Троянская мозаика

Виктория Горнина

Троянская мозаика

Глава 1.

Сеанс ясновидения

Антенору под вечер удалось собрать человек шестьдесят разношерстного люду. Понятно – их дальше решетки дворцового сада не пустили. Приам так и устроил им смотр – прямо на открытом воздухе.

– Все как один божатся, все – ясновидцы. – докладывал Антенор – Я сам был удивлен, как много их нынче развелось.

– Быть может, половина шарлатаны? – предположил Приам. – Обычно искусству предсказанья иль обучаются всю жизнь, или перед глазами у такого человека сами собой картины возникают, богами посланные.

– Их надо испытать, Приам.

– Боюсь, что поздно. Все площади и улицы, наверное, гудят – полны последних слухов.

Такое предположение вполне могло оказаться верным. Что знает горстка жрецов, то вскоре может стать известно всем.

– Нет, тихо было. – ответил Антенор – Никаких столпотворений я не видел. И граждане своими заняты делами. Ни сборов никаких, ни пламенных речей.

Похоже, Панфой на этот раз оказался на высоте – про себя отметил Приам. – Профессионал – по-другому не скажешь. Сумел, не смотря на искушение, соблюсти этику. Не даром его вышколили в Дельфах.

Это было правдой. Верховный жрец не только не собирался разглашать тайну последнего пророчества, но и помощникам своим строго-настрого велел держать язык за зубами. Иначе сейчас все, кто жался к кованной дворцовой решетке, кричали бы в один голос – убей, убей… Но люди стояли молча. Это обстоятельство придало Приаму уверенности – значит, он на правильном пути. Нужно поближе взглянуть на них на всех – этим и занялся Приам. Увы, беглый смотр собравшихся ясновидцев положительного результата не дал – напротив, повергал в уныние и отбивал охоту о чем-либо с ними говорить – тем более просить совета.

Кого только в той толпе не было – дряхлые старухи и припадочные девицы, бледные болезненные юнцы и седовласые старцы, слепцы, калеки…

– Ты где их всех собрал? – удивлялся Приам – Я и не думал, что нищих так у нас полно. Приличней разве не нашлось?

– Ты сам велел. Приличнее – где взять? Кто поприличней – тот купец иль воин. Им некогда всем этим заниматься. Удел то немощных.

– Да уж – вздохнул Приам.

Жалкий вид представших перед ним провидцев говорил сам за себя. Немного, видно, им удается заработать своим искусством. А может, нечасто оно востребовано, искусство это?

– Пожалуй, богадельню неплохо бы построить для них для всех. Чтобы улиц Трои не портили своим поганым видом.

– Согласен. – ответил Антенор. – Это нужно сделать. Хотя бы сыты будут эти люди.

– Вот именно. – подчеркнул Приам. – И, думаю, тогда они не станут за жалкий кусок хлеба морочить голову другим. Теперь пора спросить – что им известно?

– Эй, люди – обратился к ним Антенор – Те из вас, кто может сказать, зачем вы понадобились нашему царю – становись по правую руку.

Еще немного, и бравый Антенор начнет их строить в боевом порядке – усмехнулся Приам. Они ж не воины – простые люди.

– Погоди, ты же не на плацу. Пусть каждый, кто желает, подойдет, и скажет, если ему есть, что сказать. Это дело добровольное. Смелее, что стоите? – подбодрил царь ожидавших прорицателей.

Но весь собранный Антенором народ, даже если и знал что-то, совсем не спешил своими знаниями делиться – только отводил глаза и переминался с ноги на ногу. Какая-то экзальтированная девица вдруг брякнулась на колени, захохотала, как гиена – что неприятно Приама поразило. Толпа шарахнулась, плотнее сбилась в кучку, вокруг девицы сразу образовалось свободное пространство. Замешкался лишь безусый юнец – он с безучастным видом взирал на небо, шептал себе под нос какие-то слова и жмурился на заходящее солнце.

– Полет орла, наверно, наблюдает? – предположил Антенор.

Однако небо было чисто – ни то чтобы орла, но даже воробья не видно было – друзья убедились в этом сразу, стоило только в это самое небо взглянуть.

– Зачем орлу летать над городом? Ты тоже скажешь, Антенор. Орлу свободное пространство нужно. А это – указал Приам на ясновидцев – Сборище каких-то полоумных. Мы сами скоро тут свихнемся среди них. Так хочет кто сказать? – раздраженно крикнул царь. – Что вы молчите?

Все разом вздрогнули, затихли, боязливо поглядывая на Приама.

– Никому ничего за это не будет – понял, наконец, Приам. – Напротив, тот, кто сообщит мне важную весть, получит награду.

– Вы слышите – следом за ним прогремел Антенор. – Вам нечего бояться. За важное известие будет заплачено.

