимо-загадочное. Будто говорил он вовсе не со мной, а с кем-то ещё. Но вот только с кем именно мне так и не удалось понять.