Гаргульи никогда не спят

М. Цитрус

Гаргульи никогда не спят

Подобие звезды по образу окурка.

Прикуривай, мой друг, спокойней, не спеши.(с)

Глава 1. Эмигрант.

Рудольф.

Я всегда любил жизнь. Но когда она наотмашь бьёт тебя по лицу, приходит осознание, что эта любовь не то, чтобы очень взаимна.

Когда-то я и впрямь жил припеваючи. Аристократ в десятом поколении, не нуждающийся ни в чём, кроме веселья и блеска. Мне долго казалось, что я всесилен. Даже когда мы проворачивали революцию. Даже спустя пять лет, когда пришло время пожинать её плоды.

К слову, быть зачинщиком переворота и одной из центральных свергаемых фигур – принципиально разные вещи. Год я смотрел, как моя родная Арсария превращается в гнойный нарыв. Того и гляди лопнет. Наблюдал, и ничего не мог с этим поделать. Сложно что-то предпринять, когда бывшие соратники примкнули к новым лидерам, а близкие друзья погрязли в так некстати начавшейся войне… бьюсь об заклад – ни один политик всходя на престол не думает о том, что и на его долю выпадут войны, перевороты и заговоры. Однако стоит поудобнее устроить свою нежную пятую точку на подушках, как тут же кто-то готовится спихнуть тебя с трона.

Мы выжили. И, судя по доносящимся из Арсарии новостям, это уже немало… Безусловно, я хорошо понимал, что и кронпринца, и королеву регента (мою матушку), и меня (основную занозу всего венценосного семейства) не просто так отпустили. Это плата. Плата за несколько лет моей упорной борьбы против узурпировавшей трон слабоумной королевы и её прихвастней. К сожалению, это всё чем способна была отплатить мне родная гавань. С последним исчезнувшим на горизонте огоньком родного порта стало ясно, что ничего больше Арсария нам дать не может. Долги отданы. Жизнь за жизнь, свобода за свободу.

Цингус – далёкий от Арсарии и географически, и культурно. Добраться сюда было непросто, устроиться – почти невозможно. Почему именно Цингус – сырая, серая, вечно дождливая дыра – было для меня загадкой. Фриц, шестой матушкин муженёк, что-то бормотал про перспективы, но замолчал, едва ступив на берег. Один вид грязных, сгнивших улиц навевал тоску и желание то ли повеситься, то ли убираться отсюда вплавь.

Дела осложнялись ещё и тем, что в дороге и без того слабое здоровье Эрика окончательно подорвалось. Он исхудал, побледнел и всем своим видом показывал, что следующее путешествие определённо точно закончится для него в приветливых водах Стикса. Поэтому нам пришлось задержаться в столице Цингуса – Садре.

Садр – такая же помойка, как и остальные города Цингуса. Только в центре убранство немного богаче. Но выглядит всё равно убого – если золотую лепнину приделать к заплесневелой стене, лучше не станет. Да и сама лепнина вскоре покроется плесенью. Кроме того, Садр ещё и безумно дорог. Кажется, даже грязь под ногами здесь стоит денег. Это необъяснимо и странно для города с судоходной рекой и множеством возможностей. Но ничего не поделаешь. Как итог – добрая половина матушкиных украшений, впопыхах вывезенных с собой, ушла на аренду поражающей своей неухоженностью халупы на окраине города.

