Личный помощник, ледяного ректора!

А теперь — бегом. Каблуки застучали по каменным плитам, отбивая торопливый ритм. Я неслась по лестнице, глотая прохладный воздух сквозняков, остужающий пылающие щеки. Каждая ступенька возвращала меня в реальность, где я была всего лишь адепткой третьего курса, а не сумасшедшей девчонкой, дразнящей «Ледяного Ректора».

Возле входа в аудиторию «Боевых трансформаций» я затормозила, чтобы привести себя в порядок. Пальцы судорожно прошлись по волосам. Я глубоко выдохнула, расправила плечи и попыталась стереть с лица выражение «я только что сидела в кресле самого опасного мага Академии».

Я вошла в класс ровно в тот момент, когда профессор Гронн с грохотом опустил на кафедру массивный том заклинаний.

— Вейнар, — прохрипел он, даже не подняв глаз. — Рад, что вы всё-таки решили почтить нас своим присутствием. Садитесь, мы как раз обсуждаем, как не превратить соседа в садового гнома при ошибке в третьем слоге.

Я проскользнула на место рядом с Мирой. Подруга тут же накрыла мою руку своей — её ладонь была успокаивающе теплой.

— Ну? — одними губами спросила она; в её глазах плясало нескрываемое любопытство. — Жива? Почему у тебя такой вид, будто ты увидела привидение... или голого ректора?

Я уткнулась носом в учебник, чувствуя, как печатные строчки плывут перед глазами.

— Почти, — шепнула я в ответ, открывая тетрадь. — Я сидела в его кресле, Мира. И знаешь что? Оно чертовски удобное. Но, кажется, я только что подписала себе смертный приговор. Меня ждет «очень интересная» отработка.

Достав свою дешевую пластиковую ручку — жалкую пародию на тот магический шедевр из кабинета, — я попыталась записать тему лекции. Но вместо «Трансформации материи» на полях то и дело вырисовывались острые, ломаные линии, так пугающе похожие на почерк Эсмена.

Игра продолжалась, и ставки росли с каждой минутой. Я чувствовала это в каждом ударе сердца. Лед действительно был хрупок, но теперь я подозревала, что под ним скрывается не пустота, а бушующий океан, в котором я рискую утонуть.

Мира издала звук, средний между придушенным писком и кашлем, и тут же уткнулась носом в воротник мантии, чтобы профессор Гронн не запустил в неё стирательной губкой.

— Ты сидела в его кресле?! — прошипела она, округлив глаза до невероятных размеров. — Элис, ты не просто прыгнула в костер, ты уселась прямо на угли и попросила подбросить дров!

Пальцы под партой судорожно вцепились в край тетради. Плотная обложка слегка прогнулась под давлением ногтей. Я попыталась сфокусироваться на лекции, но написанные мелом формулы казались бессмысленными каракулями.

Рука снова потянулась к перьевой ручке с трещиной на корпусе. Обмакнув перо в чернильницу, я погрузила его слишком глубоко. Излишек чернил собрался на металлическом кончике тяжелой, дрожащей каплей. Я занесла руку над страницей, но в этот момент голос Гронна хлестнул по аудитории:

— Вейнар! Отвлекитесь от созерцания пустоты! Повторите формулу стабилизации при превращении органики в камень!

Я вздрогнула. Ладонь дернулась, и чернильная капля сорвалась вниз, шлепнувшись прямо в центр чистого листа.

Черная клякса мгновенно начала расползаться, захватывая бумагу, словно живое, хищное существо. Я резко вскочила. Стул с пронзительным, режущим слух скрежетом отлетел назад, ударившись о парту сидящего позади адепта.

— Стабилизация... — я сглотнула; казалось, все пятьдесят пар глаз в аудитории уставились на меня. — Требует введения трех единиц маны через... левый узел контура. И... строгого соблюдения температурного режима. Девяносто градусов.

Последнюю фразу я выпалила на автомате, внезапно вспомнив температуру плавления воска, которым еще утром должна была натирать ректорские перчатки.

Гронн нахмурился, потирая массивный подбородок.

— Девяносто градусов? Для окаменения? Вы планируете варить своих противников, Вейнар, или всё-таки превращать в статуи? Садитесь. И вытрите это безобразие на столе, пока оно не проело древесину.

