Однажды в Лешково

– Почему?

– Тебе ведь все равно больно, так? – остановившись перед подругой, начала Леся и, не дожидаясь ответа, произнесла, – так. И это довольно неприятно.

По тому, как скуксилась фея, русалочка только убедилась в верности своих слов.

– А я не хочу, чтобы мне было больно.

– Но тебе уже больно, – выпалила Танья.

Леся замерла, лишенная речи. Она никак не ожидала такой проницательности от подруги.

– Ты ведь хочешь встречаться с ним. Но боишься. И от этого тебе больно. Так какая разница? Как говорит моя бабушка, лучше сделать и пожалеть, чем не сделать вовсе и всю жизнь потом лить слезы.

– Если я полюблю, если позволю полюбить…, – Леся облизала пересохшие губы, – будет намного больнее отпускать.

– Тогда можно и не жить вовсе! – Танья, широко раскинув руки, задела одной из них кус, с коварно припрятанными в листве колючками. – Ой! – девушка с беспокойством принялась осматривать царапину на тыльной стороне ладони.

– Ты неисправимый романтик, знаешь? – с улыбкой поинтересовалась она.

– Да-а, мне говорили, – все еще уделяя внимание царапине, пробормотала Танья.

– Ой, да забудь ты. Ничего серьезного, – хватая подругу за раненую руку, закатила глаза Леся.

Обратив внимание на разившийся по верхушкам деревьев розоватый свет, Танья предположила, что пора бы им возвращаться домой. И, поскольку решение было принято единогласно, девушки двинулись в обратную сторону. Увлеченные разговором школьницы, углубляясь в лес, не особенно стремились оставить для себя какие-то опознавательные знаки, и потому, ища верное направление к дому, полагались только на направление, как они полагали, обратное их прежнему маршруту. Но, двигаясь по нему, ни Леся, ни Танья не могли точно сказать, проходили они этим путем или нет. Встречный куст шиповника, покосившаяся сосна, ветхий пень с выглядывавшими мощными корнями не говорили им абсолютным счетом ничего. А тем временем розоватые отблески приняли насыщенно красный оттенок, грозясь вот-вот потускнеть.

– Нам бы взобраться повыше, посмотреть хоть, в какой стороне дом, – устремляя взгляд наверх, устало произнесла Танья. Ноги у нее уже подкашивались. Хотелось есть, пить, присесть. Еще немного, и девушка готова была впасть в отчаяние. И все это время ее не отпускала мысль, что Драган каким-то образом их сглазил.

– И кто полезет? – деловито осматривая стволы деревьев, поинтересовалась Леся.

– Ну, ты. «Русалка на ветвях сидит» и все такое, – повела рукой фея.

– Но я же не скалолаз, – намекая на приличное расстояние ветвей от земли, заявила русалочка. – Вот если бы ты могла летать, – задумчиво косясь на крылья подруги, негромко произнесла она, потирая подбородок.

– Нет! – спешно выкрикнула Танья. – Нет, нет и нет! – торопливые отрицания готовы были вот-вот перерасти в истерику.

Когда-то давно, в глубоком детстве, фея, как и любой ребенок, хотела научиться летать. Вот только в отличие от остальных, у нее были крылья. И девчонкой Танья даже умудрялась взлетать невысоко. Девушка помнила, какой восторг ее охватывал, когда ноги отрывались от земли. Фея специально подгибала их, и тогда ей представлялось, что она взлетела еще выше. К сожалению, некоторые дети могут быть довольно завистливы. Однажды они принялись кидать в Танью камнями, желая подбить, словно девочка была каким-то голубем, что, конечно же тоже ужасно. Один камень попал фее в висок, другой прошелся по крылышку. Девочка расплакалась, переживая, что его могли повредить. Среди тех детей был и Драган. Камней было так много, что сейчас школьница ни сейчас, ни тогда не могла сказать, кем именно было задето крыло. Но ведь этим кем-то вполне мог быть и ее одноклассник. Он даже не извинился, словно так и надо. Напротив, с того дня вел себя так, словно это Танья нанесла ему непоправимую обиду. Ни разу не удостоил Драган девушку добрым словом, одаривая ее лишь колкими фразами да ядовитым взглядом.

