Троянская мозаика

– Щель скоро будет с палец толщиной – вздыхает Фроний, поглаживает бороду и потихонечку ворчит – Я говорил еще тогда. Доски требуют тщательной просушки. Нет, спешат все – давай, давай. Куда торопятся? Лишь только прибавляют мне забот. Теперь смоли вот.

Вообще-то говоря, это сделать нужно было еще дней пять назад, но только две руки у Фрония. Так сильно напрягаться он не может. К тому же это дело кропотливое, не терпит суеты. Пока он осматривает фронт работ, вместе с сынишкой разбирает такелаж и про себя ругается тихонько на все про все – щели здоровенные, обшивка совсем сгнила, жарища, мухи и болит спина, к нему спешит царь острова Итака и вид у Одиссея весьма встревоженный.

– Ко мне должны приехать люди, Фроний. – сходу заявляет Одиссей, приветственно жмет руку своего работника и продолжает – Ты целый день как раз торчишь в порту. Ты первый их увидишь.

Фроний вскакивает. Куда девалась лень и все заботы вместе с болячками, что мучали его. Фроний подобострастно отвечает:

– Конечно. Я вижу каждое судно, что, входит в нашу бухту.

Ему так интересно, кто должен приехать, но Одиссей и сам не знает, кто именно приедет агитировать его. Потому он игнорирует немой вопрос, что ясно виден в глазах работника.

– Вот и прекрасно. – отвечает царь Итаки – Предупреди меня, как только чужаки появятся в порту.

Фроний готов быть полезным своему царю в любое время.

– Я сразу Ноемона к вам отправлю. Он парень шустрый.

Ноемон – десятилетний мальчик, что любит помогать отцу в его нелегком деле.

– Отлично. Смотри не пропусти. Это очень важно. Я на тебя надеюсь, Фроний.

– Мы вас не подведем, царь Одиссей

Одиссей проводит рукой по волосам ребенка и смотрит в бесхитростное юное лицо.

– Я быстро бегаю. Я сразу сообщу. – подтверждает мальчик слова отца.

– Не сомневаюсь – улыбается Улисс и ловит себя на мысли, что очень хочет и своего сына увидеть в таком же точно возрасте.

Еще раз царь Итаки сам себе дает слово остаться дома и ни при каких обстоятельствах его не покидать. Он приложит все усилия для этого. Пусть приезжает кто угодно агитировать его. Он обведет их вокруг пальца.

Глава 5.

1. Что тут, у Одиссея, происходит?

– Куда он указал? Уж полчаса идем, а все без толку. – начал раздражаться Менелай.

Они остановились, огляделись. Бесконечные холмы куда ни посмотри. Сады сплошь укрывают зеленью округу. Все утопает в зарослях и никаких домов.

К их счастью, на тропинке показалась девочка. Девчушка лет восьми. В хороших кожаных сандалиях, вполне приличная на ней туника – похоже, тонкий шелк нежной голубой расцветки, на шее бусы из маленьких ракушек, в темных волосах красивый ободок. В руках она держала прутик, которым погоняла козочку. Та шла почти что вровень со своей хозяйкой.

– Эй, девочка, постой. Ты, видно, из дворца?

Она остановилась.

– Нет. Я с фермы. – и пояснила – Я – дочка Евмея. Свинопаса.

Заметив полное непонимание в глазах взрослых дяденек, девочка продолжила:

– Ферма здесь в двух шагах. – для верности она указала бестолковым путникам рукой туда, где находилась свиная ферма.

– Ты – дочка свинопаса? – удивился Агамемнон.

– Да – бесхитростно ответила она.

– Ничего себе. – не смог сдержаться Менелай. Еще бы – дочь свинопаса разодета как принцесса. – Что здесь, у Одиссея, происходит?

Один лишь Паламед смог справится с собой:

– Скажи, где дом вашего царя? Как нам туда пройти?

