Личный помощник, ледяного ректора!

Личный помощник, ледяного ректора!

Глава 1. Искусство бесшумных шагов и кружевной провал.

Ледяной мрамор пола неприятно холодил босые ступни, когда я, задержав дыхание, скользнула в тень массивной колонны. Мои пальцы, мелко подрагивая, вцепились в шероховатый камень. В воздухе витал густой аромат старой бумаги, воска и чего-то терпко-мужского — запах, который мог принадлежать только одному человеку в этой Академии.

— Элис, ты трусиха! — прошипел в моей голове насмешливый голос лучшей подруги, Миры. Именно она, а точнее, наш глупый спор на три порции лимонного сорбета, заставила меня сейчас пробираться в святая святых — личные покои ректора Эсмена.

Я осторожно выставила ногу вперед. Пальцы нащупали край ворсистого ковра, который тянулся вдоль коридора. Моя ладонь легла на дверную ручку — тяжелую, отлитую из темной бронзы в форме головы грифона. Металл под пальцами казался живым и обжигающе холодным.

Щелк.

Звук механизма показался мне громом среди ясной ночи. Я замерла, вжимаясь лопатками в косяк, и прикрыла глаза. Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, его стук эхом разлетается по всему замку. Секунда, две, пять... тишина.

Я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь. Комната встретила меня полумраком, прорезанным лишь тонкой полосой лунного света, падавшей из высокого окна. В центре возвышался шкаф из черного дерева — моя цель.

Я двигалась как тень. Каждый шаг — плавный перекат с пятки на носок. Мои пальцы коснулись резной створки шкафа. Дерево было гладким, отполированным до зеркального блеска. Я потянула ручку на себя, стараясь не издать ни звука. Створка поддалась с едва слышным стоном петель, который отозвался дрожью в моих коленях.

Внутри пахло лавандой и дорогим табаком. Ряды идеально выглаженных рубашек висели, словно солдаты на параде. Моя рука нырнула в нижний ящик, где, по моим расчетам, и должно было находиться оно.

Пальцы нащупали мягкую ткань. Шелк. Холодный, скользкий, неприлично качественный. Я уже готова была победно сжать кулак и броситься наутек, как вдруг...

— Адептка Вейнар, я полагаю?

Голос прозвучал не просто близко — он раздался прямо над моим ухом. Бархатистый, низкий и вибрирующий от скрытого (или не очень) гнева.

Я застыла. Мои пальцы всё еще сжимали кусок ткани, который я успела вытащить. Вспыхнул магический свет. Маленький шарик голубого пламени завис под потолком, заливая комнату беспощадным сиянием.

Я медленно, очень медленно повернула голову.

Ректор Эсмен стоял в двух шагах, скрестив руки на груди. Его черная мантия была расстегнута у горла, открывая вид на четко очерченные ключицы. Лицо, казавшееся высеченным из мрамора, не выражало ничего, кроме ледяного спокойствия, но в глубине темных глаз плясали опасные искры.

Я опустила взгляд вниз, на свою руку. В моих пальцах, сжавшихся мертвой хваткой, красовались черные шелковые боксеры с вышитым золотой нитью гербом Академии.

— Я... я могу объяснить, — выдавила я, чувствуя, как щеки вспыхивают пунцовым. Мои пальцы рефлекторно разжались, и белье бесславно упало на ковер.

— Неужели? — Эсмен сделал шаг вперед. Воздух вокруг него словно уплотнился, заставляя меня отступать назад, пока я не уперлась спиной в тот самый шкаф. — Вы решили провести ревизию моего гардероба в два часа ночи? Или это новая методика изучения бытовой магии?

Он наклонился ко мне. Я чувствовала жар его тела и видела каждую ресничку, обрамляющую его суженные глаза. Мои губы дрогнули, а в животе внезапно скрутился странный узел — наполовину от страха, наполовину от... чего-то другого.

— Это был спор, господин ректор, — прошептала я, чувствуя себя самой ничтожной адепткой во всех мирах.

— Спор, — повторил он, и на его губах промелькнула тень усмешки, которая тут же сменилась строгой маской. — Что ж, Вейнар. Раз уж у вас так много свободного времени и такая тяга к моему шкафу... с завтрашнего дня вы назначены моей личной помощницей. Месяц отработок. В моем кабинете. В семь утра.