Медленно опустившись на стул, я посмотрела на свои перепачканные, дрожащие пальцы. Схватив тряпичную салфетку, принялась судорожно промакивать кляксу. Ткань мгновенно почернела, впитывая влагу с тихим чавкающим звуком.

— «Девяносто градусов»? — Мира подтолкнула меня локтем, едва сдерживая смех. Её плечи ритмично тряслись. — Элис, у тебя ректор головного мозга. Ты даже на боевой магии думаешь о том, как правильно ухаживать за его гардеробом!

— Замолчи, — огрызнулась я, чувствуя, как краска стыда заливает не только щеки, но и кончики ушей.

Взяв ручку, я попыталась продолжить записи, но металл лишь жалобно заскрипел по влажной бумаге. Каждое мое движение было скованным. Я ощущала себя механизмом, у которого до предела перетянуты все внутренние пружины.

В какой-то момент я замерла, уставившись в окно. Там, внизу, по вымощенному камнем внутреннему двору шел человек в длинном черном плаще. Расстояние было приличным, но эту идеальную осанку и хищный шаг я узнала бы из тысячи. Эсмен двигался стремительно, полы мантии развевались на ветру, как крылья огромной ночной птицы.

Или мне показалось, или он действительно на секунду замедлил шаг и поднял голову к окнам нашей аудитории?

Я резко отшатнулась от стекла, задев локтем чернильницу. Она качнулась, балансируя на краю гибели, но Мира, проявив чудеса реакции боевого мага, перехватила флакон в воздухе.

— Спокойно, подруга, — шепнула она, осторожно ставя стекло на место. — Если ты будешь так реагировать на каждое его появление в радиусе километра, к концу месяца от Академии останутся одни руины.

Я прижала холодные ладони к пылающему лицу. Кожа пахла дешевыми чернилами и... тем самым терпким кедром, который, казалось, навсегда въелся в меня после сидения в его кресле.

— Мира, я боюсь не руин, — честно призналась я, глядя на испачканные пальцы. — Я боюсь того, что мне нестерпимо хочется вернуться туда. Снова увидеть, как он злится. Проверить, насколько сильно треснет этот его идеальный лед, если я совершу еще одну «ошибку».

Колокол, возвещающий об окончании лекции, ударил внезапно. Гулкий бронзовый звон прокатился по аудитории, заставляя учебники на партах мелко завибрировать.

— Ну, — Мира принялась сбрасывать вещи в сумку, защелкнув замок. — Твой «смертный приговор» ждет. Иди, Элис. И постарайся на этот раз не сжечь его кабинет.

Я кивнула, медленно поднимаясь и убирая вещи. Карандаш, тетрадь, испорченная ручка — всё это казалось теперь тусклыми декорациями. Сделав первый шаг к выходу, я почувствовала, как липкий страх внутри сворачивается клубочком, уступая место чистому, обжигающему азарту.

Ноги сами несли меня к ректорскому крылу. Я знала: за теми тяжелыми дверями меня ждет ледяной холод, от которого почему-то становится невыносимо жарко. И я была готова встретиться с ним.

Глава 5. Ледяной душ реальности.

Коридор, ведущий к кабинету ректора, в этот раз казался бесконечным. Солнце уже клонилось к закату, и длинные багровые тени от стрельчатых окон ложились на пол, словно полосы застывшей крови. Я шла медленно, чувствуя, как каждый шаг отдается в коленях предательской слабостью. Сумка на плече казалась непривычно тяжелой, ремень слегка натирал кожу через тонкую ткань мантии.

Я остановилась перед дверью. Пальцы, всё еще испачканные чернилами, потянулись к бронзовому кольцу. Металл был равнодушным и холодным. Сделав глубокий вдох и расправив плечи, я трижды постучала.

— Войдите, — донесся из-за двери голос, лишенный той бархатистой вибрации, которая преследовала меня на лекциях. Теперь он звучал как хруст сухого льда под сапогом.

Я нажала на ручку. Дверь открылась с коротким сухим щелчком.

Кабинет был погружен в сумерки. Эсмен сидел за столом, освещенный лишь парой магических свечей в тяжелых подсвечниках. Их пламя почти не дрожало, отражаясь в его глазах двумя неподвижными точками. Он даже не поднял головы. Его перо — то самое, которого я сегодня касалась, — ритмично скрипело по пергаменту.

