Личный помощник, ледяного ректора!

Мы вышли из комнаты. Мои туфли на шпильках выбивали по коридору общежития совсем другой ритм — не робкое цок-цок, а хищное, победное кляк-кляк. Каменные стены, привыкшие к шепоту адептов, теперь слушали наш смех.

Мы миновали арку главных ворот. Ночной воздух ворвался в легкие, принося запах озона и цветущей магнолии. Я расправила плечи, чувствуя, как холодный ветер лижет открытую спину.

— Идем в «Пьяный Пегас»? — Мира подхватила меня под локоть. — Там сегодня состязание боевых магов на выносливость. Будет шумно.

— Именно то, что нужно, — я поправила сумку на плече, и металлическая цепочка звякнула о браслет на моем запястье. — Хочу, чтобы завтра утром ректор Эсмен, разбирая свою «корреспонденцию», услышал, как его идеальная помощница танцевала на столе в окружении лучших парней курса.

Таверна встретила нас ударом жара, музыки и гомона. Тяжелая дубовая дверь поддалась моему толчку, издав протяжный скрип, и мы погрузились в атмосферу абсолютного хаоса. В воздухе летали магические искры — кто-то из старшекурсников упражнялся в иллюзиях, создавая над головами танцующих маленьких огненных драконов.

Я прошла к барной стойке. Моя ладонь легла на отполированное дерево, сохранившее липкие следы от кружек.

— Два «Дыхания Грифона»! — крикнула я бармену, перекрывая звук лютни и барабанов.

Бармен, здоровяк с обожженной щекой, кивнул. Он схватил два тяжелых стеклянных бокала. Буль-буль-буль — ярко-оранжевая жидкость заполнила емкости, сверху полыхнуло синее пламя.

Я взяла бокал. Стекло обжигало пальцы. Я подняла его, глядя сквозь огонь на Миру.

— За лед, который скоро превратится в лужу! — провозгласила я и сделала большой глоток.

Напиток обжег горло, расцветая в желудке настоящим пожаром. Я почувствовала, как остатки обиды окончательно сгорают, оставляя место только для безумного, искрящегося веселья.

Музыка сменилась на быструю, ударную дробь. Я поставила пустой бокал на стойку с резким стуком.

— Идем! — я схватила Миру за руку и потянула её в самый центр толпы.

Мои движения были резкими, порывистыми. Я вскинула руки вверх, чувствуя, как шелк платья скользит по телу. Я закрыла глаза, отдаваясь ритму. В этот момент мне было плевать на реестры, на холодные пальцы ректора и на его «студентки не интересуют».

Я танцевала так, словно от этого зависела моя жизнь. Вокруг меня смыкались и размыкались круги танцующих, кто-то выкрикивал моё имя, кто-то пытался приобнять за талию, но я ускользала, как ртуть. Я была здесь, я была живой, и я была свободной.

А где-то там, в своей высокой башне, среди пыльных свитков и тишины, сидел человек, который думал, что может контролировать мир. Он еще не знал, что его идеальный порядок только что встретился с моим идеальным хаосом. И этот хаос не собирался останавливаться.

Грохот музыки в «Пьяном Пегасе» достиг своего апогея, превращаясь в плотную вибрацию, которая прошивала насквозь — от кончиков пальцев до самого позвоночника. Я закинула голову назад, чувствуя, как влажные от пота пряди волос липнут к шее, а изумрудный шелк платья при каждом движении холодит разгоряченную кожу. Вокруг меня мелькали лица, цвета и тени, но я видела лишь искры магических светильников, танцующих под потолком.

Моя рука взметнулась вверх, ловя ритм, и в этот момент чьи-то сильные пальцы перехватили моё запястье. Это был Лукас, старшекурсник с боевого факультета — высокий, с вечной дерзкой ухмылкой и запахом жженого пороха, который всегда сопровождал стихийников.

— Вейнар, ты сегодня просто стихийное бедствие! — прокричал он мне прямо в ухо, обдавая жаром.