На сей раз в толпе мелькнули заинтересованные лица. Люди перестали шарахаться и прятать глаза – напротив, зашевелились, взволнованно загудели – первой от толпы отделилась старуха – тощая, изможденная, в длинном грязном балахоне, сквозь прорехи которого виднелось ее высохшее тело.

– Долгие лета пророчат господин тебе все боги наши… – вывела она жалобным голоском.

– Так… кто еще? – прервал ее Приам.

– Троады все богатства соберешь и внукам передашь край благодатный… – задребезжал здравицу одноногий нищий.

Его едва не сбили с единственной ноги – осмелевшие пророки теперь рвались один быстрей другого протиснуться к царю.

Припадочный юноша взвыл диким голосом:

– Ничем не омрачен твой путь, великий царь…

Антенор не успевал пихать монеты в протянутые руки. Один Приам был недоволен – все это пустые слова. Для этого не нужно называть себя пророком. Любой так может льстить.

– Хвалы поют, а толку никакого. – шепнул он Антенору.

– Заслуженно поют. – поддакнул друг.

– И ты туда же, Антенор?

Однако толк от этого многоголосья все же был. Пусть не все они ясновидцы. Пусть даже половина из них только прикидываются пророками. Пусть настоящий предсказатель здесь лишь один на десятерых – но, если его голос уже смешался с общим хором – это значит, что ничего плохого не случится с рождением ребенка, и никого не надо убивать, а значит, Панфой ошибся, неправильно истолковал знаменья, а жрица эта…

– Будут и другие дети, мой господин…

Приам вздрогнул. До невозможности светлые глаза не опустились под суровым царским взглядом – они смотрели ясно и печально, а обладатель их – седой старик стоял спокойно, ждал, что скажет царь.

– Постой, отец. – едва смог вымолвить Приам.

И сделал Антенору знак -

– Пусть остальные разойдутся.

Тот сразу понял по лицу Приама – случилось нечто важное.

– Так… все на выход. – скомандовал Антенор, собственноручно начал подталкивать пророков к открытой решетке. – И побыстрее.

Не прошло пяти минут, как за решеткой дворцового сада все стихло. Антенор зажег факелы – чтобы в сгустившихся сумерках Приам мог видеть лицо собеседника. Оно было в глубоких морщинах, это лицо, с окладистой седой бородой, но глаза не слезились, а взгляд хранил ясность.

– Что знаешь ты? – Приам буквально вцепился в старца.

Тот отвечал спокойно – слова звучали веско и печально, не вызывая никаких сомнений в их правдивости.

– Я знаю, что рожденный сегодня мальчик погубит все, что дорого тебе. Весь край – любимую тобой Троаду, погубит твой народ, и всю твою семью. Тебе, как ни больно это слышать, но придется сделать выбор. И чем быстрей, тем лучше для тебя.

– О каком выборе ты толкуешь, отец? – содрогнулся Приам – потому как понимал, что услышит в ответ.

– Представь себе весы. На них – две чаши. В одной – твой сын, а на другой – твой город, твой народ – какая чаша лучше?

– Это нечестно – возмутился Приам. – Мне одинаково дороги и мой сын, и мой город. Как можно ставить такие условия?

За что и почему все это на него свалилось?

– Ты зря так гневно смотришь и кричишь. Не я придумал это испытанье – боги. Ты царь, а значит, твоя ноша больше, чем у простого человека. Простой – он что? Он только личный знает интерес. А вот общественное благо – уже твоя ответственность. Ты властью наделен.

– Они же, боги, меня и наделили – усмехнулся Приам. – Они и режут без ножа.

– Не все так плохо. Боги сулят тебе много детей. Твоих палат не хватит, чтобы всех их разместить. Но этого ребенка…

– Молчи, отец. Кто может поручиться, что это правда – все, что ты сказал?

– Ты знаешь сам. К тому же я не первый, кто это все тебе сегодня говорит. И сговора тут нет – ты это знаешь тоже.

Действительно – где могли пересечься жрица из храма, его сын Эсак и этот старец? Простым совпадением это назвать нельзя. А значит…

– Что мне делать?

Старец впился взглядом в лицо Приама так, что тот почувствовал легкое головокружение и слабость – спустя минуту царь не мог сделать ни единого движения – его речь замедлилась, однако говорить Приам мог и видел происходящее вокруг.

– Распорядись – пусть принесут ребенка.

Приам повиновался. Он видел, как во сне – и прибежавшую с ребенком няньку, и собственного сына – мальчик спал, сжимая крошечными пальчиками погремушку. Старец взял из рук няни младенца, коснулся своей ладонью лица девушки:

– Ступай. И память пусть твоя опустит этот эпизод – в сад ты из покоев не спускалась и малыша с собою не брала.

Прислужница послушно повернулась, сделала пару нетвердых шагов, а затем, как будто очнувшись, прибавила ходу.

