Личный помощник ледяного ректора

Анастасия Смирнова

Личный помощник ледяного ректора

Глава 1

— О боги! — Я убирала в шкаф шёлковую рубашку, которая стоила целое состояние. Мне совсем не хотелось этого делать, но старшекурсники… Ох, эти гады! «Ну вот, достану вас — увидите!»

Никто и никогда не прикасался к двери ректора. А я — вот она я, уже в его спальне. Оказалось, это не так уж сложно. А сколько было смеха, когда они озвучивали своё желание! Только зачем им понадобились его трусы?..

Я рыскала в шкафу, не слыша даже шагов позади.

— Смотрю, вам весело!

Его дыхание оказалось неожиданно горячим. Хотя все считали ректора холодным и бездушным.

Я резко повернулась, и моя нога запуталась в другой. Его хватка была молниеносной — я не просто упала на пол, но и рухнула прямо на него. Наши губы едва соприкоснулись, и лицо тут же залила густая краска. В руках я по‑прежнему сжимала его трусы.

Мимолётное прикосновение быстро прервалось. Он встал, не помогая мне, и я с грохотом свалилась с него на пол.

Я лежала на холодном полу, чувствуя, как пульсирует в висках кровь. Щёки пылали, а в ушах стоял гул — то ли от падения, то ли от того мимолётного прикосновения. В руках по‑прежнему были зажаты ректорские трусы — нелепый трофей, превративший дерзкую выходку в полный провал.

Ректор медленно обернулся. Его взгляд, холодный и пронзительный, скользнул по мне, задержавшись на скомканной ткани в моих пальцах. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием.

— И что это, позвольте узнать, вы тут устраиваете? — Его голос прозвучал ровно, почти бесстрастно, но в нём угадывалась сдерживаемая ярость.

Я попыталась подняться, но колени предательски дрожали. Слова застряли в горле, словно колючий шар. Наконец, собравшись с силами, выдавила:

— Это… это не то, что вы подумали!

Он приподнял бровь, явно не впечатлённый моей попыткой оправдаться.

— Неужели? Тогда просветите меня. Что именно я должен подумать, обнаружив студентку в своей спальне, с моими личными вещами в руках и… в весьма неоднозначной позе?

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нужно было что‑то сказать, придумать хоть какое‑то объяснение, но разум отказывался работать.

— Я… мы… это всё старшекурсники! — выпалила я, понимая, насколько жалко звучит оправдание. — Они заставили! Сказали, что если я не достану… то есть не ваши… ну, эти…

Ректор скрестил руки на груди, его губы дрогнули в едва заметной усмешке.

— «Эти», как я понимаю, мои трусы? — Он сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отпрянула. — И вы, конечно, не могли отказать?

Я молчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. Всё шло не так, совсем не так. Вместо триумфа — позор, вместо смеха товарищей — этот ледяной взгляд и унизительный допрос.

— Знаете, что меня удивляет больше всего? — Он наклонился, и я невольно задержала дыхание. — Не то, что вы проникли сюда. И даже не то, что пытались что‑то украсть. А то, что вы даже не попытались придумать достойное оправдание.

Его слова резанули острее ножа. Я вскинула голову, встретив его взгляд.

— А зачем? Вы всё равно не поверите.

На мгновение в его глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли удивление, то ли искра интереса. Но уже через секунду маска невозмутимости вернулась на место.

— Возможно. Но это не отменяет того, что вам придётся ответить за свой поступок.

Я глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. Бежать бессмысленно — дверь за его спиной, да и куда бежать в чужом доме? Оставалось только одно.

— Хорошо. Я готова выслушать ваше решение. Наказание, отчисление… что угодно.

Он замер, словно не ожидая такой откровенности. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, и в этой тишине я вдруг осознала: всё только начинается.

Ректор медленно выпрямился, сложил руки за спиной и холодно оглядел меня с высоты своего роста. В лучах закатного солнца, пробивавшихся сквозь высокие окна, его силуэт казался почти монументальным — строгий профиль, безупречный костюм, ни одной выбившейся пряди в аккуратно уложенных волосах.