Я не отстранилась. Напротив, я шагнула ближе, позволяя себе утонуть в этом безумном хаосе. Мои каблуки выбивали дробь по липким доскам пола, а ладонь Лукаса легла на мою открытую спину. Его кожа была горячей, грубой, совсем не похожей на тот аристократический холод, который я чувствовала утром. Я заставила себя рассмеяться, громко и вызывающе, надеясь, что это веселье выжжет из моей памяти образ безупречно застегнутого сюртука ректора.

Утро наступило не просто внезапно — оно обрушилось на меня весом целой горы.

06:00.

Будильник на тумбочке звякнул один раз, прежде чем я накрыла его подушкой с такой силой, что перья внутри жалобно хрустнули. Моя рука нащупала край одеяла, и я с трудом заставила себя сесть. Голова отозвалась тупой, пульсирующей болью прямо за глазами — расплата за два «Дыхания Грифона».

Я спустила ноги на пол. Ковер под ступнями показался мне колючим и враждебным.

Я подошла к умывальнику. Фаянсовый кувшин был тяжелым, его ручка неприятно врезалась в ладонь. Я наклонила его, и ледяная вода с резким плеском наполнила таз.

Я зачерпнула пригоршню воды. Она обожгла лицо, мгновенно стирая остатки сна и вчерашнего «гранатного» блеска для губ.

Пальцы нащупали кусок мыла с запахом лимона — едким и отрезвляющим. Я терла кожу до тех пор, пока она не стала скрипеть под пальцами.

Самым сложным было скрыть тени под глазами. Я взяла маленькую баночку с маскирующим кремом, зачерпнула капельку мизинцем и начала методично «вбивать» состав в кожу. Топ-топ-топ. Никакого изумрудного шелка. Сегодня я выбрала самую закрытую мантию, застегнув её на все пуговицы до самого подбородка. Ткань была жесткой, крахмальный воротничок неприятно царапал шею, напоминая мне о моей новой роли. Я была «ниже травы, тише моря». Я была тенью.

В 06:55 я стояла перед дверью ректора. В коридоре пахло чистотой и влажной пылью после утренней уборки. Мои руки больше не дрожали — они были безжизненно спокойными, словно вырезанными из дерева.

Я не стала поправлять волосы. Я не стала проверять, прямо ли стоит мой воротничок. Я просто подняла руку и нанесла три коротких, сухих удара по дереву.

Тук. Тук. Тук.

— Войдите.

Голос Эсмена прозвучал как приговор. Я нажала на ручку. Механизм сработал с идеальной точностью, без единого скрипа. Я вошла внутрь, не поднимая глаз.

В кабинете царила стерильная тишина. Окно было приоткрыто, и свежий утренний воздух колыхал тяжелые бархатные портьеры. Ректор сидел за столом, его пальцы перебирали стопку писем. Когда я вошла, он на мгновение замер. Его взгляд — я почувствовала это кожей — медленно прошелся по моей фигуре, от закрытого воротника до кончиков пальцев, сцепленных в замок перед собой.

Я прошла к своему секретеру. Мой шаг был мягким, почти кошачьим, но лишенным всякой грации — просто механическое перемещение в пространстве. Я села на стул, который тихо скрипнул под моим весом, и тут же потянулась к первой папке.

— Доброе утро, адептка Вейнар, — произнес он. Его тон был ровным, но в нем слышалось какое-то странное напряжение, словно он ждал от меня очередной колкости.

— Доброе утро, господин ректор, — ответила я, глядя исключительно на корешок папки. Мой голос был лишен красок, как старая литография. — Квитанции по библиотечному фонду готовы к проверке. Я приступлю к архивации договоров аренды полигона.

Я открыла чернильницу. Крышка из хрусталя звякнула о металлическое кольцо — дзынь. Я обмакнула перо и начала писать.

Скрип. Скрип.

