Личный помощник, ледяного ректора!

Моя рука взметнулась вверх, и в этот момент чьи-то сильные пальцы перехватили моё запястье. Лукас. Старшекурсник с боевого факультета — высокий, с вечной дерзкой ухмылкой и запахом жженого пороха, который всегда сопровождал стихийников.

— Вейнар, ты сегодня просто стихийное бедствие! — прокричал он мне прямо в ухо, обдавая жаром.

Я не отстранилась. Напротив, шагнула ближе, позволяя ладони Лукаса лечь на мою открытую спину. Его кожа была горячей, грубой, совершенно не похожей на тот аристократический холод, с которым я столкнулась утром. Я громко, вызывающе рассмеялась, надеясь, что это безумие навсегда выжжет из моей памяти образ безупречно застегнутого сюртука ректора.

Я была живой, я была свободной. А где-то там, в своей высокой башне, среди пыльных свитков и тишины, сидел человек, думавший, что может контролировать мир. Он еще не знал, что его идеальный порядок только что столкнулся с моим идеальным хаосом.

Утро наступило не просто внезапно — оно обрушилось на меня весом целой горы.

06:00.

Будильник на тумбочке звякнул лишь раз, прежде чем я накрыла его подушкой с такой силой, что внутри жалобно хрустнули перья. Нащупав край одеяла, я с трудом заставила себя сесть. Голова отозвалась тупой, пульсирующей болью прямо за глазами — расплата за два «Дыхания Грифона».

Ковер под ступнями показался колючим и враждебным. Добежав до умывальника, я схватила тяжелый фаянсовый кувшин. Ледяная вода с плеском наполнила таз. Я зачерпнула пригоршню и плеснула в лицо, мгновенно смывая остатки сна. Нащупав кусок едкого, отрезвляющего лимонного мыла, терла кожу до тех пор, пока она не начала скрипеть.

Самым сложным было скрыть тени под глазами. Взяв баночку с маскирующим кремом, я набрала каплю на мизинец и принялась методично, легкими ударами вбивать состав в кожу.

Никакого изумрудного шелка. Сегодня я выбрала самую строгую мантию, застегнув её на все пуговицы до самого подбородка. Жесткая ткань и накрахмаленный воротничок неприятно царапали шею, напоминая о моей новой роли. Я — ниже травы, тише воды. Я — тень.

В 06:55 я стояла перед дверью ректора. В коридоре пахло чистотой и влажной пылью после утренней уборки. Мои руки больше не дрожали; они были безжизненно спокойными. Я не стала поправлять волосы или проверять воротничок. Просто подняла руку и нанесла три сухих удара по дереву.

— Войдите.

Голос Эсмена прозвучал как приговор. Я нажала на ручку, и механизм сработал с идеальной точностью, без единого скрипа. Я вошла внутрь, глядя прямо перед собой.

В кабинете царила стерильная тишина. Окно было приоткрыто, и свежий утренний воздух чуть колыхал тяжелые бархатные портьеры. Ректор сидел за столом, перебирая стопку писем. Когда я вошла, он на мгновение замер. Его взгляд — я почувствовала это кожей — медленно прошелся по моей фигуре, от закрытого горла до кончиков пальцев, сцепленных в замок.

Шаг к секретеру был мягким, кошачьим, но лишенным всякой грации — исключительно механическое перемещение в пространстве. Опустившись на стул, я тут же потянулась к первой папке.

— Доброе утро, адептка Вейнар, — произнес он. Тон был ровным, но в нем сквозило странное напряжение, словно он ждал очередной колкости.

— Доброе утро, господин ректор, — ответила я, глядя исключительно на корешок документа. Мой голос был лишен красок, как старая литография. — Квитанции по библиотечному фонду готовы к проверке. Я приступлю к архивации договоров аренды полигона.

Открыв чернильницу так, что хрустальная крышечка едва слышно звякнула о металлическое кольцо, я обмакнула перо и начала писать.