К моему большому удивлению, Фриц почти сразу нашёл работу. Не то чтобы я сомневался в силах своего отчима, но у него просто катастрофическая неспособность к языкам и для меня оставалось загадкой, как он вообще устроился погрузчиком в порт. Быть может, просто пытался спросить дорогу и его слишком удачно не так поняли…

Около месяца мы жили жуткой неопределённостью. Привезённое таяло на глазах вместе с энтузиазмом моей матушки – герцогини Александры. Фриц приносил из порта сущие копейки. И вот, когда дела окончательно упёрлись в дно, я предложил ехать дальше. Очевидно, что в Цингусе никак не выйдет построить жизнь. Он отторгает нас. Однако при подсчёте остатков наших богатств выяснилось, что вырученного еле-еле хватит на один билет на рейсовый пароход эконом-классом. Можно было, конечно, продать мои фамильные часы и серебряную зажигалку с гравировкой герба – подарки родного отца… И я даже почти предложил это, но матушка меня опередила, сказав, что есть вариант дождаться пересылки некоторых ценностей из родной Арсарии. Эта посылка могла существенно облегчить наше положение и помочь двинуться дальше. Поэтому мои богатства пока остались при мне, а мы застряли в забытом богом Цингусе. Днями и ночами слушали мерзкий дождь и с героическим терпением ждали, когда жизнь повернётся к нашему семейству приличным местом.

* * *

Я стоял у крыльца и курил. Ещё одна оплеуха от жизни – курить теперь приходилось дешёвые паршивые сигареты. Вкус у них настолько отвратный, что я уже пару раз всерьёз подумывал вовсе бросить… Но привычка пока сильнее. Я щёлкнул затвором серебряной зажигалки. Мелкая гравировка герба, знакомый холодок скруглённых углов в руке… такая родная вещица. Ниточка, тянущаяся из дома.

Колкий дождь бил дробью по сырой мостовой, пара фонарей, чудом уцелевших, бросали свет на облезлые углы домов. Картина прискорбная. Пахло сыростью и гарью – в Цингусе топят всем, что попадёт под руку. За моей спиной жалобно скрипнула дверь.

– Матушка сказала, что если ты сейчас же не поднимешься, она спустится к тебе сама. Я бы на твоём месте поторопился, – светловолосая голова Эрика высунулась из унылого дверного проёма.

 Я усмехнулся. Заставлять матушку спускаться не хотелось, но здесь я хотя бы не ощущал промозглый холод отсыревшей квартиры и не слушал бесконечные разговоры о том, как в Цингусе дорого.

– Сейчас поднимусь, – через мгновение ответил я.

 Эрика ответ явно не удовлетворил, и он лениво закрыл хлипенькую дверь, полностью являя себя миру.

– Замерзнешь, – цокнул я.

 Эрик язвительно скривил рот и подпёр спиной дверь, устремляя напряжённый взгляд куда-то мимо меня. И когда в его глазах поселилась эта печальная взрослость?

Я любил своего брата. Пусть мы и не родня. Никогда не думал, что смогу так привязаться к сероглазому мальчугану, первыми словами которого были «Корона» и «Дай». Я был уверен – ему уготовано великое будущее. Прекрасное и славное… Но теперь его высочество исхудал, посерел лицом и приобрёл потусторонний злобный блеск во взгляде. Клянусь, раньше я не замечал с какой отчаянной решимостью он кривит губы и хмурит брови – то ли от раздумий, то ли в попытках удержать рвущуюся на волю ненависть к миру.

– Глаза сломаешь, – фыркнул Эрик в мою сторону, заметив слишком уж долгий интерес к его профилю.

– Пошли бы вы, ваше высочество… – ответил я, пытаясь держать серьёзное выражение лица.

– Куда? – озорно оскалился Эрик, на миг вновь становясь двенадцатилетним мальчишкой.

– К матушке, – пропищал я, передразнивая интонации самого Эрика пятилетней давности. Тогда он на любую беду собирал брови домиком и хныкал, что сейчас пойдёт «к матушке».

– Закурить дашь? – Эрик кивнул на тлеющую в моих пальцах сигарету.

 Я поперхнулся следующей затяжкой:

– Рановато тебе!

– Здесь курят с девяти, – высокомерно фыркнул он.

– И умирают в двадцать. Не думаю, что стоит равняться на местное население, – скривился я. – Такой себе предмет для подражания.

