Решающая игра

Как назло, я одета непрезентабельно, и встреча с Валенсией лицом к лицу обрушит мою самооценку. Она же фотомодель. Выяснила это случайно у Ронды.

Ну ладно, неслучайно.

По пути один парень пытается угостить коктейлем из своего стакана, а другой, проходя мимо, щипает за задницу, и тут же с размаху получает по шее. Хотела дать ему пощечину, но промахнулась и вызвала смех, а не боль.

— Ух, какая горячая! — отзывается он, потирая ушибленное место. Надо же, ничуть не обиделся на мою «приветливость». — Как тебя зовут?

— С содроганием, — огрызаюсь я, поправляя лямку спортивной сумки на плече, и ускоряю шаг к бассейну в надежде поймать там Ронду.

Но возле ближайшей колонны встречаюсь взглядом с виновником торжества – Хьюго. Не думаю, что парень узнал во мне ту хулиганку на скутере, но он смотрит прямо в глаза с заинтересованной улыбкой. За его ладонь держится та блондинка, что сидела рядом в кабриолете, но она увлечена разговором с подружками.

Деваться некуда. Хозяин апартаментов должен знать, где Доминик, а у меня нет ни времени, ни желания задерживаться в этом притоне для избалованных и озабоченных студентов. Я, конечно, тоже не святая, но, черт… Почему бы не поиграть в «Дженгу» или не попеть караоке, на худой конец?

Подхожу ближе, но не успеваю и рта раскрыть, как мажор заговаривает первым:

— Он тебя ждет.

— Правда? Где? — я немного выдыхаю с облегчением. Скорее всего, Ронда нашла Рэйвена и предупредила о моем приезде.

Хьюго отпивает темный напиток из низкого бокала и, доброжелательно хохотнув, указывает рукой за мою спину:

— Иди до конца коридора. Дверь справа.

— Спасибо. И с днем рождения, — поздравляю я именинника, натянув на сердитое лицо вежливую улыбку.

В воспитанном обществе не принято заявляться на чужой праздник без приглашения и раздавать гостям оплеухи. Но я не очень воспитанная, а уж их общество тем более таковым не назовешь.

Добираюсь до нужной двери и не мешкая врываюсь внутрь. Один шаг – и я замираю в проходе. Возле большой кровати боком ко мне стоит брюнетка в одном белье и выворачивает рукава платья. Лицо знакомое. Кажется, я видела ее в универе. Может, это и есть Валенсия?

Пройдясь по мне ленивым взглядом, она надевает черное блестящее платье с глубоким декольте и бросает с насмешкой:

— Ты из обслуги? Проходи, не стесняйся, Доминик в душе. Как раз успеешь прибрать здесь все.

От недоумения забываю, что собиралась извиниться за свое ошибочное вторжение и вернуться в коридор. По-видимому, я все-таки вошла в ту дверь.

— Наверное, ты Валенсия? — предполагаю я с укором.

Так и думала, что она – надменная грымза. Даже если бы я была из обслуживающего персонала, это не дает ей права возносить себя над другими.

Брюнетка вскидывает на меня недоуменный взгляд и, присев на край кровати с тщеславной улыбкой, натягивает туфли на высоких шпильках. Встает, поправляет кончиком пальца контур накрашенных губ и, подцепив с пола маленькую сумку, направляется к выходу. Поравнявшись со мной, она наклоняется к моему уху, обдувая меня приторным ароматом духов, и издевательски шепчет:

— Если увидишь Валенсию, передай, что ей повезло. У Доминика отличный член.

Девушка выходит в коридор и закрывает за собой дверь, оставляя меня в растрепанных чувствах и с горящими от унижения щеками. Это была не Валенсия.

Во мне моментально зарождается гигантский смерч из удивления, облегчения, недоумения, стыда и злости... На говнюка Хьюго – за подставу, на Доминика – за измену своей девушке, на себя – за то, что на долю секунды обрадовалась этому факту. Получается, там нет любви, и мой поступок на пляже можно не считать мерзким? Никудышное прикрытие для моей потерянной совести.

Ее я, видимо, затоптала в песке Барселонеты, иначе как еще объяснить то, что в воспаленном сознании уже с минуту крутится фраза «отличный член».