Он указал на дверь, и я, не помня себя от унижения и странного, покалывающего предвкушения, бросилась вон, даже не удосужившись забрать свои тапочки. Глядя на его холодный профиль в дверном проеме, я вдруг поняла: этот месяц либо сломает меня, либо станет самым интересным приключением в моей жизни.

Мои босые пятки глухо шлепали по холодному полу, когда я пятилась к выходу, не смея повернуться к ректору спиной. Каждый шаг сопровождался тихим, предательским шорохом подола ночной сорочки о мрамор. Я видела, как Эсмен медленно опустил взгляд на брошенную на пол вещь — ту самую черную шелковую ткань, которая стала причиной моего краха.

Его длинные, аристократичные пальцы шевельнулись. Он не стал наклоняться. Коротким, едва заметным жестом указательного пальца он приказал воздуху подчиниться. Ткань плавно взмыла вверх, подхваченная невидимым потоком, и зависла на уровне его груди. Шелк мягко колыхался, словно живой, и в свете магического шара я отчетливо видела, как золотая нить герба вспыхивает микроскопическими искрами.

— Вы кое-что забыли, адептка Вейнар, — его голос был подобен бархату, натянутому на стальное лезвие.

Я замерла, когда моя спина коснулась прохладного полотна двери. Руки за спиной судорожно нащупали бронзовую ручку-грифона. Пальцы скользнули по холодному клюву, по когтистым лапам — я пыталась найти опору в металле.

— Мои... мои тапочки? — выдавила я, чувствуя, как горло пересохло так, будто я проглотила пригоршню библиотечной пыли.

Эсмен перевел взгляд в угол комнаты, где сиротливо жались друг к другу мои пушистые розовые тапочки с ушками. Контраст между его безупречно строгим кабинетом и этой нелепостью был катастрофическим.

Ректор медленно сократил расстояние между нами. Он шел неспешно, его тяжелые сапоги из драконьей кожи ступали совершенно бесшумно, но я ощущала вибрацию пола подошвами ног. С каждым его движением пространство вокруг меня сжималось. Когда он остановился, нас разделяло не более полуметра. Я видела, как расширяются его зрачки, поглощая радужку, и чувствовала тонкий шлейф его парфюма — морозный кедр и капля горького апельсина.

Он поднял руку. Я невольно зажмурилась, ожидая испепеляющего заклятия или как минимум исключения. Но вместо этого почувствовала лишь легкое движение воздуха у своего лица.

Щелк.

Бронзовая ручка в моих руках провернулась сама собой. Дверь за спиной мягко открылась, приглашая меня в темный коридор.

— В семь утра, — повторил он, склонив голову набок. Прядь его идеально уложенных темных волос выбилась и упала на лоб, придав его облику капельку человечности, которая пугала меня больше, чем гнев. — Температура кофе — ровно девяносто градусов. Без сахара. С одной каплей эссенции горного корня.

Я сглотнула, чувствуя, как лихорадочный румянец сползает со щек к шее. Мои пальцы впились в ткань сорочки, сминая её.

— Я... я поняла, господин ректор.

Я сделала последний шаг назад, вываливаясь в пустой коридор. Холодный сквозняк тут же лизнул мои лодыжки. Прежде чем дверь захлопнулась, я успела увидеть, как он подхватил свои боксеры из воздуха и, не глядя на них, небрежно забросил обратно в ящик шкафа.

Бам.

Тяжелая створка закрылась с глухим звуком, отсекая свет магического шара. Я осталась в полной темноте, прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу. Грудь вздымалась так сильно, что тонкие лямки сорочки врезались в кожу.

Я медленно опустилась по стенке, чувствуя спиной шершавую кладку. Пальцы на ногах непроизвольно поджались. «Месяц», — пронеслось в голове. Месяц каждое утро видеть эти ледяные глаза, чувствовать этот запах и пытаться не умереть от стыда при каждом упоминании гардероба.

В тишине коридора мой собственный вздох показался оглушительным. Я подняла руку и коснулась губ, которые всё еще горели от близости его дыхания. Страх медленно отступал, оставляя после себя странное, зудящее любопытство. Каков он, когда не пытается быть грозой Академии?

Оторвавшись от стены, я на цыпочках побежала в сторону общежития, стараясь не думать о том, что завтра на рассвете мне придется снова встретиться с этим ледяным совершенством лицом к лицу. И на этот раз — уже официально.