– Теперь зови мужчин выносливых и крепких. – продолжал глухим, размеренным тоном провидец -Ты им отдашь приказ – пусть отнесут его как можно дальше – в лес, в глухомань, где никто не ходит. И там его оставят.

Приам послушно повторил все сказанное старцем, едва явились слуги.

– Как только вы вернетесь в Трою, никто из вас не сможет рассказать, где были вы, и что за порученье выполняли. – напутствовал их старец.

– А теперь вы оба – царь Приам и благородный друг его – как только я уйду – забудете, что здесь происходило. И ничего не сможете сказать по существу. Вы ничего не знаете. Прощайте.

Спустя несколько минут Приам и Антенор с недоумением смотрели друг на друга – как получилось, что время – ночь, и почему они в саду здесь кормят комаров, когда их жены уж верно, головы сломали – где припозднились их мужья.

Глава 2.

1. Как можно все испортить

– Куда она могла подеваться? Ты не видела, Энона? Деревянная, маленькая такая, раскрашенная вся…

Агелай битый час метался по дому, который, к слову сказать, и состоял-то из одной не слишком просторной комнатушки с земляным полом – скорее обычная лачуга обычного пастуха с окрестностей Иды, чем дом в привычном понимании этого слова. Хотя, конечно, дом, каким бы он ни был, пусть и незатейливым, пусть с соломенной крышей и простой занавеской вместо двери, но дом, он всегда остается домом. И, чем проще он устроен, тем легче перевернуть все вверх дном.

Агелай быстро вытряхнул наружу все содержимое здоровенного плетеного сундука, что стоял в углу. На пол полетели какие-то тряпки, ремешки, колокольчики, а в самых его недрах отыскался давно потерянный, собственно, скорее за ненадобностью, чем по какой другой причине, а оттого всеми напрочь забытый самый настоящий боевой меч. Все это хозяйство вперемешку валялось сейчас на полу, но толку от этого было мало – если не сказать – не было вообще. Сколько не ройся, сколько не шарь руками по шершавым стенкам старого сундука – все напрасно. Сундук был пуст – окончательно и бесповоротно.

– Да где она может быть? – растерянно сокрушался Агелай. – Я точно сюда ее бросил… Тогда еще…

Энона так и застала его посреди чудовищного по своим масштабам разгрома.

– Что ты ищешь?

– Погремушку. Тут была… ручка у ней такая… а сама в полоску…

– Так Кориф играет… я думала – не нужна… – оправдывалась Энона.

Кориф разрыдался безутешно и громко – едва мать попыталась забрать игрушку – и никак не хотел с ней расставаться – что только Энона не подсовывала взамен.

– Господи, зачем все это, Агелай?

– Зачем, зачем… твой в Трою собрался – вот зачем.

Черт бы их всех побрал – добавил про себя Агелай, но вслух выражаться не стал, хотя на языке так и крутилась пара крепких словечек. И про Трою, и про царя троянского, и про слуг его, будь они не ладны. Энону пожалел Агелай. И малыша. А чувствует малой, все чувствует – не проведешь. Оттого и плачет так. Что теперь делать-то – нужна она, эта несчастная погремушка, очень нужна. Агелай не стал говорить Эноне, что когда-то нашел маленького Париса с той самой погремушкой, которой сейчас играл его сын. И теперь, когда Парис ничего не хочет слушать, а только твердит – мне нужно идти – возможно, именно она, эта самая погремушка, выручит его в трудный момент. Как именно – Агелай не знал, но что она непременно понадобится – чувствовал, оттого и перерыл весь дом. А она вот где – и теперь маленький Кориф плачет и тянется ручками – отдай мою игрушку, дед.

– Я сделаю тебе другую – лучше

– Не пускай его, Агелай – спохватилась Энона – Нельзя ему туда.

– Сам знаю, что нельзя. Так попробуй – удержи.

Он все утро честно пытался это сделать.

– И чего тебе здесь не хватает? Послушай меня, старика. Все у тебя есть – только живи и радуйся.

– Быка жалко – любимец мой, как ты не поймешь, Агелай. – твердит Парис, едва сдерживая слезы.

Была бы его воля – и близко к стаду никого не подпустил.

– Да понимаю я все. Что поделать, Парис. Все здесь принадлежит Приаму – хочешь ты того или нет. Ну, забрали быка – так другого выбери. Стадо вон какое. – уговаривал как мог Агелай.

– Как ты не поймешь, отец… – бубнит свое Парис – Где я такого возьму? Я его холил, лелеял… у меня сердце кровью обливается… Там убьют его. Вот закончат игры – и зарежут. В жертву принесут какой-нибудь богине. А мне это надо?

– А что ты сделаешь, Парис? Давай рассуждать здраво. Ты отобрать его не сможешь все равно.