В тот кошмарный день на помощь маленькой фее пришли ее подруги, отогнав пришедших в какое-то дикое безумие детей. А Клавдии Ягиничны так сглазила задир, что после месяц в их семьях бушевали эпидемии вшей и куриного гриппа. Ноябрина Ягинична порывалась было вообще их проклясть, чтоб со свету жить. Но тогда ее саму за такое могли лишить колдовского дара. На самом деле, даже в отношении самой древней колдуньи могло быть возбуждено дело, поскольку посредством колдовства она нанесла вред здоровью простых граждан. Но председатель поселка, в обязанности которого входил надзор за соблюдением особого договора между простыми людьми и сказочными созданиями, в тот раз, прекрасно осознавая ситуацию, закрыл глаза на эту вольность со стороны разъяренной бабушки.

С тех пор Танью только дразнили, побаиваясь решиться на нечто большее. Но травма у ребенка осталась. И с тех пор фея больше не раскрывала свои крылья.

– Н-нет, – обливаясь холодным потом, тряслась девушка.

– Танья, – словно разговаривая с маленьким ребенком, мягко начала Леся, – мы ведь по-другому не сможем выбраться из леса, понимаешь?

– Не получится! – мотала головой фея. – Я их даже не раскрывала ни разу с тех пор. Они, наверное, уже атрофировались.

Девушка боялась даже ощутить их трепыхание.

– Танья! Ну, послушай, мы же на ночь тут остаться можем, хочешь? – нарочно припугнула подругу русалочка.

Бросив затравленный взгляд на Лесю, фея, потоптавшись, отошла от той на некоторое расстояние и попыталась сосредоточиться. Закрыв глаза, девушка сделала глубокий вдох и судорожно выдохнула. Кончики пальцев неприятно покалывало, внутри все натянулось, словно струна, а тело пробила нервная дрожь. Танья боялась. И, к своему удивлению и ужасу, боялась не самого полета, а того, что удар, пришедшийся в свое время по крылу, травмировал его. Девушка боялась самой невозможности летать. И сейчас ей предстояло столкнуться со своим страхом, выяснить, является ли опасение подлинным.

– Подумай о чем-нибудь приятном, расслабься, – подсказала Леся.

Фея попыталась представить, что она находится дома, в тепле, завернувшись в плюшевый плед, смотрит любимый фильм «Служебный роман» или «Мымра», как она его называла в детстве, вызывая веселую улыбу на лице у бабушки. Вспомнились забавные фразы про не задвигаемую Шурочку, про пони, с которым отдыхал Новосельцев. Все это должно было окунуть девушку в состояние безопасности и комфорта.

Дыхание ее выровнялось. Спасибо Эльдару Рязанову. Крылышки, нерешительно дрогнули, нервно вытянулись и раскрылись. Танья с шумом выдохнула.

– Ну! – еле слышно прошептала Леся самой себе, с надеждой следя за потугами подруги.

Вздрогнуло одно крыло, затем второе, случилось вялое движение крыльев. Фея осталась на своем месте. Постепенно, словно обретя уверенность, крылья задвигались синхронно, а не как до этого, в разнобой. Их взмахи участились, приобрели резкость, резвость, силу. И вот наконец-то потянули Танью вверх. За спину. Как если бы ее, как котенка, подцепили за шкирку. Ноги с трудом, но оторвались от земли. Сначала пятка, затем кончики пальцев.

Все это время фея держала глаза закрытыми, боясь потерять концентрацию.

– Я уже высоко взлетела? – прокричала она Лесе.