Добравшись до своей комнаты в общежитии, я не влетела внутрь, а буквально просочилась сквозь щель приоткрытой двери. Дерево тихо скрипнуло — этот звук показался мне издевательским смешком. Я прижалась лбом к прохладной поверхности двери, чувствуя, как по телу пробегает запоздалая дрожь. Мои пальцы, всё еще хранившие ощущение холодной бронзы ректорской ручки, медленно разжались.

В комнате царил полумрак, разбавленный лишь тусклым светом магического ночника на столе Миры. Подруга не спала. Она подскочила на кровати, и пружины матраса отозвались резким, дребезжащим звуком.

— Элис? — прошептала она, подаваясь вперед. — Ты чего босая? И где... трофей?

Я медленно повернулась к ней. Мои плечи опустились, а руки безвольно повисли вдоль тела. Я чувствовала себя выжатым лимоном, который по ошибке попал под пресс для переработки маны.

— Трофея не будет, Мира, — мой голос прозвучал глухо и надтреснуто. — Зато у меня есть назначение. На целый месяц. Личной помощницей.

Я увидела, как округлились её глаза, и как она прикрыла рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Я же, не в силах больше стоять, сделала три тяжелых шага к своей кровати. Мои ноги словно налились свинцом. Опустившись на край, я почувствовала, как мягкая ткань покрывала прогнулась под моим весом.

Я потянулась к прикроватной тумбочке. Пальцы нащупали гладкий флакон с успокаивающей настойкой. Стекло было холодным и приятным. Я откупорила пробку — раздался едва слышный хлопок, и в воздух поднялся аромат валерианы и сушеной мяты. Сделав глоток, я поморщилась от горьковатого привкуса, но почувствовала, как комок в горле начинает медленно таять.

— Он тебя поймал? Прямо там? — Мира сползла со своей кровати и на цыпочках подошла ко мне, опустившись на ковер рядом.

— Прямо у шкафа, — я закрыла лицо руками. — Он стоял так близко, что я видела, как расширяются его зрачки. И он... он не кричал. Он просто смотрел. Словно я какая-то мелкая лабораторная мышь, которая решила стащить его сыр.

Я встала и подошла к зеркалу. Из темноты на меня смотрело привидение: растрепанные волосы, огромные глаза, пылающие щеки. Я взяла щетку из слоновой кости и начала расчесывать волосы. Зубья скребли по коже головы, успокаивая зуд и приводя мысли в порядок. Каждый взмах руки — от корней до самых кончиков — был методичным и жестким.

Вжик. Вжик.

— Семь утра, — пробормотала я, откладывая щетку. Та стукнула о столешницу с сухим деревянным звуком. — Кофе. Девяносто градусов. Без сахара. Капля горного корня.

Я подошла к шкафу — на этот раз к своему собственному. Мои пальцы коснулись грубой ткани форменного платья. Я вытянула его, и плечики из светлого дерева жалобно звякнули о перекладину. Тщательно, сантиметр за сантиметром, я начала разглаживать складки на юбке ладонью, словно это могло помочь мне разгладить мою будущую судьбу.

— Ты справишься, Эл, — тихо сказала Мира, кладя руку мне на плечо. Её ладонь была теплой, и это тепло немного уняло мой внутренний озноб. — В конце концов, это же просто ректор Эсмен. Самый красивый и самый опасный мужчина в Академии. Подумаешь!

— Подумаешь, — эхом отозвалась я, вешая форму на спинку стула.

Я легла в постель, натягивая одеяло до самого подбородка. Ткань простыней казалась слишком жесткой по сравнению с тем шелком, который я держала в руках в кабинете ректора. Закрыв глаза, я всё еще видела перед собой его холодный взгляд и ту самую прядь волос, упавшую на лоб.

Мои часы на стене отмеряли секунды: тик-так, тик-так. С каждым ударом семь утра становились всё ближе. Я знала, что не засну. Я буду лежать здесь, вслушиваясь в тишину и представляя, как завтра моя рука коснется дверной ручки-грифона уже на законных основаниях.

Любопытство, о котором я думала раньше, теперь смешивалось с лихорадочным азартом. Что ж, господин ректор. Вы хотели помощницу? Вы её получите. Но обещаю — этот месяц вы запомните надолго.

