Троянская мозаика

Вдали от соблазнов легко прослыть безупречным – весь круг общения узок – редкие встречи с другими пастухами, что расположились ниже по склону, Энона да Агелай, которого Парис считает отцом, – вот и весь его мир.

Правда было как-то – разбойники объявились. Стали грабить, и скотину угонять – так Парис храбро выступил против них – собрал весь народ окрест, да изгнал проходимцев с Иды – да так, чтобы и другим неповадно было. Тому уже несколько лет – совсем юн был Парис, а не побоялся однако – отчего зауважали его в округе, назвали почетно – Александром, и сразу обращаться стали, как со старшим – даже слух пошел, что происхождение у него непростое – раз так смел, силен и храбр оказался. Но это все сказки конечно – так считает сам Парис, хотя и лестно ему слышать такое, а тем более от старших.

Вот сидит он с утра пораньше возле той самой скалы. То есть он еще собственно и глаз толком не продрал, и солома торчит среди спутанных его кудрей – ночевал прямо здесь Парис, у скалы – лень было вниз спускаться – да и зачем? Волков тут нет, ручей в двух шагах, Энона сама прибежит – к чему скотину туда-сюда гонять? А ему и здесь хорошо. Лепешка опять же ячменная с вечера оставалась – на тот случай, если Энона припозднится – воды из ручья всегда зачерпнуть можно – вот уже и сыт он. Что еще надо для счастья?

Тут ни с того, ни с сего на поляне перед скалой появились три роскошные дамы и кавалер вместе с ними. Все разодетые – Парис отродясь ничего такого не видел. Солнышко щедро окружило их лучами, отчего аж поляна вокруг скалы засияла вся.

Парис глаза зажмурил, покрутил головой – померещится же такое – вроде не пил он. Ну если так, чуть-чуть. Там кувшинчик-то початый стоит за скалой. Так он всегда там стоит. Удобно очень. И даже голова с того кувшинчика не болит – откуда такие глюки? Сказать по правде, он домой потому и не пошел – из-за кувшинчика этого злополучного. Так и прикорнул тут, у скалы. А спьяну еще и не то померещиться может. Но чтобы четверо сразу – это уж слишком. Там, кажись, осталось чуток. Парис потянулся в направлении кувшина – нужно, чтобы голова прояснилась – непременно нужно.

– Оставь кувшин в покое.

Они еще и говорить могут – видения эти. А этот – весь во фраке и крылатых сандалиях на босу ногу нагло так кувшинчик схватил – и опрокинул остатки себе в рот. Парис только икнуть успел. Ясно ощутил, как смачивается чужое горло последним драгоценным глотком вина – оттого и спазм получился. Зато глаза окончательно открылись – и даже так – распахнулись глаза.

– Эй, ты чё делаешь? Ты кто вообще? – попытался вскочить Парис.

– Спокойно, не суетись. Я – Гермес. А ты мне трезвый нужен. Видишь ли… Вон тех красоток видишь?

Парис согласно кивнул. Конечно, он их видит. Аж все в глазах рябит – напустили тут блеску – вся поляна сверкает во все стороны сразу.

– Будешь судьей.

– Кем? – не понял ошалевший Парис.

– Судьей. – повторил Гермес – К тебе направили. Зевс велел решить тебе спор этих богинь.

– Богинь? – восклицание вышло испуганным. Оно и понятно – не каждый, знаете, день боги вот так запросто кучкуются на горе Ида. Они ничего не спутали, эти богини?

Парис еще по сказкам Агелая знал, что вроде как Олимп – место для всяких богов и богинь – но это далековато отсюда. Потому встретить их здесь решительно невозможно. Уж не разыгрывает ли его этот наглый развязанный тип? Как его… Гермес кажется, да. Кто такой Гермес – Парис не помнил, а точнее – не знал. Зато про Зевса слышал, и слышал неоднократно. С Зевсом шутки плохи.

– Вы меня ни с кем не путаете? Это точно ко мне? Я – простой пастух… – начал, было, Парис.

– К тебе, к тебе. Да не пугайся ты – дело пустяковое. Вот тебе яблоко. Отдашь самой красивой – и свободен.

Так вот оно что. Они сами меж собой разобраться не могут – решили его привлечь, чтобы, значит, было на кого спихнуть, если что. Теперь понятно – нашли крайнего. Нужно, пока не поздно, отделаться от столь сомнительного предложения – рассудить богинь.