 Эрик хмыкнул и спрятал руки в карманы. Даже в этом жесте было больше королевского, чем уличного. Матушка его хорошо вымуштровала… Да вот только куда ему теперь эти выверенные жесты и прямая спина? На площади народ развлекать?

Из печальных раздумий меня выхватил противный визг тормозов. Ржавая колымага с рывком встала у дома напротив. Из салона почти вывалилась группа мужчин. Бритые под ноль головы блестели в тусклом свете. Куртки в скудном освещении казались почти чёрными, но я уже знал – они алые. Цвета крови.

– Гаргульи… – сквозь зубы выдохнул Эрик, озвучивая мои мысли. Я помрачнел.

Ещё одна причина, по которой этот город невыносим и полностью непригоден для жизни, – уличные банды, поделившие город на сектора и контролирующие свои владения, словно пауки углы с паутиной. Гаргульи – одни из них. Вечно поддатые, носящие алое, они мнили себя королями южных кварталов, начиная с Елизаветинской набережной. За первой ржавой колымагой остановилась ещё парочка таких же старых и потрёпанных жизнью автомобилей. Из открывшихся дверей выскочили ещё несколько человек. Последней была фигура невысокого, жилистого мужчины в длинном пальто алого цвета. Гарго – предводитель Гаргулий. Вживую я видел его впервые и был слегка разочарован. Слухи, что доходили до меня, рисовали его портрет куда более устрашающим. В реальности же Гарго был почти одного со мной роста, не слишком широк в плечах и от собратьев отличался разве что длинной пальто, лязгающими шпорами на чёрных сапогах и плотной татуировкой, опоясывающей шею.

Тем временем, Гаргульи уже дружно зашагали в соседний дом. Обитатели, мирно спящие до этого рокового часа, то тут, то там начали зажигать свет. В окнах замелькали суетливые тени. Раздались крики, удары, сдавленные вопли и грохот поваленной мебели. Весь дом напротив словно пришёл в движение. Казалось, он вот-вот сам вскочит на ноги и побежит, хлопая распахнутыми дверями и ставнями.

 Эрик шумно выдохнул:

– Что это они там творят, Рудольф?

Слова застряли у меня в горле. Эрик и раньше видел жестокость. Всё-таки из родной страны его выгнала революция, начатая долгой и изнурительной войной. Но как дать определение тому, что сейчас разворачивалось перед нашими глазами – я не имел ни малейшего понятия. На втором этаже распахнулось окно и показались две фигуры. Одна почти по пояс высунулась на улицу, другая помогала первой в этом нелёгком деле, с явным нажимом держа за горло.

– Деньги где, сука?! Говори! – донесся до нас хриплый приказ.

 Я подавил растерянный смешок от абсурдности происходящего, – говорить со сжатым горлом, почти полностью зависнув над дорогой – трудное дело. Как эта Гаргулья себе это представляет?

– Рудольф, они ведь убьют его сейчас, – в глазах Эрика плескалась тревога.

– Со второго этажа падать невысоко. Максимум – что-то сломает, – я попытался успокоить брата, не в силах отвести взгляд от разворачивающейся драмы.

Снова весь второй этаж сотрясся от криков, беготни, грохота и звона чего-то разбитого. Я бросил под ноги уже истлевший окурок и достал новую папиросу. Мужчина, наполовину видневшийся из окна, яростно сопротивлялся, пытаясь снять со своей шеи пальцы мучителя. Тот орал что-то нечленораздельное куда-то вглубь комнаты. Мгновение, и гравитация победила. Мужчина тяжёлым мешком бахнулся вниз, прямо перед колёсами перегородившего дорогу автомобиля. Я с ухмылкой выдохнул струйку пара. Ещё неизвестно, что лучше – быть на одном этаже с Гаргульями, когда они потрошат твой дом, или валяться под дождём на сырой мостовой.

– Я же говорил, не умрёт он при таком падении, – я обернулся к Эрику.