– Ну, как тебе сказать, – сложила руки на груди русалочка, поморщившись от громкого голоса Таньи, что раздался буквально над ухом, и критичным взглядом оглядывала подругу. – Постарайся подняться еще повыше.

– Так? – через некоторое время опять крикнула фея.

– Танья, прекрати орать. Я тебя и так прекрасно слышу, – строго одернула ее Леся. – Постарайся открыть глаза. А то как ты собралась наш дом выглядывать? – деловито осведомилась девушка.

– Я боюсь, – честно призналась Танья упавшим голосом.

Несмотря на волнение, ей все-таки удалось взлететь на пару метров, но фея чувствовала, что ее предел близок. Сказывались отсутствие тренировок и непривычную для ее крыльев нагрузку, ведь, несмотря на небольшой вес девушки, крыльям было тяжело сразу осилить такую нагрузку.

– Постарайся взлететь еще выше и открой глаза, – наставляла Леся, заметив, с каким трудом давалось дальнейшее возвышение для подруги.

Кивнув, Танья сжала губы и сделала последний рывок, потратив на него все силы. Но, увы, поднялась только на полметра. Распахнув глаза, фея попыталась хоть что-нибудь разглядеть через плотные ряды деревьев.

– Ничего не видно! – сообщила она Лесе и инстинктивно глянула вниз.

Тут же у нее отказало одно крыло. Второе, отчаянно затрепетав, пару секунд продержало девушку над землей, после чего безвольно опустилось. Фея камнем полетела вниз, зацепив при падении подругу. Последняя громко вскрикнула и зашипела от боли.

– Лесенька, извини меня, пожалуйста! – тут же виновато залепетала Танья, слезая с подруги. – Что болит? Перелом? Сильно больно?

– Не знаю, – прокряхтела русалочка, морщась от боли.

Сделав усилие, Леся попыталась встать и тут же жалобно заскулила. Правую ногу пронзила острая боль. В уголках глаз русалочки выступили предательские слабые слезы.

– Прости, прости, прости, – виновато заламывая руки, не унималась Танья. – Что теперь делать? – судорожно оглядываясь, вопрошала она. Но ответа не получила.

– Идти, что же еще, – пробурчала Леся.

– А как… ты же… нога? – замямлила фея, вытаращив глаза.

– Дай я на тебя обопрусь, – пропыхтела русалочка, прыгая на одной ноге к подруге.

– Да-да, конечно! – залепетала она, подставляя плечо.

Глава девятая.

Над лесом сгущались сумерки, порождая пугающие тени, чьи витиеватые щупальца, хищно изогнувшись, выглядывали из своих укрытий, готовые в любой момент опутать ногу, уцепиться за край куртки, потянуть за распущенные пряди волос. В воздухе расползался могильный холод, сообщавший о переходе власти в руки Нави. Не слышалось больше веселящего душу пеня птиц, только глухое уханье совы, от которого кровь стыла в жилах.

– Есть хочется, – ныла Танья. – Я устала.

И в лучшие времена фея не отличалась физической выносливостью, а сейчас и вовсе была еле жива, удерживая хромую подругу.

– И дома нас убьют, – все сокрушалась девушка.

– Нам сейчас главное выбраться. А там пусть хоть убивают, – не теряла стойкости Леся.

Но страшная правда была в том, что девушки и сами уже не знали, куда они бредут. Деревья давно уже слились единой стеной. Порой подруги ловили себя на мысли, что ходят кругами. Еще немного, и Танья, позволив отчаянию завладеть собой, свалится от бессилия. И только Леся, упрямо кусая губы, вглядывалась в полумрак в поиске подсказок.

– Ба-а, вот и они! – раздалось у девушек за спинами.

Те медленно обернулись. Казалось, на это простое движение ушли все их последние силы. Ноги у Таньи тряслись, вот-вот подогнутся.

– Бабушка! – с облегчением выдохнула фея.