В тишине теперь отчетливо слышен шум воды из ванной, и во мне вдруг вскипает жажда хоть чуточку подпортить вечер Доминику. Мне же он его испортил, поэтому подожду его тут. Найти бы место, к которому не опасно прикасаться.

Доминик

Перед матчами я не употребляю алкоголь, но от дозы эндорфинов отказываться не собираюсь. Так вышло, что сегодняшним вечером их источником стал секс с симпатичной брюнеткой. Донна – подруга девчонки Хьюго, и мы не раз пересекались на общих тусовках, но обычно дальше флирта не заходили.

А сегодня она осмелела вкрай. Даже я удивился. Стоило мне зайти в комнату друга, чтобы перезвонить тренеру Жарди, как Донна зашла следом. Я и произнести ничего не успел, а она уже опустилась передо мной на колени и расстегнула ширинку. Идеально: никакой болтовни, никаких уговоров. Сразу к делу.

Прощания – моя нелюбимая часть, и я рассчитывал, что к моему выходу из душа Донна уже исчезнет. Мы оба знаем, что второго раза не будет, но ради приличия должны обменяться парой шаблонных фраз в духе: «спасибо», «ты классная», «ты тоже классный», «увидимся».

Однако жизнь преподносит сюрпризы. Недовольная Каталина, восседающая на прикроватной тумбочке, в первую секунду кажется глюком. А во вторую – меня накрывает необъяснимый гнев. Что она тут забыла? Имею в виду не эту комнату, а квартиру в целом. Ей здесь не место.

Окидываю беглым взглядом спальню, а то, может, труп Донны валяется где-то в углу.

— Я ее выгнала, — подает голос Китти, прочитав мои мысли, — и сказала, что у тебя трихомониаз.

— Трихо… что?

— Венерическая болезнь такая.

Ну, по крайней мере, вопрос прощания с Донной отпал. Великодушно улыбаюсь, вызывая недоумение во взгляде Кэти. Какой реакции она от меня ожидала? Эта злюка каждым поступком доказывает свое неравнодушие ко мне. Так еще и врет без зазрения совести.

— А ты здесь зачем? Лечить пришла? — подхватываю я.

— Узнала, что мой лучший друг веселится без меня, и решила присоединиться.

В спальне нет никого, кроме нас двоих, и этот бред про лучшего друга звучит как издевка.

Молча направляюсь к своим шмоткам. На мне нет ничего, кроме полотенца на бедрах. К тому же пора домой. Друга поздравил, потрахался – больше тут нечем заняться. В этот момент до меня доходит, что Каталина заявилась по просьбе Жарди. Я ему так и не перезвонил. Только какого черта она тянет? Решила мозг мне поковырять? Проучить? Я тоже в долгу не останусь.

— Думал, ты скромнее, а ты, оказывается, не против групповушек? — поддеваю я, отвечая на ее предыдущее вранье про желание «присоединиться».

Каталина делает возмущенный вдох.

— Да ты… ты... — Вскочив на ноги, она поднимает маленькую подушку с пола и швыряет в меня.

Уворачиваюсь от нее со смехом.

— Зря ты ее трогала, она лежала на полу не просто так.

Китти нахмуривает бровки и ненадолго задумывается, а когда до нее доходит, брезгливо отряхивает ладони.

— Меня сейчас стошнит, Доминик. Я здесь по твоей вине, а ты еще и насмехаешься надо мной?

Расплываюсь в злорадной улыбке. Китти сдалась быстрее, чем я ожидал. Не хватило ей терпения продолжать свое представление.

— Я тебя не звал. В чем моя вина?

— Ты забыл холтер в «Гринаде»! Жарди буквально приказал из-под земли тебя достать.

— Напрасно старалась. У меня дома есть свой прибор.

Каталина в растерянности застывает, а я сбрасываю с себя полотенце, представая перед ней во всей красе. Беру боксеры с кровати, наслаждаясь ее вспыхнувшим лицом и ртом, принявшим овальную форму.

— Ч-что ты делаешь? — восклицает она, быстро вернув взгляд от моего паха к глазам.

— Одеваюсь.

— Почему при мне? Ты с ума сошел?

— Мы же друзья, Китти, — напоминаю я с ухмылкой. — В чем проблема? Ты стесняешься снимать трусики перед подружками?

— Не прикидывайся дураком!

— Всего лишь играю по твоим правилам. — Небрежно пожав плечами, натягиваю футболку, хлопаю по карманам джинсов, убеждаясь, что ничего не забыл, и иду к Каталине.