– Вам вон туда – махнула девочка рукой – За виноградником. Там трехэтажный дом под красной крышей.

И девочка преспокойно пошла своей дорогой. С ней рядом семенила козочка.

– Не хило они тут живут – Менелая аж передернуло. В его Спарте народ носит в лучшем случае домотканое платье, и не снимает, пока оно не превращается практически в тряпье – почти что в рубище. Интересно, как у Одиссея это получается?

Впрочем, Менелай не стал озвучивать все свои мысли, тем более, что Агамемнон и сам, похоже, неприятно поражен. В его владениях народ живет несладко.

У Паламеда в Навплии похожая картина. Сплошная нищета. Паламед лишь присвистнул, вспомнил заодно корабельных дел мастера Итаки. Он сразу нарисовался перед ним – по пояс обнаженный, но при этом с массивной золотой цепью на шее. Похоже, что недаром этот работяга указал гостям неверный путь. Видно смекнул – хорошего не жди. Кабы чего не вышло от непонятных визитеров. Паламеду совершенно ясно – на Итаке берегут и уважают своего царя. И, согласитесь, есть за что – у Одиссея народ живет в достатке. Интересно, как это выходит у него? Паламед подумал – умеет хитроумный Одиссей устроить дело так, что все довольны. И цари, и корабельщики, и даже свинопасы. Не зря его прозвали хитроумным, совсем не зря – так думал Паламед, пока вся их компания преодолевала бесконечный виноградник. Наконец, показалась красная крыша трехэтажного особняка.

2. Театр одного актера

– Идут. Царь Одиссей, они идут.

Ноемон буквально влетел на лужайку. Мальчишка раскраснелся, запыхался, однако был доволен – отец ему доверил такое поручение. Он выполнил всё в точности.

Одиссей мгновенно подскочил:

– Пенелопа, приготовься. Делай, как мы договорились.

Сам бросился к упряжке на краю поляны. Осел и вол никак не ожидали, что надобно вдвоем тащить тяжелый плуг. Но – деваться некуда. Одиссей напялил замусоленную шапку, прихватил коробку с солью, и взялся за орудие труда. Борозда пошла криво, бедняга ослик еле держался на ногах, здоровенный вол едва не сносил своего напарника, но дело вроде, шло.

Подскочила и Пенелопа – с той самой лавочки, где так они любили отдыхать в тени деревьев. Евриклея сразу приняла ребенка из рук хозяйки. Пенелопа напряглась, во все глаза смотрела на дорожку к дому, а ее сердечко отчаянно прыгало в груди.

В ожидании прошло, наверное, минут двадцать. Пенелопе они показались бесконечными. Как будто время остановилось прямо возле дома царя Итаки. Все тихо. Только Одиссей продолжал методично уничтожать лужайку.

Наконец вдалеке наметилось движение. Пенелопа громко заголосила, направилась к упряжке:

– Что ты делаешь? Остановись, мой бедный муж. Что на тебя нашло? Прошу тебя…

Именно такие вопли услышали три путника. Они переглянулись, прибавили шагу, и через пару минут вышли на лужайку перед царским домом. К ним уже бежала расстроенная женщина, заламывала руки, кричала что есть мочи:

– Смотрите, люди добрые. Мой муж сошел с ума. О, горе мне. Что делать, я не знаю. – металась Пенелопа меж гостей.

Те замерли. Действительно, картина, что предстала перед ними, была нелепа и смешна одновременно. Огромный вол тащил осла и плуг, за ними шел Одиссей в какой-то драной шапке и важно разбрасывал соль по свежей борозде.

– Он сеет соль – рыдала Пенелопа. – Что делать, я не знаю. Помогите.

– Вот это да. – чесал затылок Менелай.– Что это с ним? Неужто помешался?

Менелай никак не ожидал застать старинного приятеля утратившим рассудок.