– Ярослав? – недоуменно воззрилась на парня Леся.

Юноша, лукаво улыбаясь, держался несколько поодаль от внушительной фигуры Клавдии Ягиничны. Женщина, уперев кулаки в бока, недовольно оглядывала девушек, сжав губы в тонкую линию.

– Ушли, не сказали ничего! Это ж как так можно? Волновать мать, меня, больную женщину! – кинулась та в причитания. – Я из-за вас «Жди меня» пропустила! Ищу, ищу. Хорошо вот, Ярослав вызвался помочь пожилой женщине! – не унималась Клавдия Ягинична. – И как вы только умудрились в лесу-то потеряться?

– Да мы просто шли…, – промямлила фея, пристыжено опустив глаза.

– Э-эх! – укоризненно покачала головой женщина. – Нечего с опушки тогда уходить, раз с Лешим не знаете, как общаться! Ладно Танья, – размашисто махнула рукой древняя колдунья, – но ты, Леся, неужто русалка не может сладить с хозяином леса?

– Понимаете, – вкрадчиво начала Леся и, переведя дух, продолжила, – мы все-таки существа водные, с лесными жителями несильно знакомы. Вот Кикимора – другое дело, – более бойко закончила русалочка.

– Понятно усе с вами, – махнула рукой женщина. – А ты чего? – неизвестно к кому вдруг обратилась старая колдунья. – Не видишь, шо ли, чьи будут перед тобой? Дятел последние мозги выбил?

И тут неизвестно откуда перед ними выскочил коренастенький, плотного телосложения мужичок. Из его спутанных длинноватых темных волос во все стороны торчали тонкие веточки, свалявшиеся листья. На длинном сучковатом носу проступил вместо бородавки мухомор. Да и одет был мужичок в потрепанные, видавшие виды, потускневшие рубаху и штаны. Заместо ниток из нее торчала паутина. И только лапти, крепкие на вид, сверкали желтоватой чистотой. Да только обуты были не на те ноги.

– Не серчай, Купавушка, не признал, – мягким, скрипучим голосом, каялся Леший. – Вот тебе за мой проступок лукошко грибов съедобных, – только мужичок вытянул руку, как из пустоты на траве тут же оказалась огромная плетенная корзина, наполненная до самого верху различными грибами.

Клавдия Ягинична, подойдя к корзине, стала пристально, со знанием дела, оглядывать содержимое.

– Так, лисички вижу, дуньки, сыроежки подберезовик, подосиновик, – бормотала она себе под нос. – Так, а белые хде? – начала возмущаться женщина.

– Не серчай, Купавушка, да только в этом году мне их самому мало, – оправдывался Леший.

– Ты мне это, зубы не заговаривай! Девок мне чуть не угробил и белый гриб зажал! – Клавдия Ягинична была непреклонна. Сурово возвышаясь над мужичком, она вперила в него недобрый взгляд, ритмично постукивая ногой.

– Не будем ссориться, Купавушка, – примирительно проскрипел Леший, при этом так сжался, так скукожился, сдувшись под натиском бывалой колдуньи.

И вот в корзине появились крупные, белые грибы. Лицо женщины сразу разгладилось, посветлело, сердито сжатые губы расправились в довольную улыбку.

– Вот спасибо, угодил старой колдунье, – положив руки на грудь, довольно закачала головой Клавдия Ягинична.

– Да какая ты старая! – встрепенулся Леший, ровняясь рядом с колдуньей. – Ты, вы в самом расцвете лет и красоты! – подобострастно заглядывая женщине в лицо, вымолвил мужичок.

Клавдия Ягинична польщено зарделась, глаза ее засверкали, выдавая теплившийся еще молодецкий огонь в пороховницах.