К моему удивлению, брата рядом не оказалось – он уже со всех ног нёсся к лежащему в позе эмбриона мужчине. Я выругался и пошёл следом. Дождь лупил нещадно и уже через несколько секунд я ощутил, как намокла и прилипла к телу рубашка. Эрик склонился над бедолагой, пытаясь своими тонкими руками-веточками поднять его с земли. С крыльца дома уже спустилось несколько Гаргулий.

– Это у нас тут шо за явление? – один из них – огромный, похожий объёмами на шкаф – склонился над пыхтящим Эриком.

– Что он вам сделал? Оставьте его в покое! – зашипел на громилу Эрик. Я тщетно пытался оттащить брыкающегося брата за рукав.

– Родственник? – буднично спросил кто-то из толпы.

– Сочувствующий, – ответил я и попытался улыбнуться. Эрик ужом вырывался у меня из рук.

Происходящее до крайней степени раздражало. Нависшие, насмешливые рожи Гаргулий (красные то ли от пьянки, то ли от азарта погони и безнаказанного разгрома), липкая мокрая рубашка, отросшая чёрная чёлка, мокрым веером закрывавшая почти весь мой обзор. Эрик со своей справедливостью, чтоб его…

– Ежли не родственник, какое тебе дело до этого бедолаги? – из-за спин столпившихся мужчин вышел Гарго. В темноте его лицо казалось вырезанным из бумажного листа, – с резкими, почти что скульптурными линиями, глубоко посаженными голубыми глазами и сильно выступающими скулами. Он смотрел пронзительно, с нескрываемым интересом и явной насмешкой, переводя взгляд то на меня, то на Эрика. Стонущего от боли мужчину, казалось, уже никто не замечал.

– Если он нарушил какие-то правила, должен предстать перед судом… то, что вы устраиваете это… жестоко и подло, – выпалил Эрик дрожащими от холода и слепой ярости губами. Я шумно выдохнул. Понабрался благородных материй от своих учителей, а мне теперь расхлебывать.

– О как! Перед судом, – Гарго рассмеялся. Звонким, почти что ребяческим смехом. Словно хохотал над скабрезной шуткой какого-нибудь своего дружка. – И кто ж тебе такую глупость сказал?

– В цивилизованных странах так принято! – Эрик сжал в кулаки замёрзшие руки.

– В цивилизованных? Это в каких? – Гарго улыбался широко и беззлобно, хотя за его спиной уже пошёл опасный шепоток.

– В Арсарии, например!

 Гарго наклонился лицом к лицу Эрика:

– Так и вали туда.

 Эрик со всех сил старался не пасовать и не отводить глаз, но через несколько мгновений всё же сдался под напором самоуверенного Гаргульи и опустил взгляд.

– Этого пакуйте, – Гарго самодовольно усмехнулся и кивнул на замершего на мокрой земле мужчину. Эрик резко дернулся вперёд, но я удержал его, впившись пальцами в плечо. Гарго посмотрел на меня: – Старший?

 Я вздрогнул и кивнул. Растеряннее, чем мне бы хотелось.

– Так научи своего сопляка варежку на других старших не разевать. А то в родную Арсарию кусками поедете, – эта фраза прозвучала абсолютно обыденно, словно и не угроза вовсе. Но всё же за спиной Гарго уже скучились тёмные фигуры, готовые приступить к исполнению сказанного по первому приказу. Я съёжился.

– Я наследный арсарианский принц, а вовсе не… – Эрик в запальчивости раздул ноздри и нахохлился, словно мокрый голубь. Я громко шикнул, заставляя замолчать.

– Я понять не могу, ты в себя что ли поверил, задохлик? – Гарго грозно свёл брови.

– Мы приехали недавно, – я боком затолкал Эрика себе за спину. – Он ещё не очень привык к местным порядкам.

– Так привыкайте. А то мало ли на кого наткнётесь ночью… В Садре по ночам всякая шваль по улицам ходит, – расхохотался один из Гаргулий.