Она злится, сжав кулаки, но тем не менее так и не отвернулась, пока я одевался. Судя по напряженной позе, мне удалось ее шокировать. Китти будто приросла к полу, дыша остатками кислорода. Встаю напротив, испытывая какое-то садистское удовольствие от ее реакции на меня. Кэти не шевелится, смотрит снизу вверх глазами испуганного оленя и ждет. Волосы уложены в привычный беспорядок, словно она вечно тормошит их пальцами, но мне так нравится. От нее веет свободой.

Мой взгляд скользит к ключице, обнаженной из-за съехавшего рукава, и застывает на шее в месте, где неспокойно бьется пульс. Каталина думает, что боится меня. Но на самом деле она боится себя рядом со мной.

Я начинаю чувствовать то же самое.

Наши глаза встречаются. Несмотря на не очень приятное общение, мы оба понимаем, что обманываем друг друга. Я хватаюсь за край воротника ее футболки и дергаю вверх, прикрывая голое плечо.

— Поехали. Мне рано вставать.

Глава 8 Избранная

Каталина

— Кэти, смотри, что я сделал! — взбудораженный Мануэль перехватывает меня на лестнице и тянет за ладонь в столовую.

С интересом осматриваю помещение, пытаясь найти в нем изменения, но не нахожу. А, кажется, маминой любимой вазы не досчитываюсь.

— Ты разбил мамину вазу? А радуешься, потому что сейчас предложишь мне взять вину на себя?

Братишка смешно цокает языком, округляя глаза, искрящиеся гордостью, и деловито показывает наверх.

— Ну ничего себе! — восклицаю я при виде бумажных истребителей, подвешенных к потолочному вентилятору над обеденным столом – вещице, дополняющей ретро-стиль этой зоны.

Мэнни щелкает настенным переключателем, и самодельная карусель приходит в движение, напоминая мобиль для детских кроваток. Из-за тонюсенькой лески создается иллюзия, будто самолетики летят сами по себе, особенно когда вентилятор раскручивается, поднимая их ввысь. Мануэль в будущем мечтает стать летчиком, а в настоящем увлекается конструкторами, фантазируя о том, как покоряет авиацию. Я с обожанием стискиваю брата со спины и наклоняюсь для звонкого поцелуя в пухленькую розовую щечку.

— Сам придумал?

— Ага. Круто?

— Не то слово! Как ты добрался дотуда?

— Эмма залезла на стол и привязала, а я стоял на шухере, — шепчет Мэнни.

Внезапно раздается щелчок, и вентилятор начинает замедляться. Истребители плавно идут на снижение, пока не останавливаются в нижней точке, колыхаясь по инерции. Не успев сообразить, что произошло, мы оба поворачиваемся на гневный голос отца:

— Насмотрелись? А теперь живо снимайте этот мусор.

Папа, вернувшийся с работы, стоит в дверном проеме, дергано расстегивая манжеты. Обычно стильно уложенные волосы сейчас взъерошены, а глаза ядовито сощурены. Он заметно взбешен, но это повод срываться на нас?

Мама сейчас в Марбелье на плановой реабилитации, вот папаша и бесится, что вынужден отказаться от регулярных вылазок к своей «куропатке» под предлогом командировок. То, что у него не одноразовая интрижка, я поняла после услышанного на днях телефонного разговора. Меня едва не стошнило желчью от его комплиментов и ласковых слов. Все бы ничего, но за полчаса до этого он признавался в любви маме.

— Пап… — Глаза Мануэля наполняются слезами, а мне до чертиков не хватает маминой вазы, чтобы запустить ее в родителя и привести в чувство.

— Чем тебе помешали самолеты? — вступаюсь я, смело выходя вперед.

— А ты куда так вырядилась на ночь глядя? Еще ценник на себя повесь! — отец неприязненно осматривает мой наряд, состоящий из черных колготок в мелкую сетку, кожаных облегающих шортов, короткого топа, открывающего пупок, и накинутой поверх тонкой белой рубашки.

Превосходный прикид для байкерской тусовки, позволяющий слиться с толпой. Это еще очень неброско.

— И какую цену ты дал бы мне?

— Да как ты смеешь! — отец звереет, покрываясь багровыми пятнами от ярости, и делает шаг вперед. — Бери пример с Эммы! Она учится, думает о будущем, одевается по-человечески, а ты...