Наблюдавшие за этой сценой ребята еле сдерживались, чтобы не взорваться смехом. И только страх и уважение, но все же больше страх, удерживали их от этого опрометчивого поступка. Но, когда Леший на прощание поцеловал руку помолодевшей на глазах колдунье, тут уж никакой страх не смог сдержать прысканье и фырчанье, которые дети изо всех сил удерживали ладонями.

Женщина, театрально поведя головой, сделала вид, что не замечает хихиканья подростков. Распрощавшись с Лешим, Клавдия Ягинична как по щелчку вернулась в свое привычное состояние. Деловито уперев руки в бока, она принялась командовать.

– Значит так, ты, Танья, корзинку в руки и вперед, а ты, Леся, забирайся Ярославу на спину, – объявила женщина и двинулась в сторону дома.

– Но это неудобно как-то, – замялась Леся, нерешительно поглядывая на юношу.

Того наказ Клавдии Ягиничны вообще никак не смутил. Без лишних слов Ярослав подошел к русалке и опустился перед ней, чтобы девушке проще было взобраться к нему на спину.

– Неудобно в лесу в моем возрасте ночевать, – обернувшись, бросила женщина. – Усе, не дури, – и, косолапя, пошла дальше.

Леся, нерешительно замявшись, все-таки обвила руками шею юношу, позволив поднять себя. Стыдно было признать, но сердце русалочки дрогнуло от подобной близости. Исходивший от юноши аромат стирального порошка напоминал детство и побуждал девушку лишь сильнее прильнуть к богатырю. И все же, несмотря на смущение, Леся наслаждалась теплом, исходившим от тела Ярослава. На душе было так спокойно. Лесе не хотелось, чтобы одноклассник когда-нибудь отпускал ее.

Озорная улыбка подруги, что буквально неоновой вывеской готова была обнажить чувства русалочки к богатырю, пробудила Лесю ото сна. Девушка одарила фею хмурым взглядом, желая одного, чтобы Танья поспешила догонять бабушку. Словно прочитав мысли подруги, фея, с усилием подняв корзину, поплелась за Клавдией Ягиничной.

– Сильно нога болит? – поинтересовался Ярослав.

Голос его, обычно громкий, с хулиганистыми нотками, звучал непривычно приглушенно.

– Да нет, – в тон ему ответила Леся.

– И как это ты умудрилась? – продолжил разговор юноша.

– На меня Танья упала.

– С разбега, что ли? – усмехнулся одноклассник.

Подавив невольно всплывшую смущенную улыбку, Леся принялась рассказывать об их с Таньей лесных приключениях.

Тем временем, нагнав бабушку, Танья принялась за допрос.

– Бабуль, а почему Леший тебя Купавой назвал?

– Потому что зовут меня так, – просто ответила женщина.

– А-а…? – не найдя, что сказать, выдавила фея.

– Ну, вот так, – поджала губы Клавдия Ягинична. – Пришло христианство, как стали всех называть заморскими именами, так и усе. Прежние же все больше в прошлое уходить стали. Вот я и взяла, как это сейчас говорят, творческий псевдоним.

– Зачем? – допытывалась Танья.

– А шо б спокойно среди людей жить. Нельзя было, шо б догадались о даре моем. Тогда многие ушли в тень. И столько знаний, увы, было потеряно, – из колдуньи вырвалось тяжелое, судорожное дыхание. Поднятая тема пробуждала невеселые, тяжелые воспоминания о непростом для женщины времени. – Мамка моя к моя к тому времени уже померла, все-таки она была очень древней колдуньей, – голос у бабушки дрогнул. – Еще богов девочкой видела. И вот осталась я одна. Потом, конечно, много с кем подружилась. Без дружбы тяжело жить. Да и родня у меня, хоть и далекая, но всегда со мной связь поддерживала.

Танья умолкла. Хоть их разговор и отошел от довольно болезненной для Клавдии Ягиничны темы, а все же тень его неизменно следовала за ними, приклеившись, точно банный лист.