Я чувствовала, как он продолжает смотреть на меня. В воздухе между нами повисло облако моего нового парфюма — той самой горькой полыни, которую я выбрала специально. Она перебивала его запах кедра, создавая невидимую стену.

— Вы сегодня удивительно... сосредоточены, — Эсмен отложил письмо. Сургучная печать с тихим хрустом отломилась и упала на стол. — После вчерашнего вечера в «Пьяном Пегасе» я ожидал увидеть вас в менее... работоспособном состоянии.

Моё перо замерло на долю секунды, оставив на бумаге крошечную, едва заметную точку. Он знал. Конечно, он знал. Крысы-информаторы в Академии работали быстрее, чем почтовые совы.

Я медленно подняла на него взгляд. Мои глаза были пустыми и спокойными, как зеркало в темной комнате.

— Моя личная жизнь не влияет на качество выполнения моих обязанностей, господин ректор, — я произнесла это четко, разделяя каждое слово. — Вы просили помощника, который не будет «мешать работе». Я здесь.

Я снова опустила взгляд к документам, чувствуя, как внутри меня, глубоко под маской безразличия, вспыхивает маленькое, злое торжество. Я видела, как его пальцы на столе едва заметно сжались, сминая край пергамента.

Лед начал таять? Нет, он начал трескаться от этой невыносимой, правильной тишины. И я собиралась сделать эту тишину его личным адом на ближайшие тридцать дней.

Эсмен хранил молчание неприлично долго. Я чувствовала, как его взгляд, подобно ледяному скальпелю, препарирует мою позу: идеально прямую спину, локти, прижатые к туловищу, и пальцы, которые теперь держали перо с хирургической точностью.

Он медленно поднялся из-за стола. Глухой звук отодвигаемого кресла — ш-ш-шух — заставил меня на мгновение сбиться с ритма, но я даже не вздрогнула. Его шаги по ковру были едва уловимы, лишь легкое колебание воздуха выдавало его приближение. Он подошел к высокому стеллажу, расположенному прямо за моей спиной.

Я ощутила его присутствие затылком. Тепло его тела, вопреки ледяному имиджу, было вполне ощутимым, и оно бесцеремонно вторгалось в моё личное пространство, смешиваясь с запахом полыни.

— В таком случае, — его голос раздался совсем близко, отчего волоски на моих предплечьях встали дыбом, — раз ваша работоспособность так высока, архивные документы за прошлый век требуют инвентаризации.

Он протянул руку над моей головой, чтобы достать тяжелую папку с верхней полки. Ткань его рукава, дорогая и плотная, едва коснулась моего плеча. Я заставила себя остаться неподвижной, хотя внутри всё кричало о желании вскочить и оттолкнуть его.

Его пальцы сомкнулись на корешке папки. Хруст. Старая кожа переплета протестующе отозвалась на движение. Облако вековой пыли сорвалось с полки и медленно, в лучах утреннего солнца, опустилось на мой стол. Одна пылинка приземлилась прямо на кончик моего носа.

Я замерла. Дышать стало невозможно. Мои пальцы вцепились в перо так, что пластик жалобно скрипнул. Я не могла чихнуть. Не сейчас. Не перед ним.

Эсмен опустил папку на край моего стола. Бам. Тяжелый том поднял еще одну волну пыли и запаха плесени.

— Приступайте, Вейнар. И помните: каждый лист — это история Академии. Постарайтесь не залить её своим... творческим подходом.

Он не уходил. Он стоял так близко, что я видела краем глаза его безупречно начищенные сапоги. Я медленно, очень медленно отложила перо. Моя рука потянулась к папке. Латунные застежки были покрыты патиной и не поддавались.

Я подцепила край застежки ногтем. Металл холодил кожу. Щелк. Первая поддалась. Вторая застряла. Я приложила чуть больше усилий, чувствуя, как напрягаются мышцы предплечья. Эсмен продолжал наблюдать, и я буквально кожей чувствовала его насмешливое ожидание — когда же я сорвусь? Когда я попрошу помощи или снова выкину что-то неуклюжее?