– Он обезумел – стенала Пенелопа. – Как мне быть? О, горе…

Менелай соображал довольно медленно. Какая неприятность. Как жаль, что Одиссей свихнулся так некстати. Но, что поделаешь? Одни лишь боги способны отнять разум. Но как не вовремя такое приключилось. Менелай смотрел во все глаза на друга и понимал – Улисс не сознает, что вытворяет. Какие тут походы на войну? Как жаль…

Агамемнон удивлен не меньше брата. И раздосадован. Царь Итаки оказался недееспособен. Совсем не отдает себе отчета, что делает. Дебильный вид, такие же поступки. Становилось совершенно ясно – Улисс сошел с ума.

Агамемнон качает головой, раздраженно кривит губы и морщит лоб. Он не ожидал такого поворота. Теперь на Одиссея надежды никакой. Досадно. Напрасно только прокатились на Итаку и потеряли время.

И только Паламед сообразил довольно быстро – перед ними спектакль и самый настоящий. Практически театр одного актера – но зато какого. Не даром Одиссея прозвали хитроумным. Вон что придумал. Но, ничего, меня не проведешь. В следующий момент Паламед метнулся к Евриклее, выхватил у нее из рук младенца. От неожиданности та завизжала, однако Паламед уже бежал к упряжке Одиссея. Он быстро положил перед животными ребенка – всего пара шагов и мальчик попадет прямиком под ноги грузного вола.

– Что ты делаешь, придурок? – прогремело над самым ухом.

Одиссей моментально оказался рядом и выхватил сына из-под копыт.

– Сволочь. Идиот – ругался царь Итаки – Совсем сдурел?

В пылу стремительных событий Одиссей не сразу узнал Паламеда. Во-первых – давно его не видел, во вторых – не ожидал увидеть именно его. Впрочем, Одиссей никого не горел желанием увидеть. Оно понятно – вестников несчастий никто не ждет.

– Похоже, ты в полном порядке, Одиссей. – рассмеялся Паламед в ответ.

– И правда – обрадовался Менелай – Ты здоров. Какое счастье.

– Тебе бы в цирке выступать. На ярмарке смешить людей – продолжал потешаться сын Навплия.

Улисс сверкнул глазами исподлобья на Паламеда и быстро отвел свой взгляд. И вовремя. В глазах царя Итаки отразилась такая ненависть к разоблачителю, что тот бы содрогнулся и пожалел о сделанном, о каждом своем слове, если бы, конечно, мог прочитать все мысли Одиссея. Те лихорадочно бежали, сменяя одна другую:

– Я их практически провел. И если бы не этот Паламед… Будь он не ладен. Раскусил меня. Теперь из-за него придется мыкаться по свету двадцать лет. Проклятый Паламед. Я это не забуду никогда. Но, может быть, еще есть шанс…

А рядом сокрушался Менелай:

– Мы к тебе с таким серьезным делом. А ты тут дурака валяешь. Актерствуешь. – упрекал тем временем царя Итаки спартанский царь.

– Правда, Одиссей – подошел Агамемнон. – Ты нужен нам.

– Зачем? – напрягся Одиссей

3. Выкручивание рук

Агамемнон с некоторым официозом пояснил. Заметно было, что к разговору он готовился и подбирал слова:

– Грядет война. Великая война. Я призываю все народы объединиться против Трои. Тебя сам, лично, прошу принять участие, царь Одиссей. В числе почетных военачальников. Что скажешь?

Царь Микен никак не ожидал услышать буквально следующее:

– Я не поеду. Не могу. И не просите. Не уговаривайте. Это бесполезно. Не тратьте время зря. – сыпал Одиссей коротенькими фразами.

Царь Микен опешил, смог только пробурчать:

– Как это…

Пауза зависла над лужайкой. Сначала Агамемнон покосился на Пенелопу с младенцем на руках, затем на Евриклею, что суетилась рядом, подхватил Одиссея под руку, повел в сторону от женщин. Ни к чему им слушать мужские разговоры.