Он трясет правой рукой в воздухе, будто вот-вот ударит, но я не тушуюсь, осознанно нарываясь на скандал. Что поделать, если это единственный способ говорить с ним на одном языке? В последнее время папа стал нервным, и я догадываюсь почему: мы ему мешаем наслаждаться жизнью. И чего хочу я? Верно. Помешать еще сильнее.

Мануэль, макушка которого с трудом достает мне до плеча, встает передо мной и просит, по-мужски сдерживая слезы:

— Не трогай ее! Она не виновата! Я уберу самолеты! Уберу!

Обхватываю плечики брата, чтобы в любой момент увернуть его от отцовской лапищи. Кто знает, что тому взбредет в голову. Моя реакция, должно быть, сбивает отца с толку. Его морозный взгляд задерживается на моих напряженных пальцах, затем скользит к лицу Мэнни и снова останавливается на мне. Едва заметно дернувшись назад, папа выпрямляется и, пряча руки в карманы, проговаривает стальным тоном:

— Мануэль, иди к себе и садись за уроки. Это куда полезнее твоих бумажных игрушек.

— Я сделал уроки, — пыхтит брат, раздувая ноздри от негодования.

— Значит, плохо делаешь, раз получаешь невысокие отметки!

— Интересно, а как учился ты? — вклиниваюсь я в этот «задушевный» разговор.

Губы отца сжимаются в злую линию. Ух, как же на него влияет неподчинение! Его слабое место – утрата власти. Он замирает, о чем-то размышляя, но вместо ответа вдруг разворачивается и широким шагом устремляется к прихожей. Умение возвращать себе контроль в мгновение ока заслуживает оваций. Не все могут вовремя заткнуться. Например, я.

Мы с Мэнни переглядываемся, раздумывая, конец ли это. Через некоторое время до нас доносится какой-то шорох, затем звон ключей и, наконец, лязг закрывающихся задвижек. Шаги отца вновь чеканят по паркету, становясь громче. К его появлению в столовой я уже догадываюсь, что дом заперт изнутри, но кольцо с ключом от моего скутера, надетое на его палец, вызывает крайнее недоумение.

— Ты тоже остаешься дома, — говорит он приказным тоном, убирая ключ в карман. — Брелок побудет у меня. Покатаешься на автобусе, пока не образумишься.

— Ты серьезно? — фыркаю я в неверии. — Мне девятнадцать, и я сама могу решать такие вещи!

— А ведешь себя как малолетняя идиотка. Не хочу потом читать некролог о тебе в сводках новостей. Лучше с братом позанимайся.

— Не понимаю, какая муха тебя укусила? Одевалась неприметно – плохо, одеваюсь ярко – тоже плохо. Бесил мой живот, так вот… — хлопаю себя по нему для убедительности. — Нет его! Сколько можно придираться?

— Это называется воспитанием. Поймешь, когда будут свои дети. Вернее, не когда, а если. С твоим-то отношением к жизни, — он кривит рот с очевидным намеком на то, как я оступилась когда-то.

Поняв, что дальнейший разговор заведет в тупик и усугубит положение Мануэля, делаю вид, что сдалась. Подумаешь, запер дверь! Через окно вылезу.

Не говоря ни слова, беру брата за руку и направляюсь к лестнице.

— На случай, если вздумаешь воспользоваться окном: на каждом установлена сигнализация. И я ее активировал, — злорадствует отец вдогонку.

Я ускоряю шаг, но внутри кипит возмущение. Причем не могу сказать, чем больше: тем, что он хорошо меня знает, или тем, что с этого дня у нас есть сигнализация на окнах. С чего вдруг?

***

— А почему ты дома? Вечеринку отменили? — В спальню Мануэля заходит Эмма в махровом халате, задевая высоким тюрбаном из полотенца растяжку с рисунками.

— Ты пропустила все веселье, пока принимала ванну в обнимку с методичкой по сердечно-легочной реанимации, — буркаю я, лежа на кровати с плюшевым самолетом под головой вместо подушки.

Мэнни корпит за столом над биографией Мигеля де Сервантеса, произведения которого они будут изучать на испанской литературе через две недели. С таким отцом братишка закончит школу экстерном.