– Но почему я? Ты что-то перепутал, уважаемый… Я не могу…

– Можешь, можешь. Не скромничай. – уверенно заявил Гермес. – Твое судейство признано самым справедливым в мире. Потому – тебе поручено. Именно тебе. – подчеркнул Гермес. И добавил – Зев-сом.

– Но… я если что и сужу – так это бои быков. Причем здесь богини? Я простой смертный – не мне судить божественную красоту.

– А ты забудь, что они богини. Между нами – понизил голос Гермес, ловко перейдя с официального на доверительный тон. – Они сами ничуть не лучше твоих быков. Вчера едва не передрались из-за яблока этого.

В подтверждение сказанного яблочко выразительно качнулось мятым боком в грязной ладони Гермеса – мол да, из-за меня весь сыр-бор. Парис ошалело уставился на него – сейчас, того и гляди, тоже заговорит – совсем как эти расфуфыренные боги. Но яблоко молчало. Только развернулось другим, расковырянным боком. Письмена какие-то затейливые на нем – тьфу-ты, не разобрать ничего. Парис, конечно, лукавил. Грамотность была не в ходу на горе Ида – Агелай научил его в свое время – но только счету. При этом последняя цифра, которую знал Парис не превышала количества рогатого поголовья. А больше и не надо простому пастуху.

– Вот видишь – внес ясность Гермес – ПРЕКРАСНЕЙШЕЙ. Так что тебе решать.

– Да они все трое… так… ничего себе… то есть я хотел сказать… – замялся Парис, но в конце концов сообразил, нашел выход из положения – Может, поделить его на равные части? Чтобы каждой, а? – отличная идея – разве нет?

– Запрещено. – отрезал Гермес. – Отдать нужно одной.

– Кому? – тупо спросил Парис.

– Это решать тебе. Я не вправе оказывать давление – даже посоветовать ничего не могу. Так что держи – решай сам.

Похоже, у меня нет выхода – придется выбирать, какая из них лучше. Тем более – Зевс приказал. А Зевс – он везде главный – значит и над людьми тоже. Откажусь, ослушаюсь его – мне же и попадет. А сделаю выбор – две другие ополчатся на меня. Сложная, конечно, ситуация. С другой стороны – об этом все узнают – почетно вроде как. Не каждый, знаете, день обращаются к нему богини, да еще с таким деликатным делом. А что мне может грозить? – я простой пастух, проще не бывает. Зато потом все завидовать станут. Будут удивляться и восторженно пялиться на него – мало того, что видел столько богов сразу, так еще и общался с ними как ровня.

Эх, если бы не поставленная задача…

Парис все не решался взять яблоко из рук Гермеса. Он косо поглядывал то на самих богинь, то на Гермеса – быть может, кто-нибудь из них скажет сейчас – Все это шутка, розыгрыш, и ничего тебе решать не надо, или, быть может, они возьмут и пропадут так же внезапно, как появились?

Но богини не пропадали и Гермес молчал, ожидая, что он, Парис, скажет. Напряженная пауза продолжала висеть над поляной у скалы Гаргар.

Да что я, в самом деле, наконец решился Парис. Все равно придется – деваться некуда. Поступим по принципу – глаза боятся – а решать надо. Подойдем к этому делу так же, как поступает Агелай, выбирая телочку для воспроизводства. Для начала – нужно рассмотреть их хорошенько так сказать – в деталях. Пока что они для него были общей блистательной группой. Теперь следовало разглядеть каждую, чтобы разобраться в этом деле.

Парис перевел взгляд на ожидавших в сторонке богинь – их роскошные платья хоть и утратили свежесть после свадебной пирушки – помялись немного, однако были ослепительно хороши. Особенно для простого пастуха с горы Ида – впервые в своей жизни видевшего такое великолепие.

Голубое платье Афродиты ниспадало глубокими чувственными складками до пят, повторяя изящный силуэт линий ее тела.

Воздушный розовый наряд Афины придавал хозяйке легкости и грации – оттеняя нежный цвет ее кожи, подчеркивал юность, невинность и красоту.

Блистательное красное платье Геры облегало стройный стан, особенно выделяя женственность и само совершенство его обладательницы.

Парис изумленно раскрыл рот и некоторое время молча рассматривал их. Затем обратился за помощью к Гермесу.

– Скажи – мне как судить? По их одеждам?

– Решать тебе – ухмыльнулся Гермес.

– Но это значит – судить труд и вкусы портного.

– Согласен. – довольно хмыкнул Гермес. – А говоришь – ничего не понимаешь.