Я физически ощущала, как он продолжает на меня смотреть. В воздухе между нами повисло облако моего нового парфюма — той самой горькой полыни, которую я выбрала специально. Терпкий, колючий запах перебивал его аромат кедра, выстраивая невидимую стену.

— Вы сегодня удивительно... сосредоточены, — Эсмен отложил письмо. Сургучная печать с тихим хрустом надломилась. — После вчерашнего вечера в «Пьяном Пегасе» я ожидал увидеть вас в менее... работоспособном состоянии.

Моё перо замерло на долю секунды, оставив на бумаге крошечную, едва заметную кляксу. Он знал. Конечно, он знал. Информаторы в Академии работали быстрее почтовых сов.

Я медленно подняла взгляд. Мои глаза были пустыми и спокойными, как гладь темного озера.

— Моя личная жизнь не влияет на качество выполнения моих обязанностей, господин ректор, — произнесла я четко, чеканя каждое слово. — Вы просили помощника, который не будет мешать работе. Я здесь.

Снова опустив взгляд к документам, я почувствовала, как внутри, глубоко под маской безразличия, вспыхивает злое торжество. Я краем глаза заметила, как его пальцы едва заметно сжались, сминая край пергамента.

Лед начал таять? Нет, он начал трескаться от этой невыносимой, безупречной тишины. И я собиралась сделать эту тишину его личным адом на ближайшие тридцать дней.

Эсмен молчал неприлично долго. Я чувствовала, как его взгляд, подобно скальпелю, препарирует мою позу: идеально прямую спину, локти, прижатые к туловищу, и пальцы, держащие древко пера с хирургической точностью.

Он медленно поднялся. Глухой звук отодвигаемого кресла заставил меня внутренне подобраться, но внешне я даже не вздрогнула. Его шаги по ковру были бесшумными, лишь легкое колебание воздуха выдавало приближение. Он остановился у стеллажа, расположенного прямо за моей спиной.

Я ощутила его присутствие затылком. Тепло его тела, вопреки ледяному имиджу, было вполне реальным и бесцеремонно вторгалось в моё личное пространство.

— В таком случае, — раздался его голос совсем близко, отчего крошечные волоски на моих предплечьях встали дыбом, — раз ваша работоспособность так высока, архивные документы за прошлый век требуют инвентаризации.

Он протянул руку над моей головой, чтобы достать тяжелую папку с верхней полки. Дорогая плотная ткань его рукава едва мазнула меня по плечу. Я заставила себя сидеть неподвижно, хотя инстинкты кричали о желании отшатнуться.

Его пальцы сомкнулись на корешке. Старая кожа переплета протестующе хрустнула. Облако вековой пыли сорвалось с полки и в лучах утреннего солнца медленно осело на мой стол. Одна пылинка приземлилась прямо на кончик моего носа. Я затаила дыхание. Дышать стало невозможно. Пальцы вцепились в перо так крепко, что дерево тихо скрипнуло. Я не могла чихнуть. Только не сейчас.

Эсмен опустил папку на край моего стола. Тяжелый том поднял еще одну волну пыли и запаха плесени.

— Приступайте, Вейнар. И помните: каждый лист — это история Академии. Постарайтесь не залить её своим... творческим подходом.

Он не уходил. Стоял так близко, что я периферийным зрением видела его безупречно начищенные сапоги. Очень медленно отложив перо, я потянулась к папке. Латунные застежки покрылись патиной и не поддавались.

Я подцепила край ногтем. Металл холодил кожу. Первая поддалась с сухим щелчком, а вот вторая застряла намертво. Я приложила усилие, чувствуя, как напрягаются мышцы предплечья. Эсмен продолжал стоять над душой, и я спиной чувствовала его насмешливое ожидание: когда же я сорвусь? Когда попрошу помощи или снова сделаю что-то неуклюжее?

Застежка наконец поддалась со скрежетом, больно оцарапав мне палец. На коже выступила капля крови — ярко-алая на фоне утренней бледности. Я не вздрогнула. Просто поднесла палец к губам, слизнув солоновато-металлический привкус, и откинула обложку.