Озадаченная сестра садится рядом, и я пересказываю ей нашу воспитательную беседу. Она внимательно слушает, а затем подходит к окну, чтобы убедиться в моих словах.

— Я уже проверяла. Там тонкие проводки по всей раме, а на стекле в углу датчик с красным индикатором. В нашей комнате такой же. Окна теперь открываются только на проветривание, — комментирую я ее тщательный осмотр.

— Странно. Зачем? У нас высокий забор вокруг дома, да и замки надежные.

Сажусь и пожимаю плечами, запуская пальцы в волосы.

— Паранойя? Он стал шизиком, так что неудивительно.

— А ты сильно хочешь на свою тусовку?

— В «Турбо» сегодня отмечают пять лет со дня основания. Конечно, хочу. Но что это изменит?

Эм глубокомысленно закусывает указательный палец, затем упирается ладонями в стол и шепчет Мэнни:

— Если зайдет папа, скажи, что мы с Кэти делаем друг другу педикюр.

Он кивает, даже не уточняя, что такое педикюр, ну а я уточняю:

— Почему педикюр?

— Потому что у тебя не бывает маникюра, — улыбается она ласково, а я прикрываю веки от недовольства.

Оцениваю свои короткие ногти с не очень ровными белыми краями и вспоминаю, что уже месяца три собираюсь купить пилку взамен потерянной. Эмма права, но лучшая защита – сделать вид, что так и было задумано. Мой личный тренд. Кто-то же становится законодателем моды? Может, я и буду тем самым законодателем? Удобно: не мешает держаться за грипсы12[12], экономится уйма времени и денег.

А еще я не вовремя вспоминаю о Мягколапке и, как следствие, о Доминике. Этого парня стало слишком много в моей жизни и моих мыслях. Я не видела его Валенсию, но готова поклясться своими десятью огрызками: у нее совершенные ноготочки.

— У моих ногтевых пластин аллергия на лак и непереносимость длины, — оправдываюсь я перед Эммой, издевательски перебирая пальцами в воздухе.

— С таким букетом непереносимостей, как у тебя, люди не живут.

— Я избранная.

Тихонько хихикнув, сестра подзывает меня:

— Идем за мной, избранная. Я тебе кое-что покажу. Только ни звука.

Заинтригованная ее авантюристским выражением лица, пихаю телефон в карман и без лишних вопросов следую за ней. Все равно в заточении делать нечего, а к завтрашнему семинару я подготовилась еще вчера.

Мы с Эммой пересекаем темный коридор, освещенный тусклыми бра, и, крадучись, спускаемся по лестнице, после на носочках проходим мимо кабинета отца, не задерживаясь ни на секунду. Тонкая полоска света из-под массивной дубовой двери и приглушенный голос ведущей новостей подсказывают, что он внутри, поэтому мы сворачиваем направо в сторону гостиной. Паркет поскрипывает под нашими шагами, и в вечерней тишине эти звуки кажутся предательски громкими. Мы не делаем ничего предосудительного, но по телу пробегает волнительная дрожь от мысли о том, как за спиной внезапно загремит рассерженный голос папы, заставшего нас на месте преступления. Биение сердца ускоряется, запуская выброс адреналина. Что затеяла сестра? Тайные приключения – совсем не про нее.

Проходя мимо прихожей, она шепчет:

— Возьми уличную обувь.

Я недоуменно развожу руками, но она делает торопливые движения кистями, вынуждая подчиниться. Хватаю новенькие кожаные «мартинсы», в которых собиралась на тусовку, и мы продолжаем путь, пока не останавливаемся у невысокого комода, где мама хранит всякие удобрения. Комната большая и светлая днем, но даже с не включенной люстрой сюда проникает свет через огромные окна, вдоль которых расставлены кашпо и контейнеры с редкими растениями. Мама увлекается разведением экзотики и продает ее через свою группу в соцсети.

В носу свербит от высокой концентрации пыльцы, витающей в воздухе. Что интересного Эм мне покажет в оранжерее? Она загадочно водит пальцами по лакированной поверхности комода. Стену над ним украшает наша единственная семейная фотография, где собраны все пятеро. Не люблю этот снимок – я на нем безобразна. Отвожу взгляд к сестре и спрашиваю одними губами: «Что дальше?»

— Помнишь, когда мне было пять, я лежала в больнице со сломанной ногой? — произносит систер полушепотом, и я подтверждаю кивком.