– Тогда – набрался храбрости Парис, повысил голос, чтобы эти красотки, там, на краю поляны, услышали его – Тогда – не могли бы вы раздеться, уважаемые?

Голос прозвучал не совсем уверенно. Назвать такое предложение смелым – значит упростить ситуацию. Они сейчас как возмутятся, как откроют рты – заклюют в два счета, и останется от Париса одно только мокрое место.

Но богини отнеслись благосклонно и даже заулыбались как будто столь смелым его речам – что немедленно Париса окрылило. Не все так плохо на самом деле – зря, выходит, он нервничал поначалу.

– И вот еще что – спохватился Парис – Поклянитесь прежде, что не станете таить обиды. Ведь я простой человек и могу ошибиться.

– Да ты умный малый – поддержал его Гермес – Только я бы не очень верил их клятвам.

– У тебя есть другие соображения на тот счет – как обезопасить себя?

– Нет.

– Тогда пускай клянутся. – совсем осмелел Парис – Или ищите другого судью.

Парис, что называется, постепенно начал входить во вкус. Сейчас эти богини будут делать то, что он им скажет. То есть, собственно, они уже это делают. Кто еще может похвастаться таким чудом? Нет, положительно эта идея с судом ему нравится. Да что там – очень даже нравится. И, как только Парис пришел к такому выводу – сразу потерял всякую осторожность.

– И пусть каждая назовет себя. – слова вылетели прежде, чем включились мозги.

Гермес от изумления открыл рот – так вляпаться может только последний невежа. Выпутывайся теперь, как знаешь. Тут я тебе не помощник. К счастью, Парис все понял по выражению его лица.

– То есть… Я, конечно, видел ваши, глубоко уважаемые изваяния пару раз – заторопился с объяснениями Парис, – Но что-то никак… – он запнулся, пытаясь сообразить, как опять не ударить в грязь лицом – То есть я хотел сказать, что вы настолько хороши – ни одна статуя не повторяет ваших совершенств. – быстро добавил Парис.

– Ты что – совсем тупой? – зашипел на него Гермес – Я бы назвал тебе их потихоньку. Они же осерчают сейчас. Это для них как пощечина. Они же уверены, что все должны сходу их узнавать.

– Ну знаешь, как тебя… Гермес… вы сами заявились – я вас не звал. Откуда мне, простому пастуху, здесь в глуши знать вас, богов, в лицо? – защищался Парис – В самом деле, ты что думаешь – мне тут больше заняться нечем, кроме как вас изучать? Пусть представятся – от них не убудет. От них что требуется-то? Я, богиня такая-то, клянусь никогда не преследовать пастуха Париса, и не мстить ему, если он решит спор не в мою пользу – всего-то. – разошелся Парис – Кто там разоблачился?

Первой расплылась в довольной улыбке Афродита. Она, конечно же, была готова. Причем задолго до того, как остальные разобрались со всеми крючками-шпильками и сбросили, наконец, свои одежды. Платье Афродиты опустилось на траву голубым облачком сразу, едва Парис озвучил свою просьбу. Из деталей одежды на ней остался только пояс – широкий, усыпанный драгоценными камнями и блестками. Он, конечно, ничего не прикрывал – и был не в состоянии прикрыть – пояс лишь подчеркивал изящность стана своей обладательницы.

– Я – богиня любви Афродита. – заявила себя богиня.

С таким украшением на перевес она чувствовала себя более чем уверенно – еще не было случая, чтобы волшебство не сработало. Никто не мог устоять против ее чар – самые стойкие мужи сдавались, как дети, что тут говорить о каком-то юнце-пастухе с горы Ида. Действительно – Парис глаз не мог отвести от пояса этого. Камней-то, камней – и все сверкают как звезды. Чудо, а не пояс. Интересно – сколько может стоить такая вещица? Не одно, наверное, стадо можно приобрести в обмен на этот пояс. Хорошо бы, если богиня забудет его, как станет одеваться. Тогда Парису больше незачем будет пасти чужих быков. Он обзаведется своим собственным стадом – а что еще нужно для счастья? Лицо молодого человека залилось румянцем от таких мечтаний.

Смятение Париса заметили все – но поняли по-своему – эта мерзавка Афродита произвела впечатление – и еще какое.

– А ну, снимай свой пояс. Ты что думаешь? – заслонила ее мощным торсом Афина – Нечего тут на чары свои рассчитывать.