Я протянула руку и щелкнула выключателем ночника. Комната погрузилась в полную темноту, оставив меня наедине с бешено бьющимся сердцем и планом мести, который уже начал обретать свои первые, коварные очертания.

Глава 2. Кофеиновая дуэль на рассвете.

Тонкий, дребезжащий звон будильника вспорол предутреннюю тишину ровно в шесть. Я подскочила на кровати, сбрасывая одеяло, которое за ночь обвилось вокруг ног тугим коконом. Пальцы судорожно нащупали холодный металлический рычаг часов; резкое движение — и треск оборвался, оставив в ушах звенящую пустоту.

Ступни коснулись ворсистого прикроватного коврика. Я медленно встала, ощущая каждую мышцу, затекшую от беспокойного сна. Тело казалось чужим и тяжелым. Подойдя к умывальнику, я взяла увесистый кувшин из белого фаянса и наклонила его над тазом. Струя ледяной воды с плеском ударила о дно, разлетаясь мириадами прохладных брызг. Зачерпнув воду ладонями, я прижала их к лицу.

Вдох. Резкий выдох.

Кожа мгновенно отозвалась покалыванием. Я выпрямилась; капли стекали по ключицам, оставляя влажные дорожки на ткани ночной сорочки. Взяв льняное полотенце, я растирала щеки, пока они не запылали. Теперь — форма.

Облачение в академическое платье всегда напоминало священнодействие. Я продела руки в узкие рукава, чувствуя, как плотная шерстяная ткань облегает плечи. Пальцы занялись пуговицами — маленькими, обтянутыми шелком шариками, которые никак не хотели попадать в тугие петли.

Первая — у горла. Пальцы дрожат, соскальзывают.

Вторая — чуть ниже. Ткань натягивается на груди.

Третья... и так до самого пояса.

Затем — корсет. Я затянула шнуровку: позвоночник невольно выпрямился, а дыхание стало более поверхностным. Поверх платья лег форменный фартук — символ моего временного рабства. Я поправила воротничок перед зеркалом, пригладила волосы гребнем и глубоко вздохнула. В воздухе всё еще витал аромат лаванды от подушки, но я мысленно уже настраивалась на запах кедра и старого пергамента.

В 6:40 я стояла на кухне общежития, зажав в одной руке медную джезву с длинной ручкой, а в другой — термометр с магической шкалой.

Джезва опустилась на раскаленную плиту. Медь начала медленно менять оттенок под воздействием жара. Я высыпала внутрь две ложки мелко смолотых зерен — черных, лоснящихся от масел, — и залила их водой. Тонкий аромат поплыл по кухне, пока я помешивала напиток серебряной ложечкой, описывая вязкие круги.

Вверх-вниз. По часовой стрелке.

Когда на поверхности начала подниматься густая золотистая пена, я достала из кармана маленький флакон с эссенцией горного корня. Стекло было теплым от контакта с моим телом. Вытащив притертую пробку, я затаила дыхание и отмерила ровно одну каплю. Она упала в центр джезвы, моментально растворяясь и выпуская облачко терпкого, почти хвойного запаха.

Термометр показал 89°C. Еще секунда... 90°C.

Я резко сняла джезву с огня. Металл ручки слегка обжег ладонь сквозь прихватку, но я даже не поморщилась. Перелив кофе в фарфоровую чашку с тонким золотым ободком, накрыла её блюдцем, чтобы сохранить температуру.

Коридоры Академии в этот час были пустынны и залиты серым призрачным светом. Мои каблуки выбивали четкий ритм по камню: цок-цок-цок. Поднос в руках подрагивал, фарфор едва слышно звякал о металл. Я шла, концентрируясь на равновесии и глядя, как пар от чашки завивается в причудливые спирали.

Вот и она — дверь с грифонами.

Я остановилась ровно в 6:59. Свободная рука поднялась, согнувшись в локте. Костяшки пальцев коснулись тяжелого дерева. Три коротких, уверенных удара.

— Войдите, — донесся изнутри голос, от которого по позвоночнику пробежал табун мурашек.

Я нажала на ручку плечом, балансируя подносом. Дверь открылась плавно, словно ждала меня. Ректор Эсмен сидел за столом, заваленным свитками. На нем был строгий черный сюртук, застегнутый на все пуговицы — полная противоположность ночному беспорядку.