 В отличие от собратьев волосы на его голове ещё присутствовали и были серые, словно присыпанные меловой пудрой. Гарго согласно усмехнулся и смачно сплюнул нам под ноги. Я с трудом скрывая отвращение проследил глазами за траекторией его плевка и за тем, как растекается он по сырой мостовой. К моей спине прижимался щекой мелко дрожащий Эрик. Гарго и компания расселись по автомобилям. Заревели ржавые моторы и вереница полуразваленных колымаг криво поехала прочь с улицы.

– Чёрта с два мы будем привыкать, – наконец, выдавил из себя я, смотря им вслед. – Уж лучше меня несколько раз переедет эта ржавая колымага, которую они называют автомобилем, чем я буду жить подле таких отбросов.

– Должно быть, чтобы стать одним из них, надо продать душу… – мрачно выдохнул Эрик.

 Я тряхнул головой. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Вдруг Эрик резко потянул меня за рукав. Я обернулся. На пороге, закутанная в траурно-чёрную шаль, стояла матушка. Она была бледна, глаза, округлившиеся от ужаса и тревоги, почти вылезли из орбит.

– Давно она там стоит? – тихо спросил я.

– Надеюсь, что не очень…

– Влетит.

– Разумеется, – я сжал пальцами холодную ладошку Эрика. Что-то тревожное и мерзкое свернулось у меня в горле. Что-то, чему я никак не мог найти названия.

Глава 2. Петля Цингуса

Марта.

Мало кто с самого утра думает о самоубийстве… А я ненавижу утро. В моменты, когда реальность обрушивается на тебя с новой силой после пробуждения, жизнь кажется особенно невыносимой. Но то утро по праву заняло место наипаршивейших.

Во-первых, у меня не подошла опара. Уж не знаю, что я там не так смешала, но эта зараза не просто не поднялась, а как будто бы и вовсе уменьшилась в объёме. Следом за этой бедой почти сразу пришла другая: подгорела партия булок с корицей. И не просто подгорела, а чуть не спалила всю кухню к Великой Бездне. Покрытый копотью противень был тут же выкинут в мойку, но плотная завеса удушающего дыма никак не хотела уходить… как и полное осознание собственного бессилия и нежелания больше барахтаться.

В детстве сестра постоянно мне рассказывала глупую сказку про лягушку, что взбивала лапками молоко в масло, пытаясь вылезти из кувшина. Она отчаянно желала, чтобы я стала такой лягушкой – неугомонной, несгибаемой, волевой… И я действительно сделала не один пуд масла за свою горькую жизнь, но кажется, сломала хребет… И с чего я снова вспомнила про эту дурацкую лягушку?

Я выкинула всё сгоревшее в ведро с отходами. И на мгновение замерла. Непреодолимое желание направиться вслед за испорченным тестом на свалку перехватило горло тугой петлёй. Раньше я думала, что плохо – это когда тянет ныть целыми днями. Теперь я понимала, что плохо – это когда даже ныть уже нет сил. Я выпрямилась и сделала несколько шагов по кухне. Подняла голову. Несколько минут так и стояла посреди кухни, сверля глазами ржавый крюк в потолке. Я приметила его ещё давно – с того времени, как меняла кухонные шторы. Ржавый, опасно заострённый, тянущийся ко мне сквозь доски, как спасительная рука. Я длинно выдохнула. Вытащила из шкафа верёвку. Руки двигались сами собой. Пальцы перебирали шершавые волокна. Завязать узел. Встать на табурет. Неужели я и правда сейчас это сделаю? В голове было гулко и пусто. Отголоски мыслей носились от уха до уха. Я не чувствовала ни радости, ни горя. Только строгую решимость. Глупая лягушка сейчас, наконец, перестанет трепыхаться. Всхлипнул подо мной неустойчивый стул. Где-то лязгнули шпоры. Ох, Великий, почему ты меня оставил?

– Не рановато ли для гирлянды?