— Вам больно? — в его голосе проскользнула странная нотка. Любопытство? Жалость? Или проверка на прочность?

— Мне некогда чувствовать боль, господин ректор, — ответила я, не оборачиваясь. Мои руки уже перебирали хрупкие, пожелтевшие листы. — У меня много работы.

Я взяла первый лист. Бумага, тонкая, как крыло мотылька, пахла забвением. Я начала методично вписывать название документа в новый реестр.

Мои движения были выверены до миллиметра. Взять лист, прочесть дату, записать, переложить. Я превратилась в маятник часов.

Я видела, как Эсмен медленно убрал руку с края моего стола. Его пальцы на секунду задержались на деревянной поверхности, словно он хотел что-то сказать, но передумал.

— Очень хорошо, — наконец произнес он, и в голос вернулся привычный холод. — Продолжайте в том же духе. Посмотрим, на сколько хватит вашего... профессионализма.

Он развернулся и ушел к своему столу. Звук его шагов удалялся, и с каждым футом мне становилось всё легче дышать. Лишь когда он опустился в кресло, я позволила себе едва заметно выдохнуть.

Моя победа была тихой. Я не кричала и ничего не доказывала. Я просто вычеркнула его из своей реальности, оставив лишь архивные записи. Но под слоем этой напускной правильности я точно знала: он заинтригован. А это было куда опаснее, чем его гнев.

Я перевернула очередной лист. История Академии была невыносимо скучной, но моя собственная история только начинала набирать обороты. В этой главе я больше не была покорной мышкой. Я сама стала тем льдом, о который ректор рисковал обломать свои идеальные аристократические зубы.

Глава 7. За пределами стен и правил.

Золотистый песок в часах на столе ректора осыпался с едва слышным сухим шепотом. Я методично заносила данные в реестр, когда тень Эсмена внезапно перекрыла свет лампы. Моё перо на мгновение зависло над бумагой, но я не подняла головы, заставляя себя закончить аккуратный хвостик буквы «д».

— Отложите документы, адептка Вейнар, — раздался его голос. В нем не было привычной ледяной монотонности; в интонации проскользнуло нечто новое, напоминающее вибрирующую струну перед боем. — Инвентаризация подождет.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, положила ручку на ониксовую подставку. Металл коснулся камня с сухим, окончательным звуком.

— У меня по расписанию лекция по «Теории магических потоков» через пятнадцать минут, господин ректор, — ответила я, глядя на свои сцепленные в замок пальцы. Кожа на костяшках была бледной от напряжения.

— Профессор Арно уже уведомлен о вашем отсутствии. Сегодня вы едете со мной в город.

Моё сердце совершило болезненный кувырок и замерло где-то в районе горла. В город? С ним? В закрытом экипаже, один на один, за пределами защитных чар Академии, где статус «ректор-студентка» всегда казался незыблемой стеной?

— Зачем? — сорвалось с моих губ прежде, чем я успела призвать на помощь свою маску безразличия.

Эсмен подошел к вешалке и снял свой тяжелый дорожный плащ из черного кашемира. Ткань глухо зашуршала, расправляясь в его руках.

— Предстоит встреча с городским советом и поставщиками редких ингредиентов. Мне нужен секретарь, который умеет молчать и быстро записывать, — он на мгновение задержал на мне взгляд, и в глубине его зрачков мелькнуло странное, почти хищное любопытство. — И который не боится испачкать руки в походных условиях. Идите за плащом. Жду у главного входа через пять минут.

Я шла к выходу, чувствуя, как сумка с блокнотом тяжело бьет меня по бедру в такт шагам, и каждый удар отдавался тревогой в животе. Возле массивных ворот Академии уже ждал экипаж — угольно-черный, с гербом в виде серебряного грифона на дверце. Лакированное дерево блестело на солнце так ярко, что резало глаза.

Эсмен уже стоял там, проверяя кожаную упряжь лошадей. Его длинные пальцы, теперь облаченные в плотные перчатки для верховой езды, уверенно скользили по ремням. Услышав мои шаги, он обернулся и молча открыл дверцу.