Скри-и-ип.

Застежка поддалась, оцарапав мне палец. Маленькая капля крови выступила на коже — ярко-алая на фоне бледности. Я не вскрикнула. Я просто поднесла палец к губам, слизнув металлический привкус, и открыла папку.

— Вам больно? — в его голосе проскользнула странная нотка. Любопытство? Жалость? Или он просто проверял крепость моей маски?

— Мне некогда чувствовать боль, господин ректор, — ответила я, не оборачиваясь. Мои пальцы начали перебирать хрупкие, пожелтевшие листы. — У меня много работы.

Я взяла первый лист. Бумага была тонкой, как крыло мотылька, и пахла забвением. Я начала вписывать название документа в новый реестр.

Скрип-скрип.

Мои движения были выверены до миллиметра. Взять лист, прочесть дату, записать, переложить. Взять, прочесть, записать, переложить. Я превратилась в маятник часов, стоявших в углу.

Я видела, как он медленно убрал руку с края моего стола. Его пальцы, облаченные в черную кожу, на секунду задержались на деревянной поверхности, словно он хотел что-то сказать, но передумал.

— Очень хорошо, — наконец произнес он, и в его голосе снова воцарился холод. — Продолжайте в том же духе. Посмотрим, на сколько хватит вашего... профессионализма.

Он развернулся и ушел к своему столу. Звук его шагов удалялся, и с каждым метром мне становилось всё легче дышать. Когда он опустился в свое кресло, я позволила себе едва заметно выдохнуть.

Моя победа была тихой. Я не танцевала на столе (сейчас), я не кричала. Я просто стерла его из своей реальности, оставив лишь архивные записи и запах полыни. Но где-то в глубине души, под слоем этой напускной правильности, я знала: он заинтригован. И это было гораздо опаснее, чем его гнев.

Я перевернула очередной лист. История Академии была скучной, но моя собственная история только начинала обретать интересные обороты. И в этой главе я больше не была мышкой. Я была тем самым льдом, о который он рисковал обломать свои идеальные аристократические зубы.

Глава 7. За пределами стен и правил.

Золотистый песок в песочных часах на столе ректора осыпался с едва слышным сухим шепотом. Я методично заносила данные в реестр, когда тень Эсмена внезапно перекрыла свет лампы. Моё перо на мгновение зависло над бумагой, но я не подняла головы, заставляя себя закончить аккуратный хвостик буквы «д».

— Отложите документы, адептка Вейнар, — раздался его голос. В нем не было привычной ледяной монотонности; в интонации проскользнуло нечто новое, напоминающее вибрирующую струну перед боем. — Инвентаризация подождет.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, положила ручку на ониксовую подставку. Клик. Металл коснулся камня с сухим, окончательным звуком.

— У меня по расписанию лекция по «Теории магических потоков» через пятнадцать минут, господин ректор, — ответила я, глядя на свои сцепленные в замок пальцы. Кожа на костяшках была бледной от напряжения.

— Профессор Арно уже уведомлен о вашем отсутствии. Сегодня вы едете со мной в город.

Моё сердце совершило болезненный кувырок и замерло где-то в районе горла. В город? С ним? В закрытом экипаже, один на один, за пределами защитных чар Академии, где статус «ректор-студентка» всегда казался незыблемой стеной?

— Зачем? — сорвалось с моих губ прежде, чем я успела призвать на помощь свою маску безразличия.

Эсмен подошел к вешалке и снял свой тяжелый дорожный плащ из черного кашемира. Ткань глухо зашуршала, расправляясь в его руках.

— Предстоит встреча с городским советом и поставщиками редких ингредиентов. Мне нужен секретарь, который умеет молчать и быстро записывать, — он на мгновение задержал на мне взгляд, и в глубине его зрачков мелькнуло странное, почти хищное любопытство. — И который не боится испачкать руки чернилами в походных условиях. Идите за плащом. Жду у главного входа через пять минут.