В Великой Бездне, куда я непременно попаду, этот голос будет преследовать меня всегда. Я плюхнулась на табурет и повернулась к нежданному гостю.

– Только тебя в это утро не хватало, Гарго. Что надо? – я очень старалась говорить ровно.

 Гарго одним движением выбил себе стул из-под стола и уселся напротив меня. Привычная самодовольная ухмылочка. Ресницы длинные и светлые, что у коровы. И глаза – голубое небо, которое в Цингусе бывает раза два в год от силы. Мелкая щетина волос по голове. Как он бесится, когда они отрастают! Десять лет… десять долгих лет я вижу это лицо перед собой. И каждый раз цепенею. Я хорошо помню – Гаргульи не церемонятся с теми, кто им мешает.

– У нас в Садре настоящий королёк объявился, представь себе! – Гарго рассмеялся. – Страна какая-то чудная. На А… я про такую и не слыхал.

– Арсария, – подсказала я.

– Ага, она, – Гарго хмыкнул. – Откуда знаешь?

– Есть такие сероватые листочки… Газеты называются, – фыркнула я.

– Язва, – с усмешкой цокнул Гарго.

– Душегуб, – машинально ответила я.

 Я всегда храбрюсь, когда кто-то из Гаргулий рядом. Я знаю – Гарго это забавляет. А моя задача – делать всё, чтобы он не понял насколько я бесполезна. Бесполезных людей в Цингусе не жалуют.

– Так что? Ты с новостями? В шесть утра? – моё дыхание стало заметно ровнее, голос больше не нужно силой заставлять не дрожать. В конце концов, Гарго не самый внимательный в мире человек и мог не понять, что именно я собиралась сделать. Оберну всё в шутку.

– А что, я тебе не в радость? Вообще, я пришёл за кофе. Но, судя по запаху, ты решила спалить весь Садр к Бездне…

– Я не открыта, – я с напускной небрежностью пожала плечами.

– Ну, для меня могла бы сделать исключение. – Он снова улыбнулся.

 С каким бы удовольствием я залепила бы ему пару хороших оплеух, чтобы эта сияющая на всю комнату лыба хоть немного поблекла.

– А что, мало барделей и наливаек, где для ТЕБЯ делают исключение? – усмехнулась я.

Гарго расхохотался и мимолетным жестом провёл ладонью по бритой голове. Я знаю этот жест. За десять лет я выучила траекторию, с которой он замахивается рукой. И что ладонью он проводит чётко вдоль вздувшегося бугорка шрама, тянущегося по голове от правого уха до затылка. Мне резко стало нечем дышать. Едкий запах гари заполнил лёгкие. Тяжело и темно. И это только утро! Что же будет днём? Я длинно выдохнула носом и, наконец, поднялась со скрипучего стула. Стены давили. Пространство больше походило на клетку, чем на кухонный зал. Моя личная тюрьма. Я сделала несколько шагов по комнате. Подошла к внушительного размера кастрюле рядом с плитой. В горячей воде плавали белые ленты бинтов. Повязки для будущих ран Гаргулий. Я вздрогнула и накрыла кастрюлю крышкой. Провались оно всё в Бездну!

– Кофе в кофейнике, – бросила я через плечо, указывая пальцем в сторону.

 Гарго проигнорировал мои слова, достал портсигар и вытянул папиросу уголком губ. Я обернулась и скривилась:

– Тебе тут запаха гари маловато?

 Я ненавидела запах сигарет. Особенно в помещении. Особенно – в моём помещении.

– За этот месяц пекарня не принесла даже половину оговоренной выручки, – наконец-то! Разговор о деле! Гарго и деньги – вещи неразлучные, как Цингус и грязь. Гарго и ЕГО деньги.

– Я стараюсь. Но твои ребята сильно любят столоваться у меня и не платить потом, – спокойно пояснила я. К этому разговору я всегда готова. Даже когда Великий приберёт то, что осталось от моей души, я и тогда смогу отчитаться перед Гарго за каждый незаработанный золотой.