– А из наших ты кого-то знала прежде? – поинтересовалась Танья.

В одно время ей казалось, что она уже наизусть выучила все бабушкины истории, а потом оказывалось, что фея и половины не знает. Такая долгая и интересная жизнь была у Клавдии Ягиничны.

– А как же! Вот Лукерью Новгородскую. Давняя моя знакомая. Как и я в прошлом имя-то она сменила. По правде-то звать ее Сбыславой. Только мне одной ее настоящее имя и ведомо.

– Хочешь сказать, она такая же старая, как и ты? – с сомнением покосилась на бабушку девушка.

– А что? Твоя бабушка старая? Плохо выгляжу? Твоя бабушка, между прочим, рожала. А Лукерья все в девках бегает. Ждет не дождется суженого-ряженого. Кого ждет? Не иначе, как принца заморского! Так и помрет, а любви не познает, – разошедшаяся было старушка под конец успокоилась. –Родню Любавы я очень хорошо знавала, – немного погодя, продолжила она. – Еще ее прапрабабку с мужем знала.

– А так разве можно? У нас в селе ни у кого из колдуний мужа нет, – замотала головой Танья.

– Можно. Да только никому это не надо. А прапрабабка Любавы та еще была. Тщеславие свое потешить хотела. Да чтоб было, на кого дите оставить, – быстро заговорила древняя колдунья, явно недолюбливая подругу прошлых лет, которой давно уже и на свете этом не было.

Выйдя из леса, странная на вид компания во главе с Клавдией Ягиничной встретилась со скромной музыкой поселка: это и отдалённая музыка из граммофона, и любовные крики супружеской пары, и протестный плачь детей, не желающих ложиться спать, и звук телевизионной передачи. Во всем этом была чья-то жизнь.

– Спасибо тебе, Ярослав, – сердечно поблагодарила его Клавдия Ягинична, когда они подошли к калитке. – Передавай своим бабушкам привет от меня.

– Да не за что, – опуская русалочку на землю, легко улыбнулся юноша. – Обязательно передам! – выпрямившись, кивнул он.

– Ой, вы поглядите на него, сама учтивость, – притворно строго проворчала женщина. – Знаю я, что ты шалопай, – и тут, не выдержав, на лице колдуньи расплылась снисходительная улыбка, – за то и люблю!

И тут, словно сбросив маску, Ярослав улыбнулся своей самой хулиганистой улыбкой. Задорный пыл, с трудом сдерживаемый мальчишкой, проступил со всей силы. Шаловливо подмигнув, Ярослав, засунув руки в карманы синих джинсов, резко крутанулся на пятках и, залихватски высвистывая какую-то мелодию, направился вдоль по дороге.

Шебутной характер мальчишки, даром он что ли потомок Василия Буслаева, самого неоднозначного и безбашенного новгородского богатыря, сводил с ума его родителей, уважаемых богатыря и богатыршу, которые, из-за специфики своих работ, были вынуждены постоянно пребывать в разъездах. В связи с этим обстоятельством были вызваны бабушки мальца для постоянного надзора. Точнее, одну бабушку вызвали, а вторая сама вызвалась. Будучи вдовами, на пенсии, бабушки на старости лет, схлестнувшись в извечной борьбе сватов, принялись мериться былыми подвигами почивших мужей, спорить из-за воспитания единственного внука, делить территорию на кухне. В общем, не они присматривали за Ярославом, а он. И часто выступал в роли переговорщика, заключая пусть и временное, но хоть какое-никакое перемирие.

Единственным адекватным существом в доме, с которым и проводил в основном время юноша, была сторожевая овчарка по кличке Полкан. Вот и сейчас, сидя на крыльце, Ярослав доверительно рассказывал лохматому другу о том, как нес на спине самую лучшую девочку на свете.

Глава десятая.