Я прошла к своему месту, стараясь двигаться бесшумно, хоть тело и сковало напряжением. Аккуратно, чтобы не задеть ножку стола, поставила сумку на пол.

— Вы закончили с отчетами, Вейнар? — спросил он, не прерывая письма. Его рука двигалась с пугающей точностью, выводя букву за буквой.

— Да, господин ректор. Почти. — Я потянулась к папке, которую оставила здесь днем; пальцы коснулись шершавого картона. — Я хотела извиниться за... за утреннюю выходку. И за те слова о хрупком льде.

Я попыталась улыбнуться, надеясь на ответную искру или хотя бы язвительное замечание, которое продолжило бы нашу игру. Но Эсмен внезапно замер. Перо застыло в воздухе, и тяжелая капля чернил сорвалась вниз, бесславно разбиваясь о бумагу.

Он медленно отложил ручку. Она легла на ониксовую подставку с тихим, но каким-то окончательным звуком. Ректор поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни любопытства, ни азарта. Только глухая, бесконечная дистанция.

— Вейнар, — начал он, и от его тона у меня внутри всё заледенело. — Боюсь, вы неправильно истолковали мою снисходительность. Ваша дерзость была забавной ровно до того момента, пока она не начала мешать работе.

Он медленно встал, опершись ладонями о столешницу. Его длинные бледные пальцы слегка побелели в костяшках.

— Вы — адептка. Студентка с плохой дисциплиной и сомнительным чувством юмора, — он сделал паузу, и каждое слово падало на меня, как тяжелый камень. — А я — ректор этой Академии. Если вы вообразили, что наши... пикировки означают нечто большее, то вы глубоко заблуждаетесь. Меня не привлекают студентки. Вы для меня — лишь обучающийся материал, за которым нужно присматривать, чтобы он не разнес учебное крыло.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Кончики пальцев онемели. Горло сдавило невидимым обручем, а в груди что-то мелко и болезненно надломилось — совсем как картонная тесемка на папке.

— Я... я понимаю, — выдавила я. Голос звучал чужим, плоским и жалким.

Я опустила взгляд на свои руки. Из-за этих чернильных пятен они казались мне сейчас невероятно грязными. Вся моя утренняя смелость, все мысли об «искре» вдруг показались верхом глупости. Я чувствовала себя маленькой девочкой, которая нацепила мамины бусы и вообразила себя королевой.

— Хорошо, что вы понимаете, — Эсмен снова сел. Придвинув к себе чистый лист бумаги, он добавил: — Допишите реестр и можете быть свободны. И, Вейнар...

Я замерла, уже собираясь сесть. Пальцы до боли скомкали край форменного передника.

— Больше никакого кофе. Я буду заказывать его у секретаря из приемной. Ваша «температурная точность» мне больше не требуется.

Я кивнула, не поднимая глаз. Мои движения стали механическими. Опустившись на жесткий стул, я открыла реестр. Перо в руке казалось неповоротливым бревном, но я заставила себя писать, старательно выводя каждую цифру и концентрируясь только на трении металла о пергамент.

В кабинете воцарилась тишина. Но теперь она не искрила электричеством и тайными смыслами. Это была обычная, давящая тишина, в которой два чужих человека выполняют скучную работу.

Чувства внутри меня не исчезли. Они просто покрылись коркой льда — настоящего льда, который не трескается от неосторожных слов. Я физически ощущала, как влюбленность, эта розовая дымка, застилавшая глаза весь день, безвозвратно рассеивается, оставляя после себя лишь трезвую, злую решимость.

«Студентки его не привлекают?» — подумала я, и перо с силой прочертило жирную линию. — «Что ж, господин ректор. Значит, этот месяц мы проведем в идеальной, стерильной тишине. Вы хотели помощника? Вы получите машину для обработки документов».

Я перевернула страницу. Звук бумаги прозвучал сухо и резко. Больше никаких взглядов, никаких случайных касаний. Где-то в глубине души, под слоем унижения, начало зреть нечто иное — холодная гордость девушки, которую только что незаслуженно выставили дурой.

Игра не закончилась. Она просто сменила правила. И теперь я не собиралась проигрывать.