— Ваше поведение, студентка… — Он сделал паузу, будто специально растягивая мучительное ожидание. — Выходит за все рамки допустимого.

Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. В горле стоял ком, а ладони предательски вспотели. Воздух в кабинете был пропитан запахом старого дерева и дорогого парфюма — терпкого, с нотками сандала и ветивера.

— Я понимаю, что поступила неправильно, но…

— Но? — Его бровь иронично приподнялась. В серых глазах, холодных как зимний рассвет, мелькнула едва заметная усмешка. — Хотите сказать, что обстоятельства были выше вас?

— Это была глупая шутка, — выдохнула я, чувствуя, как пульсирует жилка на шее. — Я не думала, что всё зайдёт так далеко.

Он подошёл к массивному письменному столу из тёмного дуба, провёл пальцем по краю стопки бумаг. На полированной поверхности играли блики, отбрасывая причудливые тени. В углу тихо тикали старинные напольные часы, отсчитывая секунды, которые казались вечностью.

— У вас два варианта, — наконец произнёс он, и его голос, низкий и размеренный, эхом отразился от высоких стен. — Первый — официальное разбирательство, дисциплинарный комитет и, скорее всего, отчисление. Второй — вы исправляете свою ошибку, помогая мне в течение месяца.

— Помогать вам? — Я невольно вскочила на ноги, забыв о недавнем падении. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он мог услышать этот бешеный ритм. — Но я… я не могу! У меня занятия, экзамены, внеучебная деятельность…

Ректор перебил меня, не повышая голоса, но так, что каждое слово прозвучало как удар молота:

— Значит, выбираете первый вариант? Могу прямо сейчас вызвать секретаря и оформить приказ.

Внутри всё сжалось. Отчисление означало бы крах всех планов — стипендия, перспективы, мечты о будущей карьере. Я закусила губу, пытаясь найти хоть какой‑то выход. Взгляд невольно скользнул по комнате : высокие книжные шкафы, заполненные фолиантами в кожаных переплётах, портрет предыдущего ректора в позолоченной раме, массивная люстра, чьи хрустальные подвески едва заметно позванивали от сквозняка.

— А что именно я должна буду делать? — спросила я почти шёпотом, чувствуя, как дрожит голос.

— Всё, что потребуется, — он слегка наклонил голову, и луч солнца, пробившийся сквозь оконную раму, на мгновение осветил тонкую седину в его волосах. — Подготовка документов, сортировка корреспонденции, помощь в организации мероприятий. Возможно, придётся задержаться после занятий. И да, — его взгляд стал ещё пронзительнее, — никаких опозданий.

— Но это же… это несправедливо! — вырвалось у меня.

Ректор шагнул ближе. Теперь между нами было не больше шага. Я уловила едва заметный аромат его одеколона — свежий, с лёгкой горчинкой. Его глаза, казалось, проникали в самую душу, вычитывая там все мои страхи и сомнения.

— Несправедливо было вторгаться в моё личное пространство. Несправедливо было пытаться украсть мои вещи. А теперь вы хотите обвинить меня в несправедливости?

Я опустила глаза, разглядывая узор на паркете — замысловатые завитки, складывающиеся в причудливую мозаику. В висках стучало, а в груди разрасталась тяжёлая пустота.

— Хорошо, — выдавила я, чувствуя, как слова царапают горло. — Я согласна.

— Отлично, — он кивнул, будто ожидал именно этого ответа. Его пальцы легко скользнули по резному краю стола, оставляя едва заметный след на полированной поверхности. — Тогда приступаете завтра в шесть утра. И да, — его голос вдруг смягчился, хотя взгляд оставался твёрдым, — трусы можете оставить себе. На память о сегодняшнем «подвиге».

Я вспыхнула, сжимая в руках злополучную вещь. Ткань казалась обжигающе горячей, словно впитала весь мой стыд и растерянность.