– Так, девки, вы это, не выглядите больно довольными, – посоветовала им Клавдия Ягинична, перед тем они переступили порог дома, над которым красовался пожелтевший и потускневший от времени конский череп. Местами былая белизна его потемнела, некогда гладкий, теперь кости покрывала паутина тонких трещин.

По детству Танья ужасно пугалась мертвого оскала этого древнего черепа, пока бабушка не объяснила, что он их оберегает от недоброго. С того дня фея начала иначе смотреть на этот массивный оберег, даже порой здоровалась и прощалась с ним.

Невольно взглянув на него, девушка столкнулась с его пустыми глазницами, которые смотрели на провинившихся девчонок со всем свойственным коню неодобрением. Понурив голову, фея закрыла за собой дверь.

– А-а! – уже грозно раздавалось из кухни, откуда, тяжело ступая, вышла Ноябрина Ягинична. – Гулены! Ушли, никому ничего не сказали! Я почему должна позориться и искать вас по всем соседям?

– Да тьфу на тебя, не искали мы их по соседям, – опровергла ее слова Клавдия Ягинична. – Хорошо, Драган, вон, видел их, рассказал.

– Драган? – нахмурившись, повторила Леся.

– Точно! Он же нас видел! – громко зашептала Танья, повернувшись к подруге.

– Не важно! – не унималась Ноябрина Ягинична. – Матери, в кои-то веки, дали отгул! Думала, с…

– О-о! Ругают не меня! – перебила неизвестно откуда взявшаяся Верея.

Сцепив руки за спиной, девчонка стреляла своими хитрыми глазками и даже не пыталась сдержать довольную улыбку.

– Брысь отсюдова! Сейчас и тебе влетит! – праведного гнева матери хватало на всех.

– За что? – округлила свои глаза девчушка. Но в них не было ни капли страха.

– А что? Хочешь сказать, не за что? – уперев руки в бока, прищурилась

Прикинув что-то в голове, Верея спешно ретировалась наверх.

– Еще одна, пигалица! – проводив дочь взглядом, покачала головой Ноябрина Ягинична. – На чем я остановилась?

– Да хватит девок морозить! – вмешалась бабушка, которая сама ужасно устала. – Они уже наказанные! Будут мне грибы помогать чистить, – с этими словами Клавдия Ягинична направилась на кухню.

Тяжело вздыхая, девушки поплелись следом.

– Пусть поедят сначала, а то ж не ели ничего! – и колдунья направилась вместе со всеми на кухню. – Леся, а чего ты хромаешь?

Накормив нерадивых путешественниц, Ноябрина Ягинична взялась за ушибленную ногу Леси. К слову сказать, женщина была довольно талантливой целительницей и знахаркой, хорошо разбиралась в лекарственных растениях, да и в недугах людей, в том числе и душевных. Вот только последнее лечить не бралась, считая это слишком тонким ремеслом. В отличие от своей матери. Клавдию Ягиничну хлебом не корми, дай в душе покопаться. Но делала женщина это умело, никому еще вреда не принесла. Потому частенько и захаживали односельчане в дом к наследницам Бабы Яги: кому мазь от болей в спине, а кому отвар от разбитого сердца.

– Как умудрилась-то? – заканчивая, вытирая рук, поинтересовалась Ноябрина Ягинична.

Леся бросила быстрый взгляд на подругу, спрашивая разрешения рассказать. У Таньи обычно не было секретов от родных. И в этот раз девушка не стала их плодить, кивнув русалочке.

Новость о том, что их дочь вновь пробовала летать, вызвала у бабушки бурный восторг. Обожая небо, Клавдия Ягинична на дальние расстояния передвигалась исключительно в ступе, в связи с чем в близлежащих населенных пунктах, куда древняя колдунья порой залетала, специально придумали правила дорожного движения для столь специфичного транспорта. И, конечно же, бабушка тут же начала планировать, как они с внучкой полетят туда-то за тем-то, потому что годы у нее уже не те, и требуется помощница.