Я опустила голову еще ниже, так что кончики волос почти коснулись влажных чернил. Пальцы сжимали ручку с такой силой, что костяшки превратились в острые мраморные бугорки. Каждый штрих пера теперь был актом самоотречения. Металл методично царапал плотную поверхность. Из-под него выходила идеально ровная линия цифр — без клякс, без дрожи, без единого намека на ту Элис, которая еще десять минут назад пыталась заигрывать с «ледником». Я обмакивала перо в чернильницу выверенным движением, едва касаясь дна, набирая порцию ровно на три слова.

Прошло полчаса. В кабинете не было слышно ничего, кроме нашего дыхания и шелеста страниц. Я чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, изучающий, возможно, даже слегка удивленный этой внезапной переменой. Но я не дала ему удовольствия заглянуть мне в глаза.

Закончив последнюю строчку, я поставила точку — короткий, резкий удар металла о бумагу. Отложила ручку на подставку. Она легла строго параллельно краю стола.

Я встала. Медленно, плавно, контролируя каждый мускул. Стул не заскрипел — я чуть приподняла его за спинку, переставляя назад. Ткань юбки сухо зашуршала, расправляясь под тяжестью подола.

— Реестр заполнен, господин ректор, — мой голос был таким же бесцветным, как вода в его графине. — Все данные по поставкам занесены в архивную книгу. Проверьте, если считаете нужным.

Я подошла к его столу, держа папку в вытянутых руках, и положила её на край столешницы — бесшумно, как ложится на мерзлую землю первый снег. Пальцы разжались. Я не коснулась ни дерева, ни — упаси боги — его руки.

Эсмен медленно поднял голову. Свет свечи играл на его скулах, углубляя тени. Он молчал, и это молчание давило на барабанные перепонки сильнее крика.

— Свободны, Вейнар, — наконец произнес он. В его голосе промелькнула странная нотка — не то разочарование, не то легкое раздражение от того, что его «игрушка» внезапно обрела достоинство.

Я не ответила. Просто сделала идеальный, холодный книксен — так, как учили на уроках этикета, которые я вечно прогуливала. Колени согнулись ровно, спина осталась безупречно прямой, взгляд направлен в пол.

Развернувшись почти по-военному четко, я подошла к своему месту и подхватила сумку. Ремень привычно скользнул по плечу, но на этот раз я даже не поморщилась, лишь поправила его одним скупым жестом.

Шаги по ковру были едва слышны. У самой двери я остановилась, положив руку на бронзовую ручку-грифона. Металл больше не казался живым — просто кусок сплава. Нажала на рычаг. Механизм сработал безупречно. Я вышла в коридор, не оборачиваясь, и дверь закрылась за моей спиной с мягким, глухим вздохом.

Оказавшись в пустом полутемном коридоре, я прислонилась спиной к стене, чувствуя, как шершавый камень впивается в лопатки. Закрыла глаза и сделала долгий, судорожный выдох.

Внутри было пусто. Но эта пустота была надежной. Больше никакого дурацкого трепета в животе, никакого лихорадочного блеска. Я посмотрела на свои пальцы: чернильные пятна уже подсохли, превратившись в серые, безжизненные отметины.

— Студентки его не привлекают, — прошептала я, и губы искривились в горькой усмешке. — Что ж. Посмотрим, как вам понравится работать с тенью, господин ректор. Вы больше не получите от меня ни одной живой эмоции.

Я оттолкнулась от стены и зашагала прочь. Но чем дальше я уходила от тяжелых створок ректорского крыла, тем быстрее трескалась моя маска «идеального секретаря». Оцепенение спадало, уступая место обжигающей ярости. Пальцы, до этого чинно лежавшие на ремне сумки, судорожно вцепились в кожу, сминая её до белых заломов.

Я больше не шла — я чеканила шаг. Каждый удар каблука о гранитную плитку отдавался в висках коротким, яростным: «Как?! Он?! Смел?!». К тому моменту, как я добралась до своей комнаты, я кипела.

Не став искать ключ, я буквально впечатала ладонь в магический замок. Металлическая пластина отозвалась гневным алым сполохом, узнав мою ауру, и дверь распахнулась с такой силой, что ударилась ручкой о стену. С потолка едва заметно посыпалась штукатурка. Не оборачиваясь, я швырнула сумку через всю комнату. Кожаный баул с глухим стуком приземлился на кровать Миры, едва не сбив подругу с ног.

— Ого! — Мира подпрыгнула, выронив яблоко, которое мягко покатилось по ворсу ковра. — Судя по звуковой волне, ты либо взорвала лабораторию, либо наш «ледяной кубик» совершил акт агрессии.