– Ты понимаешь, друг мой… Мне неприятно об этом говорить, но прежде всего это наше семейное дело. Ты не чужой нам. Ты мне зять. Ты должен это знать. – доверительным тоном молвил Агамемнон.

Действительно, возразить тут нечего. Агамемнон абсолютно прав: жена Одиссея Пенелопа – двоюродная сестра Клитемнестры, жены царя Микен, и Елены, жены Менелая.

– Нашу Елену похитил какой-то проходимец. Троянец. Ты представляешь, если мы оставим все, как есть? Сделаем вид, что ничего не произошло? В следующий раз украдут мою жену, а может быть твою. Ты это понимаешь?

Трагичный тихий тон сменил пафос вступительных фраз. Казалось, вот-вот в глазах микенского владыки появится слеза.

Они отошли на самый край лужайки. За ними с понурым видом тащился Менелай. Он слышал слова брата:

– Никто теперь не может поручиться за безопасность наших женщин – с умным видом вставил Менелай.

Агамемнон рад такой поддержке, немедленно воспрянул духом и стал давить на самое святое:

– Ты, кстати, когда-то тоже искал руки Елены. Я знаю, вы давали клятву прийти на выручку ее избраннику. Момент настал, и Менелай в беде.

– Это была как раз твоя идея насчет клятвы. Не так ли, Одиссей? – снова вмешался Менелай.

Тот усмехнулся. Да, то была его идея, верно. В обмен на руку Пенелопы Одиссей дал Тиндарею такой совет.

– Это правда. – согласен царь Итаки – Но, Менелай, я клялся заодно со всеми, но при этом руки Елены точно не искал. То есть, поначалу было дело, но изменились обстоятельства.

– Какие обстоятельства? Что значит заодно со всеми? Как это – не искал ее руки? – обиженно бубнил спартанский царь – Как можно дать торжественную клятву, а потом сказать – я совсем не то имел ввиду?

А что тогда ты делал у Тиндарея?

– К тому моменту я точно знал, что Пенелопа выходит за меня

Увы, но десять лет спустя Елена не слишком занимает Одиссея. У него жена ничем не хуже признанной красавицы и царь Итаки любит именно ее. Елену Одиссей забыл давно.

– Но, тем не менее, ты клялся? – уточняет Агамемнон.

– Клялся – пусть неохотно, но признается Одиссей.

– Клятв не нарушают, мой друг. – с важным видом заявляет Агамемнон. – В нашем обществе так не принято.

Улиссу остается только усмехнуться:

– Едва ли та клятва предполагала, что за Елену придется умирать. Выручить по мелочи, дать денег, лодку одолжить, но чтобы воевать…

С таким утверждением, понятно, не согласен Менелай:

– Что ты такое говоришь? Да за мою Елену я умереть готов. – возмущается спартанский царь – Какая лодка?

Агамемнон, в свою очередь, поддерживает брата:

– Что скажут люди? Что Одиссей не выполняет клятвы? Взгляни на Паламеда. Он сразу согласился. Моментально. И глазом не моргнул. Не стал расспрашивать зачем да почему.

– Паламеду проще. – возразил Улисс – Он неженат.

И это правда. Об этом знают все. С детских лет младший сын Навплия занят алфавитом, звездным небом, рисует чуднЫе схемы на песке – он занят чем угодно, но никак не личной жизнью. Паламед погрузился с головой в учебу – о женщинах и думать позабыл. Теперь изобретательство – смысл жизни Паламеда.

– Навплией управляет его отец. – раздраженно продолжает Одиссей – У Паламеда нет никаких забот. А у меня – Итака вся на мне. Я день и ночь в трудах. Что вы хотите? Чтобы я все бросил? Поехал черт знает куда в погоне за чужой женой?