Она быстро оттеснила Афродиту в сторонку – нужно показать этой дряни – пусть твердо усвоит – никто не собирается терпеть такое возмутительное ее поведение. В конце концов это низко – прибегать к подобным уловкам.

– Я Афина – богиня мудрости, покровительница воинов. – наконец, представилась она.

– А я – Гера. И эти двое у меня на посылках.

Это прозвучало негромко, но с достоинством.

– Вот с тебя и начнем. – решил Парис – Только отойдем в сторонку, чтобы нам никто не мешал.

И скале Гаргар пришлось на время стать своеобразной ширмой, разделившей поляну пополам.

Глава 3.

1. Агелай

Агелай привык подниматься ни свет, ни заря, а здесь и вовсе – непривычно на мягких подушках – он и глаз толком сомкнуть не сумел – все ворочался с боку на бок, то и дело подхватывая ускользающее одеяло – вскакивал несчетное число раз, пока совсем не оставил попыток уснуть. Постель слишком мягкая, вокруг – слишком тихо, в комнате духота – все не так, и ничего с этим поделать нельзя, как ни старайся.

Потому на следующее утро Агелай засобирался домой. Впрочем, засобирался – громко сказано. Что ему особенно собирать? Нацепил свой старенький хитон – сверху, правда, дареный плащ накинул – пригодится. И больше ничего – как пришел налегке, так и уйдет. Парис как почувствовал – спозаранку к нему заглянул.

– Ты куда, отец? – спрашивает.

– Домой. Не могу я – извелся весь. Только и думаю – как там без меня? Может, не справляются. Со стадом-то, сам знаешь, канители сколько…

– Забудь про это, отец. Что ты цепляешься за прошлое? Представь, какая жизнь у нас начнется – вдохновенно рассуждал Парис – Мы и мечтать с тобой не могли…

Агелай молчал – только переминался с ноги на ногу, да отводил взгляд – кому прошлое, а кому…

– Останься, отец. – уговаривал его Парис.

– Что мне тут делать? Город для меня чужой. Я не привык – шум, толчея… Дома лучше.

– Наш дом теперь здесь – подхватил Парис. – Отец сказал – ты будешь жить на всем готовом. Оставайся.

– У тебя добрый отец, Парис – отвечал Агелай – Но мне пора возвращаться.

Агелай не стал тратить много слов – это не расскажешь и не передашь, пока сам не поймешь, а поймешь только пройдя долгий путь – почему тяжкий труд там, на Иде, милее жизни безо всяких забот при дворе Приама. Парис слишком молод и полон амбиций – голова у него закружилась от внезапного счастья – как ему объяснишь, что снедает тоска, не давая заснуть, как тянет домой старого пастуха, так, что перед глазами то и дело встают родные леса – потому как лучшего места, чем склоны Иды ничего на свете нет и быть не может.

Как объяснишь, что душой Агелай давно уже там, где шумит темный лес, а вниз по склону бежит ручей, пропадая в траве, где заливается в ночной тиши соловей и будит все живое звук рожка на рассвете.

Там – простор, чистый воздух – каменистая тропинка спешит между скал, петляет от перегона к перегону, и конца тому пути нет. Так от пастбища к пастбищу, подобно горной тропинке, тянется вся жизнь Агелая – сколько он себя помнит. И вне того мира нет ему жизни – не представляет себя в огромном городе Агелай. Все здесь ему чужое и не привыкнет он никогда – как ни старайся.

– Вот. возьми… отец дал. – засовывает в котомку монеты Парис. Агелай отродясь столько денег не видел – все драхмы золотой чеканки – на реверсе благородный профиль – кажись, сам Приам собственной персоной – только помоложе, чем теперь.

– Да зачем, куда мне? – отнекивается Агелай по мере того, как сильнее оттягивает плечо та котомка.

– Бери, пригодятся. – никак не угомонится Парис, а в глазах у него стоят слезы, вид растерянный, словно у побитой собаки – что совсем не удивительно.

Потому как не просто сейчас провожает Парис Агелая в дорогу, он прощается с ним, и быть может, больше не представится случая встретиться с тем, кто до сих пор был для Париса отцом. Хотя казалось бы – что может быть проще – вот она, Ида, всего лишь через долину – не ленись только – найди время навестить старика Агелая. Но сейчас Париса больше тревожит, что тот оставляет его одного – один на один – без поддержки, без мудрого совета, в окружении новой семьи. Одних только братьев теперь у Париса пятьдесят человек, не говоря уж о сестрах. И отец его – царь, и еще не известно, как сложатся их отношения. Оттого и растерян Парис, оттого просит Агелая остаться. Потому что из них двоих только Агелай понимает – начинать новую жизнь нужно налегке – не стоит брать с собой вчерашний груз – и двух отцов сразу быть не должно. Потому все больше отмалчивается Агелай, хотя на душе у него неспокойно.