Я развернулась к ней. Уверена, в этот момент мои глаза метали искры похлеще любого боевого заклинания. Я принялась сдирать с себя форменный передник. Мелкие, скользкие пуговицы упрямо застревали в петлях. Я с силой дернула ткань, и одна из них, звякнув, отлетела в сторону зеркала.

— «Студентки его не привлекают»! — выплюнула я, ядовито передразнивая его высокомерный баритон. — Ты слышишь, Мира? Он играл со мной! Как сытый кот с полудохлой мышью! То он поправляет мне пряди, то смотрит так, будто я — единственное живое существо в этом склепе, а потом... — я вцепилась в спинку стула так, что дерево жалобно скрипнуло. — А потом он просто выливает на меня ушат помоев, напоминая о моем месте!

Мира подняла яблоко, машинально обтерла его о подол и сочувственно вздохнула.

— Ну... Эл, — она подошла и осторожно положила ладонь мне на предплечье. Её пальцы были живыми и теплыми — полная противоположность тому холоду, что всё еще бродил под моей кожей. — О нем ведь не зря такое говорят. Он не просто ректор, он машина. Его сердце — это артефакт, настроенный на порядок. В Эсмена влюбляться — это как добровольно шагнуть в морозильную камеру. Замерзнешь и разобьешься вдребезги.

Я резко выдохнула. Ярость в груди из раскаленной лавы стремительно кристаллизовалась в концентрированный яд. На губах появилась улыбка, от которой мне самой стало не по себе.

— О, я не разобьюсь.

Я подошла к столу и взяла расческу. Мои движения вновь стали подчеркнуто плавными. Я начала расчесывать волосы — жестко, с нажимом. Зубья скребли по коже головы, пока мозг выстраивал новую стратегию.

— Значит, он хочет видеть во мне «материал для обучения»? — прошептала я своему отражению. — Тень, перекладывающую бумажки? Прекрасно.

Расческа легла на столешницу.

— В его кабинете я буду тише воды, — я обернулась к Мире, и в моих глазах зажегся опасный огонек. — Я буду самым скучным, самым исполнительным механизмом в истории Академии. Ни одного лишнего взгляда, ни одной шутки, ни одной случайно брошенной папки. Он получит свою идеальную тишину. И, клянусь богами, через неделю он начнет от неё лезть на стенку!

Я распахнула створки шкафа и вытащила своё самое вызывающее платье для внеучебных вечеров — то самое, с глубоким вырезом на спине, которое до этого стеснялась надевать. Изумрудный шелк прохладным водопадом скользнул по рукам.

— Но зато за пределами его кабинета... — я хищно прищурилась. — О, Мира, за его пределами я буду веселиться так, что слухи о моих похождениях станут долетать до его башни каждый час. Он хотел дистанции? Он её получит. Но я сделаю так, чтобы эта дистанция стала для него мучительной. Он еще попляшет на раскаленной сковороде, раз не захотел греться у моего костра.

Мира перевела взгляд с платья на моё пылающее решимостью лицо, и на её губах расплылась предвкушающая улыбка.

— Кажется, ледниковый период в Академии официально закончился, — хмыкнула она, щелкнув замком своей сумочки. — Началось глобальное потепление с элементами урагана. Куда пойдем сегодня?

Я схватила туфли на самых высоких каблуках. Металлические набойки блеснули в свете магических ламп.

— Туда, где громче всего музыка и меньше всего приличий, — отчеканила я, окончательно сбрасывая с себя остатки смирения. — Если ректор Эсмен считает, что я — всего лишь скучная адептка, пришло время доказать ему, как катастрофически он ошибается.

Я шагнула к выходу, и на этот раз моя походка была не просто уверенной — она была победной. Дверь захлопнулась за нами с коротким, дерзким щелчком. И настоящая игра началась только сейчас.

Глава 6. Стеклянная маска и запах полыни.

Изумрудный шелк платья, которое я только что достала из шкафа, был прохладным и текучим. Словно вода лесного ручья, ткань скользнула по моей ладони, лаская кожу и пробуждая ту самую дерзость, которую Эсмен так старательно пытался вытравить своей вежливостью.

Я скинула с плеч серую академическую мантию. Она бесформенной кучей опала на пол, и я с наслаждением наступила на неё каблуком, чувствуя, как под подошвой сминается символ моей покорности.