Но Агамемнон не собирается так просто отступать:

– Зачем же все бросать? Таких жертв никто не требует. Ты думаешь у одного тебя дел полно? Я сам в Микенах словно раб – как проклятый тружусь.

И вновь Агамемнон понижает голос, смягчает тон:

– Мы быстро обернемся. Навалимся на эту Трою всем народом, разберемся с паршивым ловеласом и сразу по домам.

– Именно поэтому ты очень нужен нам. – поддакивает Менелай – Твоя смекалка, твоя хитрость, умение найти оригинальное решение позволят быстро выиграть войну. С тобой мало кто сравнится в этом деле.

Менелай, конечно, грубо льстит, но, в общем, это верно. Совсем не зря прозвали Одиссея хитроумным. Совсем не зря.

– Ты, как всегда, преувеличиваешь – принимает похвалу в свой адрес Одиссей, но так просто купить его не выйдет. Он потому и хитроумный.

– У вас уже имеется один сообразительный боец. Я бы сказал – чересчур сообразительный. – указывает Одиссей на Паламеда. И в голосе его звучит упрек – Я-то вам зачем?

Однако перевести стрелку на другого, увы, не получилось.

– Менелай прав. – немедленно реагирует Паламед – Скорее, я – ученый, я – изобретатель. А это совсем другое дело. Переиграть, обмануть противника – здесь, Одиссей, первенство точно за тобой. Я это признаю. Мы без тебя не справимся.

Эти слова взбесили Одиссея. Что Паламед все время лезет? Кто его спрашивал? Какого черта? Если бы не этот паршивый изобретатель, никто бы не разоблачил царя Итаки. Далась ему эта война. Сидел бы дома. Нет, приперся, сволочь, на Итаку. Он налетел как коршун на всех своих гостей:

– Легко тебе судить. Кто ждет тебя дома, Паламед? Одна лишь мать и все? Менелай, сколько у тебя детей? Понимаю, понимаю – у тебя хотя бы есть причина – жену украли. А твоему сыну сколько лет, царь Агамемнон? Что молчите? Вот что я вам скажу. Мой сын только что родился. Я столько ждал, и вот, когда он наконец-то появился, вы приезжаете звать меня на какую-то войну. За тридевять земель, куда-то далеко, скорей всего надолго.

Отчаяние ясно прозвучало в словах царя Итаки. Паламед с Менелаем молчали, выпучив глаза, но Агамемнон знал, что следует сказать:

– Никто не собирается торчать там долго. Зато какая слава ждет нас. Наши дети будут гордиться нами. Твой сын будет гордиться. Он будет знать – его отец – герой. Или ты хочешь отвечать на неудобные вопросы, вроде того, почему ты, папа, не принимал участия в войне? Где бились все народы? Подумай хорошенько, Одиссей.

И добавил словно между прочим:

– К тому же в Трое богатств немерено – я Диомеда посылал туда с разведкой.

– Диомеда? С разведкой?

– Да, мой друг. Ты вернешься домой богатым человеком. На пике славы. Героем большой войны. – искушал зятя микенский царь.

Ты вернешься через двадцать лет. Одиноким и нищим. – звучит для Одиссея грозное пророчество. – Если только ты отправишься туда.

– Нет. – решительно отрезал Одиссей – Вы как хотите, я не поеду. Не могу. И не хочу.

Но Агамемнон упорно продолжает выполнять поставленную перед самим собой задачу – призвать все народы и всех царей Эллады. Он приобнял Улисса, похлопал по плечу:

– Что значит не хочу? Настоящее мужское дело ждет нас. Что сидеть возле женской юбки? Мужская дружба выше.

– Правда, что ты уперся? Все будут думать, что ты струсил. – не совсем удачно высказался Паламед.