– И что же, ты не можешь им отказать? Не верю, – Гарго широко зевнул, не прикрывая рта. Папироса так и осталась незажённой и болталась теперь в его пальцах. – Ты ж только и делаешь, что проклятиями плюёшься.

– На Гаргулий мои проклятья больше не действуют. Не веришь мне – спроси Тень и Эхо – откуда хлеб, что они постоянно жуют. – Я пожала плечами. Затем прибавила: – Да и мой заговор на понос на них не работает…

– Давай я пришлю сюда одного из моих ребят, чтоб следил за порядком и…       – Нет, – прошипела я, не дав Гарго закончить фразу.

 Ещё чего не хватало. Гаргулья в пекарне! В моей пекарне! Чтобы он выкинул меня отсюда в канаву пинком под зад? Лягушка, сбивающая масло, хороша только вместе с кувшином и молоком…

– Так я и думал, – Гарго поднялся с табурета и размял шею. – Но смотри, Марта. Первый месяц я прощаю, второй – удваиваю цену, а третий – забираю всё, что есть…

 Когда Великий сжалится над нами и отправит Гарго в Великую бездну, откуда он к нам и явился, я нацарапаю эту фразу на его могильном камне. Если сама доживу до этого времени. Ох, Великая бездна, надеюсь что нет… Взгляд снова зацепился за верёвку, мерно покачивающуюся под потолком. Туда-сюда, туда-сюда.

– … да и долг твой сам не погасится, имей в виду, – продолжал Гарго.

 Как будто я не знаю, что всё ещё должна! Как будто не помню ЧТО именно Гарго со мной сделает, если не буду гасить хотя бы оговоренную сумму… Сколько можно повторять?

– Я и с первого раза уяснила. Не тупая, – я скривила губы.

 Все мои мольбы были про то, чтобы он наконец ушёл. И чтобы верёвка оказалась достаточно крепка, чтобы выдержать меня и весь груз, что я несу на своих плечах вот уже столько лет.

– Значит, уговор, – после недолгой паузы выдохнул Гарго.

 Я подняла на него глаза. Он смотрел в сторону покрытого копотью и налётом окна. Словно мог разглядеть что-то под слоем налипшей со стороны улицы грязи.

– Зайду другим разом.

И он, наконец, повернулся к выходу. Я почувствовала, как сердце заколотилось об рёбра от ликования. Уже у самой двери он развернулся. В два шага пересёк кухню и ловко дёрнул за прицепленную к крюку верёвку. Ржавый крюк с грохотом бахнулся на пол вместе с внушительным куском прогнившего перекрытия. Я даже не дёрнулась. Ни грохот, ни столб пыли не задели меня. Но грудь сковало так, будто верёвка всё же сомкнулась на моей шее.

Спустя несколько мгновений я, наконец, осознала, что Гарго ушёл, а моя правая рука была сжата в кулак до такой степени, что побелели костяшки. Я расслабила запястье, встряхнула, пытаясь вновь почувствовать пальцы. Собрала растрепавшиеся волосы и, перешагнув через груду досок на полу, пошла ставить тесто. Пекарня открывалась через два часа. И, кажется, у меня не было выбора.

Поравнявшись с мойкой, я вздрогнула, словно от ушата ледяной воды. Голосом Гарго кто-то отчётливо сказал «Дура». Клянусь Великим, я слышала это, когда он уходил. Хотя, быть может, мне просто почудилось…

Гарго.

В Садре всё пахнет одинаково. Сыростью, гарью и кровью. Я люблю этот запах. Многие ноют и жалуются на постоянный дождь и суровые местные порядки, но у меня для таких нежных цветочков плохие новости: жизнь – не коробка с засахаренным миндалём. И если не можешь жить в Цингусе – проваливай. Ну, а уж если выжил, да ещё и поднялся в таких условиях – ты явно стоящий человек.