— Помоги со шнуровкой, — бросила я Мире, переступая через подол своего изумрудного безумия.

Я просунула руки в узкие проймы. Ткань коснулась груди, талии, бедер, облегая тело, как вторая кожа. Мира зашла со спины. Я слышала её сосредоточенное дыхание и чувствовала, как проворные пальцы стягивают тонкие шелковые шнуры.

С каждым перекрестием корсаж всё сильнее сжимал ребра, заставляя дышать глубже. Осанка выправилась сама собой. Я больше не была помощницей, согнутой над реестрами; я становилась вызовом. Когда Мира завязала финальный узел, его концы щекотно мазнули меня по пояснице.

Подойдя к туалетному столику, я потянулась к флакону с духами — тяжелому граненому стеклу, внутри которого плескалась золотистая жидкость. Короткое нажатие на помпу, и облако аромата окутало меня: терпкий мускус, дикий мед и капля горькой полыни.

— Слишком вызывающе? — спросила я, разглядывая свое отражение.

— В самый раз, чтобы спровоцировать инфаркт у всего преподавательского состава, — усмехнулась Мира, подкрашивая губы.

Я взяла тюбик помады цвета «кровавый гранат». Осторожно, затаив дыхание, провела по контуру. Кремовая текстура легла идеально. Сжав губы, чтобы распределить цвет, я посмотрела в зеркало: оттуда на меня взглянула незнакомка с глазами, полными опасного блеска.

Мы вышли из комнаты. Мои туфли на шпильках выбивали по коридору общежития совсем другой ритм — не робкое цоканье, а хищный, уверенный шаг. Каменные стены, привыкшие к шепоту послушных адептов, теперь слушали наш звонкий смех.

Когда мы миновали арку главных ворот, ночной воздух ворвался в легкие, принося запах озона и цветущей магнолии. Я расправила плечи, наслаждаясь тем, как холодный ветер лижет открытую спину.

— Значит, в «Пьяный Пегас»? — Мира подхватила меня под локоть. — Там сегодня состязание боевых магов на выносливость. Будет шумно.

— Именно то, что нужно, — я поправила сумку на плече, и металлическая цепочка звякнула о браслет на запястье. — Хочу, чтобы завтра утром ректор Эсмен, разбирая свою корреспонденцию, услышал, как его идеальная помощница танцевала на столе в окружении лучших парней курса.

Таверна встретила нас ударом жара, музыки и гомона. Тяжелая дубовая дверь поддалась с протяжным скрипом, и мы с головой погрузились в атмосферу абсолютного хаоса. В воздухе летали магические искры — кто-то из старшекурсников упражнялся в иллюзиях, пуская над головами танцующих маленьких огненных драконов.

Я протиснулась к барной стойке. Ладонь легла на отполированное дерево, сохранившее липкие следы от кружек.

— Два «Дыхания Грифона»! — крикнула я бармену, перекрывая гул барабанов и лютни.

Здоровяк с обожженной щекой понимающе кивнул. Он схватил два тяжелых бокала, которые тут же наполнились ярко-оранжевой жидкостью. Сверху эффектно полыхнуло синее пламя. Стекло обожгло пальцы. Подняв бокал, я посмотрела сквозь огонь на Миру.

— За лед, который скоро превратится в лужу! — провозгласила я и сделала большой глоток.

Напиток обжег горло, расцветая в желудке настоящим пожаром. Я почувствовала, как остатки обиды окончательно сгорают, уступая место безумному, искрящемуся веселью. Музыка сменилась на быструю, ритмичную дробь. Я со стуком опустила пустой бокал на стойку.

— Идем! — схватив Миру за руку, я потянула её в самый центр толпы.

Мои движения были резкими, порывистыми. Я вскинула руки, чувствуя, как шелк скользит по телу, закрыла глаза и отдалась ритму. В этот момент мне было плевать на реестры, на холодный взгляд ректора и на то, что «студентки его не интересуют».

Грохот музыки достиг апогея, превращаясь в плотную вибрацию, прошивающую насквозь — от кончиков пальцев до самого позвоночника. Я закинула голову назад, позволяя влажным от пота прядям липнуть к шее. Вокруг мелькали лица и тени, смыкались и размыкались круги танцующих. Кто-то выкрикивал моё имя, кто-то пытался приобнять за талию, но я ускользала, как ртуть.