Подойдя ближе, я ощутила, как шаги стали мягче из-за толстого ковра. Осторожно опустила поднос на край столешницы и за блюдце придвинула чашку к нему.

— Ваш кофе, господин ректор. Девяносто градусов. Горный корень. Без сахара.

Эсмен не поднял глаз сразу. Он закончил писать какую-то фразу, перо скрипнуло по пергаменту в последний раз и замерло. Ректор отложил его в сторону, и я заметила на его среднем пальце след от чернил — крошечное пятнышко, которое делало этого идеального мужчину странно уязвимым.

Он взял чашку. Длинные сильные пальцы сомкнулись вокруг фарфора. Эсмен поднес кофе к губам, вдохнул аромат и сделал глоток. Я замерла, считая удары собственного сердца. Раз... два... три...

— На полградуса выше нужного, Вейнар, — негромко произнес он, наконец поднимая на меня ледяной взор. — Но для первого раза... сносно. Приступайте к корреспонденции. Левая стопка — счета. Правая — жалобы адептов. Постарайтесь не залить их слезами раскаяния.

Он указал на маленький столик в углу, а я почувствовала, как внутри вместо страха начинает закипать самое настоящее, чистое упрямство. Сносно? Я полночи репетировала эту каплю корня!

Сделав церемонный книксен так, что ткань юбки зашуршала по ногам, я направилась к рабочему месту. Игра началась.

Крошечный секретер теперь официально считался моей территорией. Деревянная спинка стула оказалась жесткой, заставляя держать осанку идеально ровно. Перед глазами высилась гора пергаментов. Я потянулась к левой стопке. Пальцы коснулись верхнего свитка — шершавого, пахнущего сургучом.

Хруст.

Я аккуратно взломала печать с гербом поставщика магических кристаллов. Глаза забегали по строчкам, выискивая цифры, в то время как за спиной раздавался мерный шелест: ректор переворачивал страницы своего фолианта. Каждый раз, когда бумага в его руках шуршала, у меня по коже пробегал холодок.

Прошло больше часа. В кабинете воцарилась та самая звенящая тишина, в которой слышно даже, как оседает пыль в солнечных лучах. Я сосредоточенно сортировала счета, откладывая их в аккуратную веерную папку. Движения стали механическими: взять свиток, развернуть, прочесть, сделать пометку карандашом, отложить.

Внезапно тяжелые напольные часы из темного ореха в углу глухо щелкнули. Маятник, сверкающий золотом, качнулся, и раздался первый удар. Затем второй.

Эсмен отложил перо. Оно со стуком легло на подставку из оникса.

— Восемнадцать минут девятого, адептка Вейнар, — прозвучал его голос, заставив меня вздрогнуть и выпустить из рук квитанции. Бумаги веером разлетелись по столу. — У вас первая лекция через две минуты. Профессор Штормберг не жалует опоздавших так же сильно, как я — воровство личных вещей.

Лицо снова обдало жаром. Быстро, почти судорожно, я начала собирать рассыпавшиеся счета. Ногти слегка скребли по столешнице. Втиснув бумаги обратно в папку, я старалась не смотреть в сторону ректорского стола.

— Я... я всё успею, господин ректор, — пробормотала я, вскакивая со стула.

Схватив сумку, висевшую на спинке, я закинула её на плечо. Кожаный ремень ощутимо надавил на ключицу. Я сделала шаг к выходу, но остановилась, спохватившись. Нужно было забрать пустую чашку.

Подойдя к его столу, я увидела, что Эсмен сидит, откинувшись на спинку кресла, и наблюдает за моими лихорадочными движениями с плохо скрываемым интересом. Его рука всё еще лежала на столе, пальцы лениво постукивали по краю. Я протянула руку к фарфору. Пальцы едва коснулись блюдца, как рука ректора накрыла мою ладонь.

Холод. Искры. Тихий вздох сорвался с моих губ. Его кожа была прохладной, но прикосновение обожгло так, словно меня ударило магическим разрядом. Я замерла, боясь пошевелиться.

— Идите, Элис, — тихо произнес он, впервые назвав меня по имени, а не по фамилии. — И постарайтесь на лекции по алхимии думать о формулах, а не о том, какого цвета на мне сегодня жилет.