– Прощай, сынок – совсем расчувствовался Агелай – Понадоблюсь – знаешь, где меня искать.

– Может, лошадь? – спохватился Парис – Я сейчас, отец. Ты погоди немного.

– Не надо. Я доберусь. Не волнуйся.

И Агелай ушел по сонным улицам прочь, успев как раз к открытию Дарданских ворот. Миновал створ, оглянулся последний раз на троянские кварталы, что торжественным ансамблем спускались с холма – прямиком к мощной городской стене, опоясавшей Трою неприступным кольцом.

Попутчики нашлись довольно быстро – вскоре Агелай сидел в телеге, среди тюков овечьей шерсти, и предавался размышлениям.

Ну вот и все – думал Агелай под унылый скрип колес. – Я сделал то, что должен был сделать – вернул сына отцу. Теперь Парис займет свое законное место, будет богат и счастлив, как подобает царевичу высокой Трои – отчего же заныло вдруг сердце, а стройный ряд финиковых пальм расплывается перед глазами? Это все она – это Троя разлучила их – разлучила самых близких людей – до сих пор на всем белом свете только и были у Париса они втроем – Агелай, да еще Энона и маленький Кориф. Как нам-то теперь без него – кто-нибудь об этом подумал? Нет, пришло время, и роскошный Пергам потребовал принести ему жертву, как требовал всегда самое лучшее, самое дорогое, что только есть во всей Троаде. Лучших воинов, самых искусных мастеров, самых изысканных товаров, самых мощных быков, а теперь Троя забрала его сына – забрала навсегда.

– Нужно было мне выкинуть ту погремушку. – казнит себя Агелай.

Только уж поздно, и ничего повернуть обратно нельзя.

2. Энона

Энона так и застыла – в обнимку с охапкой травы. Только смотрела, как ей навстречу идет Агелай – один, без Париса. Полуденное солнце нещадно палило, слепило глаза, оставляя Эноне крохи надежды – быть может, Парис отстал и появится следом – нужно только набраться терпения…

– Не жди его. Он не придет. Он троянский царевич, Энона. Я всегда это знал. – устало вздохнул Агелай – морщины еще больше сгустились, обозначив печальные складки, в глазах же застыла тоска – они заблестели от нечаянных слез. Агелай сделал вид, будто дорожная пыль виновата – утерся рукой, отвернулся, чтобы Энона не видела, как он расстроен.

– Что стоишь? Дай воды.

Энона словно очнулась – засуетилась, кувшин принесла, полотенце. После обедать накрыла – лепешки ячменные, яйца, сыра кусочек, немного копченого мяса – вот весь обед. Пока руки Эноны мелькали туда и обратно, резали сыр, молоко разливали по глиняным чашкам, Агелай сел на лавку за грубо сколоченный стол под навесом – молча за ней наблюдал. Сравнивал все. Там, в троянском дворце, столы укрывает тончайшая белая скатерть, мягкие кресла вокруг, блюда, чаши блестят серебром – никакой тебе глины. Здесь же все просто. Оно и привычней. Ему и не надо слуг за спиной, да изысканных блюд – не хватает Париса. Место его за столом опустело, и сколько не жди – не дождешься.

– Все хорошее быстро проходит, Энона. Такова наша жизнь.

И эта жизнь в сей момент промелькнула – все двадцать лет как миг единый, с тех пор, как Агелай нашел ребенка – она картинками живыми воскресла в памяти. Как Парис впервые встал на ножки – уцепился за Агелая и сделал первый свой нетвердый шаг, как первый раз сказал ему:

– Отец,

как чуть не затоптал его молодой бестолковый бычок – едва успел Агелай выхватить Париса из-под копыт – сам испугался Агелай тогда – а Парис не понял – настолько мал был. Так и рос при стаде – куда деваться? Не с кем Агелаю его оставить. Потому все тяготы делил Парис с ним с малолетства. И частенько над склонами звенело его задорное:

– Отец.

Агелай как будто снова видел – вот он – совсем мальчишка носится по лужам босиком под теплым дождиком – весь мокрый и чумазый, как у костра играет со щенком, как горд он был, когда впервые Агелай доверил ему стадо перегнать к другому пастбищу на самый верх по Иде

– Отец, я справлюсь, я смогу, отец…

Сколько ж ему было? Лет двенадцать – уж и не помнит Агелай.