Мне было три года, но образ ноги в гипсе, подвешенной на ремне, клеймом отпечатался в памяти. Я решила, что Эмма навсегда останется калекой, и мы не сможем играть в догонялки. Горе у меня было масштабное.

— По официальной версии я неудачно упала с дерева в саду, а на самом деле провалилась сюда. — Эмма хватается за декоративный штырь в углу комода и, поднатужившись, тянет его на себя.

Конструкция со скрежетом поддается и отделяется от стены. В полнейшем недоумении я делаю шаг назад, чтобы не удариться об открывающийся тяжелый корпус. Позади него обнаруживается черная зияющая дыра. Увидев мою ошарашенность, сестра торопливо объясняет:

— По словам мамы, это эвакуационный лаз, построенный во времена революции на случай нападения или поджогов. Ты вряд ли помнишь, но раньше здесь была небольшая дверь. Я открыла ее из любопытства, ну а дальше ты знаешь. Я тогда ужасно перепугалась, и родители строго-настрого запретили мне говорить об этом люке. Они боялись, что ты полезешь туда тоже.

Раздосадованно щипаю Эмму за нос:

— Предательница!

Она потирает покрасневший кончик и спрашивает с откровенным недоверием:

— Хочешь сказать, ты не сунулась бы сюда?

— Конечно, я бы это сделала! Но это не отменяет того факта, что ты до сих пор молчала!

Эх, сколько возможностей упущено! Вздыхаю с сожалением, что мне не поведали об этом потайном ходе. Фантазия о том, как все ложатся спать, а я убегаю тайком... Стоп. А куда бы я убегала? До некоторых пор я была вполне примерной девочкой, а потом выросла и могла уходить без спроса.

Кроме сегодняшнего вечера.

Кому скажешь, что в девятнадцать лет отец запер меня, – не поверят.

— Все равно родители потом поставили здесь комод, и я долгое время считала, что туннель замурован, — продолжает сестра тихим голосом.

Я бесстрашно заглядываю в дыру и вижу лишь верхний конец поржавевшей лестницы, приделанной к каменной кладке. В ноздри ударяет сырой затхлый запах, и я кое-как сдерживаю чих. Включаю фонарик на телефоне и свечу вниз, чтобы проверить глубину. Метра полтора. Зато по ширине без проблем влезет пара-тройка человек.

— Куда он ведет, интересно? — любопытничаю я в пустоту.

— В наш гараж. Родители, видимо, оставили этот выход на экстренные случаи вроде пожара.

Услышанное заставляет выпрямиться и вытаращиться на сестру:

— А ты откуда знаешь про выход, если упала и сломала ногу на входе?

Эмма горделиво расправляет плечи и расплывается в довольной улыбке:

— Я готовилась к первой сессии, и папа не пускал на свидание с Маркусом. Решила попытать удачу.

— Да ты… Оторва! — шиплю я в восхищении, будто она поделилась тем, что стала нобелевским лауреатом, а не созналась в самом страшном своем проступке. Одобрительно похлопав Эм по плечу, заключаю: — Горжусь тобой.

Это чистая правда. Эмма обладает мягким, покладистым характером – словом, мечта родителей-диктаторов (в нашем случае – отца-диктатора). То, что она осмелилась на побег, заслуживает рукоплесканий.

— Как ты доберешься? С Крисом? Или на такси?

Раздумываю, посвящать сестричку в свои сердечные дела или нет. Если расскажу о нашей ссоре, это еще больше настроит ее против него. А если признаюсь, что мой парень понятия не имеет даже о половине моей байкерской жизни, она окончательно поставит на нас крест. Кристиан считает, что я бываю там редко и уж точно не разъезжаю на чужих мотоциклах, участвуя в заездах.

— На такси. Мы с Крисом в контрах, — докладываю я частичную правду, ибо слишком люблю и уважаю Эмму, чтобы врать ей.

Узнать мнение сестры не удается, так как издалека доносится покашливание отца. Мы обе испуганно вздрагиваем. Эм обхватывает мои плечи и, строго глядя в глаза, инструктирует:

— Если не передумала, быстро обувайся и иди. Напиши мне, когда выберешься наружу. Постарайся не наследить на обратном пути.

Уверенно киваю и с улыбкой, вдохновленной предстоящим приключением, втискиваю ноги в ботинки.