Выходя из кабинета, я чувствовала, как дрожат колени. Дверь захлопнулась с тихим, но отчётливым щелчком, словно ставя точку в прежней жизни. Месяц под пристальным взглядом ректора… Что ждёт меня впереди?

В коридоре пахло воском и свежевымытыми полами, но этот привычный аромат теперь казался чужим и враждебным. Сжимая в руках злополучный трофей, я шла по длинному коридору, залитому холодным светом хрустальных светильников. Пальцы дрожали, а в груди всё ещё бушевала буря противоречивых чувств: стыд, облегчение, едва уловимое возбуждение от совершённого безумства. Полированный мрамор пола с витиеватыми серыми прожилками отражал мои неуверенные шаги.

В голове пульсировала одна мысль: «Теперь‑то они поверят».

Старшекурсники собрались в укромном уголке за библиотекой — там, где всегда проходили их «советы». Это было тайное место: старая каменная беседка, увитая плющом, спрятанная в глубине университетского парка. Осенний ветер шелестел опавшими листьями, а в воздухе витал терпкий запах приближающейся зимы.

Увидев меня, они разом замолчали. Тишину разорвал насмешливый голос Марка — высокого парня с вечно небрежно зачёсанными волосами и ироничной ухмылкой. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с явным недоверием.

— Ну что, провалилась? — его голос эхом отразился от старых кирпичных стен беседки.

— Или он тебя прямо там и запер? — подхватила Рина, хихикая. Её ярко‑розовые локоны подпрыгивали при каждом смешке.

Я молча разжала пальцы. На раскрытой ладони лежали мужские трусы — безупречно выглаженные, с едва заметной вышитой монограммой. Ткань поблёскивала в лучах закатного солнца, пробивавшихся сквозь листву.

Наступила мёртвая тишина. Даже вечно болтливая Кира, которая обычно не закрывала рта ни на минуту, приоткрыла рот от изумления. Её огромные зелёные глаза расширились, а пальцы непроизвольно сжали край вязаного шарфа.

— Не может быть… — прошептал кто‑то.

— Да ладно! Ты серьёзно их достала?! — Марк шагнул ближе, недоверчиво прищурившись. Его тень скользнула по каменным плитам, искажая очертания.

Но одна из девушек — та самая, вечно скептичная Ариана — медленно поднялась со скамейки. Она была воплощением холодной расчётливости: строгие чёрные локоны, бледное лицо, пронзительные серые глаза. Её пальцы, тонкие и изящные, словно у пианистки, достали из кармана крошечный хрустальный шарик — переливающийся, будто замёрзшая капля росы.

— Проверим, — процедила она, и её голос прозвучал как лезвие, рассекающее воздух.

— Что ты…

— Тихо! — она вскинула руку, и шарик вспыхнул бледно‑голубым светом, озарив её лицо призрачным сиянием. — Veritas revelare! (Раскрылась правда!)

Сияние окутало трусы, а затем на ткани проступили мерцающие буквы: «А. Э. Э. — личная вещь». Буквы светились мягким серебристым светом, будто выгравированные на ткани невидимым резцом.

— Ректор… Ариахов Эсмен Эртановский… — выдохнула Рина, её глаза округлились до невозможности.

— Вот это да! — Марк хлопнул себя по коленям, и его смех разнёсся по парку, спугнув стайку воробьёв с ближайшей яблони. — Ты реально это сделала!

Ариана с явным разочарованием убрала кристалл. Её губы сжались в тонкую линию, а в глазах мелькнуло что‑то похожее на уважение — или, может, досаду.

— Ладно, признаю — ты прошла испытание. Теперь ты официально «посвящённая». Можешь спокойно учиться, не боясь наших розыгрышей.

Радость хлынула волной, смывая остатки напряжения. Всё! Больше никаких унизительных заданий, никаких подколок за спиной. Я могу просто учиться, как все нормальные студенты. В груди разлилось тёплое чувство победы, а плечи наконец расслабились.