Агамемнон сразу постарался Улисса заболтать:

– Ты на Итаке устроил себе маленький мирок и процветаешь. Неужели не болит твоя душа за всех ахейцев, за дорийцев, локров, за эллинов? Ты не можешь не знать, что народы наши живут довольно скромно, а после этой войны Эллада обогатиться на много лет вперед. Соглашайся. И тогда твое имя будут произносить с благоговением. Все люди будут знать и славить героев этой войны. Твой сын, конечно, тоже. Ведь ты не хочешь оказаться в числе трусов?

– Чтобы тебя упоминали, как недостойного вождя? – снова брякнул Паламед.

Нарочно что ли провоцирует? Изобретатель чертов.

– Я не трус. – оскорбился царь Итаки.

– Но ты не хочешь клятву выполнять. – развел руками Агамемнон – Ребенком прикрываешься. Друзей совсем не ценишь. Это недостойно царя Итаки.

А так и получается на самом деле. Агамемнон продолжает:

– Все соберутся, Одиссей. Все, с кем десять лет назад ты сидел за одним столом у Тиндарея. Все узнают о твоем отказе.

– Вести сами разнесутся. Кому потом ты сможешь доказать, что ты не клятвопреступник и не трус? – конечно, это снова Паламед.

– Ославят быстро люди – согласен Менелай – Все отвернутся от тебя. Всем миром. Срамотища.

Они практически выкручивают руки царю Итаки. Неизбежный и немыслимый позор ждет Одиссея в случае отказа.

– Скажут – родич, а не захотел принять участие. Пятно на репутацию. Бесчестье. Никто руки тебе не даст. – опять противный голос Паламеда.

Агамемнон почел за благо Одиссея приобнять, сам сделал спутникам знак рукой – мол, немножко погодите. Затем увлек его в сторонку от чужих ушей.

– Тебе, как близкому родственнику, пятнадцать процентов от добычи. Больше не могу. – тихо, но твердо сказал Агамемнон.

– Двадцать, Агамемнон. – так же тихо и твердо заявил царь Итаки.

По проценту за каждый год упущенного счастья – горько усмехнулся Одиссей.

– Восемнадцать – пытается понизить планку Агамемнон.

– Двадцать пять – не уступает, упрямо наседает Одиссей.

– Договорились, двадцать. По рукам. – завершает торг Агамемнон.

Они скрепили рукопожатием достигнутое соглашение, после чего вернулись к своим спутникам.

– Ладно, убедили. Так и быть. Я с вами. – сообщает им Улисс – С одним условием – не рассиживаться там. Быстро выполнить задачу. И по домам.

– Никто не спорит. Так оно и будет. – подвел итог беседы Менелай.

Конечно, он был рад, что Одиссей в конце концов проникся, осознал, присоединился к праведному делу.

4. Прощание

– Я сделал все, что мог.

– Я это знаю.

Они стояли друг напротив друга и насмотреться не могли глаза в глаза.

– Мне выкрутили руки, дорогая.

– Я поняла.

Одиссею действительно не оставили выбора, пригрозив ославить на весь известный мир. Бесчестие. Позор.

– Я не могу не ехать.

– Да, Одиссей.

Бесконечно долго он может так смотреть в ее лицо.

– Дождись меня.

Слова теряют смысл. Время становится врагом. Одна любовь – союзник в этом деле.

– И никому не верь. Однажды тебе скажут – я убит в бою, погиб при штурме стен, пропал бесследно в море – не верь, родная.

– Я дождусь тебя – тихонечко роняет Пенелопа.

– Дождись во что бы то ни стало.

– Да, любимый.

Туманом влага взор заволокла. Свет глаз ее печален. Супруги не расставались никогда и вот теперь разлука впереди. Время испытывает уязвимость чувства.

– Вырасти мне сына.

– Да, Одиссей.

Когда-то две души слились в одну, разъединить их в силах только смерть, но и она пасует иной раз пред нежным светом верности.

Супругам не надо много слов. Они читают по глазам друг друга.

– Ты самая прекрасная на свете.

– Ты лучше всех, любимый мой.