Он разжал пальцы. Я буквально отшатнулась, отдернув руку так стремительно, словно обожглась. Сердце зашлось в бешеном ритме, отдаваясь пульсацией в висках.

Не сказав ни слова и бросив злополучную чашку на столе, я развернулась и бросилась к двери. Каблуки застучали по паркету — на этот раз быстро и хаотично. Я вылетела в коридор, едва не задев плечом косяк, и помчалась в сторону западного крыла.

8:22.

Я ворвалась в аудиторию ровно в тот момент, когда профессор Штормберг поднял палочку, чтобы запереть дверь. Тяжело дыша, я успела проскользнуть в сужающийся зазор.

— Вейнар? — старик нахмурился, поправляя очки на переносице. — Вы выглядите так, будто за вами гнался степной мантикор.

Я опустилась на свободное место рядом с Мирой, которая тут же впилась в меня любопытным взглядом. Положила руки на прохладную поверхность парты. Ладонь, которую секунду назад сжимал ректор, всё еще горела и покалывала.

— Хуже, — выдохнула я, доставая из сумки чистую тетрадь. — Намного хуже.

Открыв первую страницу, я взяла перьевую ручку и макнула её в чернильницу. Пальцы подрагивали, и первая буква «А» в заголовке «Алхимия» получилась кривой, увенчанной огромной кляксой. Она медленно расплывалась по бумаге, превращаясь в темное, непроницаемое пятно — точь-в-точь как взгляд ректора Эсмена.

Месяц. Впереди был целый месяц, и я уже сомневалась, что смогу выйти из этой игры прежней Элис Вейнар.

Мира придвинулась ближе. Её плечо коснулось моего, и я уловила исходящий от нее аромат сушеной ромашки и библиотечной пыли. Подруга подозрительно прищурилась, прослеживая взглядом траекторию моей руки, судорожно сжимавшей ручку.

— Элис, ты какая-то... дерганая, — прошептала она, прикрывая рот ладонью, пока Штормберг чертил на доске сложную формулу преобразования эфирных масел. Мел в его пальцах издавал пронзительный свист, от которого сводило зубы. — Ты на парте не пишешь, ты её буквально сверлишь. И щеки... они у тебя не просто красные, они горят. Он что, заставил тебя драить полы зубной щеткой?

Я вздрогнула, и кончик пера глубоко вонзился в плотную бумагу, оставляя рваный след. Капля чернил сорвалась с металла и лениво поползла вниз по странице, впитываясь в волокна. Я поспешно вытащила из пенала промокашку и с силой прижала её к пятну. Пористая бумага впитала лишнюю влагу с тихим шипением, которое, казалось, услышала только я.

— Ничего он не заставил, — я постаралась придать голосу максимально будничный тон, хотя связки предательски дрожали. — Просто... это чертовски давит, Мира. Ты хоть представляешь, каково это — сидеть в гробовой тишине с ним наедине? Когда слышно каждое его движение, каждый шорох страницы?

Я нервно поправила выбившийся локон, заправляя его за ухо. Пальцы случайно задели мочку, и я снова ощутила тот призрачный холод, исходивший от рук Эсмена всего десять минут назад.

— Ну да, — Мира понимающе кивнула, но взгляд её остался острым. — О нем ведь не зря говорят: «Ледяной ректор». Студенты болтают, что у него вместо сердца — осколок вечного ледника из Северных пределов. Говорят, если он посмотрит на тебя слишком долго, можно подхватить магическую лихорадку. А ты провела с ним почти полтора часа.

Я нервно усмехнулась, чувствуя, как внутри всё сжимается. Если бы они знали, что этот «ледник» только что накрыл мою ладонь своей, решили бы, что я уже превратилась в ледяную статую.

— Вот именно! — я ухватилась за её слова, как за спасательный круг. — Слухи не врут. Он холодный, требовательный и невыносимо педантичный. Весь этот антураж: счета, жалобы, запах старого пергамента. Я чувствую себя так, будто сдаю экзамен каждую секунду пребывания там.

Профессор Штормберг резко обернулся, его густые брови сошлись на переносице. Он постучал указкой по столу. Бам. Бам. Звук ударов дерева о дерево отозвался в моей голове эхом ректорских часов.

— Адептка Вейнар, если вы закончили обсуждать температуру ректора, возможно, вы соизволите подсказать нам коэффициент летучести для корня мандрагоры в вакуумной среде?