Другой теперь отец, другая жизнь… Забудет все Парис – и очень скоро.

Обида смешалась с болезненной беспросветной тоской – Агелай остро почувствовал себя старым, брошенным – совсем никому ненужным.

– Я знал, что рано или поздно это случится и однажды Парис уйдет. Но что вот так… так будет тяжко…

Энона растерялась и не знала, что сказать, поскольку утешение в такой беде придумать сложно, и лишь спросила:

– А мне что делать?

– Не знаю, – ответил Агелай. – Парис теперь не чета нам с тобой. Пастухи и пастушки царевичу Трои не ровня. Вершины Пергама и Иды – две разные вещи. Там – дворцы сильных мира сего, здесь же все просто – и люди простые, и судьбы. Будем учиться жить без него. Нам придется забыть о Парисе – к чему набиваться, цепляться, стараться напомнить лишний раз о себе. Все это без толку – если, конечно, он сам не захочет нас видеть. Только тогда нам дозволено будет коснуться святейшей особы.

– Он что – тебя удержать не пытался? – ахнула Энона. – Ты же отец ему.

– Нет, почему. Он сказал – оставайся. Только – что мне там делать? Мне здесь привычнее. Здесь мое место. У каждого в жизни есть свое место, Энона.

– Но… он мне клялся в любви. – возражала Энона. – И я люблю его – кем бы он ни был. А пастух он или царевич – разве так важно? Нет, без него мне и жизнь не мила. Мое место – с ним рядом.

– Ты ошибаешься, девочка. Все твои чувства – что для него? Да Парис о тебе и не вспомнил. Клятвы, признания – это все в прошлом. Забудь. И не пытайся ему набиваться вдогонку – будет надо, он за тобою пошлет или сам к нам на Иду приедет.

– Ты считаешь – лучше мне здесь оставаться и ждать неизвестно чего?

– Да, Энона.

В тени под навесом спал маленький мальчик, устав от игрушек – спал крепким сном, не подозревая, сколь знатным человеком вдруг оказался его отец. Энона взяла сына на руки.

– Значит, Кориф – внук Приама?

– Выходит, что так. – отозвался Агелай.

И подскочил, как ужаленный.

– Как я сразу об этом не подумал? Не хватало еще, чтобы снова отпрыск Приамова дома здесь вырос. Потом его так же отнимут – как вырвут из сердца. И никто в целом свете не спросит – как ты себя чувствуешь, старина Агелай, после того, как тебя лишили самых близких людей?

Через миг он вытряхивал из холщовой сумки монеты прямо на стол:

– Здесь должно… должно хватить. – приговаривал Агелай

Монеты засверкали на солнце, забряцали друг о друга, издавая приятный звон, все норовили раскатиться по столу, пока Агелай не сгреб их в кучу – довольно приличную, бросился, было считать, да быстро сбился, плюнул на это дело и выдохнул:

– Конечно, хватит. Не может не хватить.

Энона изумленно смотрела то на кучу денег, то на Агелая – и понимала на самом деле только одно – идти ей за Парисом или оставаться здесь – это решится сейчас – именно сейчас или уже никогда.

– Вот что, дочка. Все эти деньги возьмешь с собой. Собирайся, бери малыша и ступай. Меня больше не слушай – старый я дуралей. Твое место рядом с Парисом – все верно. Борись за себя, за него – указал Агелай на Корифа – Борись, что есть силы. Быть может, боги помогут тебе. И знай – царь Приам человек добрый – чтобы ни случилось – он не откажется от внука.

Глава 4.

Мастер на все руки

Корабельщик Фроний всегда был на своем рабочем месте. В огромной итакийской бухте хватало дел. Ремонт обшивки и замена парусов, установить новенькую мачту, щели просмолить, да изготовить весла, что без конца ломаются – работы очень много. Так что Фроний без дела не сидел. Но и не слишком торопился. Все равно всех дел не переделаешь, а здоровье у Фрония одно. К тому же он уникальный специалист и мастер на все руки. Все это знают, и за чем угодно всегда бегут к нему. Даже сам царь Одиссей частенько советуется с Фронием. А значит ценит своего работника. Конечно, на Итаке Фроний такой один. А потому и некуда спешить. Как раз сегодня необходимо оснастить канатами две лодки и просмолить не помешало бы борта. В особенности с правой стороны.