Лужайка перед домом Одиссея – немой свидетель их прощания на бесконечный срок длинною в жизнь.

Глава 6.

На Кипре

Царь Кинир прекрасно живет себе на Кипре, и больше всех на свете любит самого себя. Тому имеется причина. Этому царьку не пришлось напрягаться как другим – Киниру все досталось по наследству. Без всяческих интриг, злодейства и предательств. Напротив. Дед его, Пигмалион, известнейший ваятель, застенчивый ценитель женской красоты. Столицу – пышный Пафос построил уже отец Кинира. Внушительный храм Афродиты тоже создал он. Казалось, что все страсти улеглись задолго до рождения Кинира, все лучшее создали до него, теперь богатый остров весь к его услугам. А он и рад. Кинир – большой любитель наслаждаться жизнью и не скрывает этого.

– Все здесь мое. Все для меня. Я – самый замечательный на свете. – уверен царь Кинир.

Потомок Пигмалиона скромность деда не унаследовал и ею не страдал. Черноволосый, чернобровый, веселый и вальяжный Кинир производит впечатление вполне удачливого человека. Фактически это так и есть. Словоохотливый, любвеобильный, в меру циничный, царь Кинир знает себе цену и не расстраивается по пустякам. Когда-то, десять лет назад, будучи еще стройным юношей он сватался к Елене в числе прочих соискателей руки прекрасной девушки. Подарков ей привез едва ли не больше всех. Но, то не помогло. Домой вернулся без невесты. Кинир особо не расстроился. Веселого нрава не утратил. Сказал лишь:

– Эта Елена сама не знает, чего лишилась.

И забыл о ней на следующий день. На Кипре своих красавиц полным-полно. Если бы жениться можно было каждую неделю, он так и делал бы. Увы, но так нельзя. Кинир все-таки женился как принято – один-единственный раз, но не считал сей факт серьезным препятствием к дороге наслаждений. Потому следующие десять лет то был сплошной круговорот прекрасных лиц и форм. Очень скоро по дворцу Пафоса бегали пятьдесят маленьких девчушек – все копии папаши своего. Кинир только руками разводил.

– Хотя бы сына кто мне родил. Одни девчонки. Что за ерунда.

От такого бардака жена Кинира хваталась за голову. Тем более, что отличится ей не удалось. Дочь Смирна – но тоже только дочь.

– Зато красавица какая. Лучше всех. – твердила обиженная женщина.

Муж признавал всех дочерей, рожденных большим числом любимых женщин, жену ценил, но как одну из многих, и не морочился совсем. Над ревностью посмеивался только. Жене оставалось лишь упрямо повторять:

– Моя дочка лучше всех. Красавица растет. Кроме того, она законная.

Кинир на это ухмылялся и пожимал плечами. Ему было все равно.

Так незаметно пролетело время. Пестрый веселый Кипр жил своей жизнью, носил короткие широкие штаны вместо туник, гордился здешней уроженкой Кипридой, торговал с ближайшим побережьем и богател день ото дня. Царство Кинира процветало. Сам царь Кинир с тех пор оброс брюшком и раздобрел изрядно. Физиономия его лоснится, голос громкий, Кинир всегда доброжелателен и весел. Как опытный торговец, Кинир готов подстроиться под собеседника, но выгод своих точно не упустит.

***

Именно к нему около недели добирались Менелай с Одиссеем и Талфибий, глашатай Агамемнона – здоровенный рослый парень. Сам Агамемнон зря время не терял и агитировал на континенте – первым делом рванул в Аркадию к царю Агапенору. Там решал проблему средств доставки и передвижения, поскольку искусные в битвах жители тех мест от Орхомена и Тегеи до самого Стимфала не знали мореходства совершенно. Агапенор, один из бывших женихов Елены, задачу понял сразу, проникся, смог народ объединить в кратчайший срок. Агамемнон раздобыл для аркадцев шестьдесят вполне приличных кораблей.