– Не смогу. Но вдруг его объявят наградой, призом победителю в каком-нибудь забеге или в бою – я сражусь за него. Так хотя бы есть шанс. А сидеть здесь сложа руки – тогда я точно его больше не увижу никогда. – принялся объяснять Парис – А так – я назад его приведу. Во всяком случае постараюсь сделать, что смогу. – и добавил. – Мне надо идти, отец…

– Парис послушай… – совсем разволновался Агелай – Там – он указал вниз, где находились кварталы роскошной Трои – Там совсем другая жизнь. Ты ее не знаешь. Подумай – нужно ли туда идти. Чем тебе здесь плохо? Посмотри – здесь все твое – небо, лес, ручей, стадо большое – чего еще желать? Ты живешь как принц – все для тебя – возлюбленная – таких поискать, сынок родился…

– Причем здесь это, отец? Я сам знаю…

– Знает он… – перебил его Агелай. – Ведь не первый раз уводят у нас быков…

– Так любимый… самый-самый… – твердил свое Парис,

И понимая, как огорчен Агелай, постарался хоть как-то успокоить его.

– Я вернусь, отец. Вот выручу своего быка и вернусь.

– Попадешь ты в беду – чует мое сердце.

– Не бойся за меня.

С тем и ушел.

– Он не вернется. Он уходит навсегда. Ты это понимаешь, Энона?

– Сделай что-нибудь, Агелай – взмолилась Энона.

– А что я могу? Могу только за ним пойти – это все.

– Тогда ступай, ступай же скорее.

Агелай засунул погремушку в карман и поспешил вниз по тропинке догонять Париса. А того уже и след простыл. Но до Трои далековато – нагоню еще – думал Агелай.

Вот как можно все испортить – в их хрупкий маленький мирок одним прекрасным утром ворвались эти люди – приамовы слуги. Бык им понадобился. И непременно самый лучший. И ладно бы к другому стаду – нет, надо же было им забраться на самую вершину к скале Гаргар – где любит расположиться Парис. И не поленились же – по такой жаре, да в гору. Принесла их нелегкая. Они и слушать Париса не стали – восемь здоровенных мужиков – сами осмотрелись, сами все нашли, и быка сами выбрали. Знали, знали зачем идут – уж порассказали все окрест, что здесь, у Париса, лучшее стадо в округе, что чемпионов он растит – все как на подбор, и никто не может выставить против его быков достойных соперников – никто. Слава она две стороны имеет. Потому-то и потащились сюда люди Приама. По самому пеклу потащились – в надежде Приаму угодить. Все удовольствия ради, чтобы тот с балкона улыбнулся да рукой взмахнул. Ему-то что? Позабавится, а на другой день забудет. Вот и получается – что одному баловство – другому трагедия. Парис ничего и слушать не хочет – так и ушел. Агелай прибавил ходу – непременно нужно его догнать.

2. Энона

Вот так история. Взял и ушел. И слова не сказал.

Энона сразу сообразила, что дело плохо. Что нельзя Парису спускаться с Иды. Что для нее это значит – потерять Париса навсегда. Если бы она могла – бросилась бы со всех ног за ним следом, цеплялась, умоляла остаться, разрыдалась бы – только разве поможет это, если даже Агелай не смог Париса удержать. А почему, собственно, нет? Может и правда, черт с ним, с этим аптечным хозяйством, что держит ее здесь – и крепко – ох, как крепко держит – бросить все, отправиться в Трою с маленьким Корифом на руках вслед за мужем – ведь муж ей Парис – хотя и не по закону. Быть может, Эноне удастся то, что не удалось Агелаю – сохранить их замкнутый счастливый мирок – и никакой Трои им не надо.

А там – там, в Трое – все красотки одна другой лучше. Сейчас Парис раскроет рот – что она может противопоставить им? Простая пастушка, здесь, в глуши выросшая. Что она знает? Этот ручей, да лес окрест Иды – ей такой родной. А это не так уж мало – если разобраться. В самом деле – Энона каждую травинку здесь знает – понимает в них не хуже любой знахарки – какой жар снять, а какой рану исцелить. Да что там – скромничает она – и совершенно напрасно. На самом деле давно превзошла Энона всех знахарок на свете. И молва, в свою очередь, давно разнесла всем окрест – если заболели – обращайтесь к Эноне. Только она знает, как поставить на ноги самого безнадежного больного – и лучше Эноны этого не знает никто.

Энона твердо уверена, что это ее призвание – причем безо всякого преувеличения. А все деревья и травы на горе Ида – ее неисчерпаемый источник вдохновения. Хорошо, что Эноне не приходит в голову проводить тут экскурсии для всех любопытствующих и праздношатающихся – за их отсутствием по причине высокогорного расположения ее владений. Начни Энона объяснять, где какая трава и от чего – сразу заморочит вам голову, и вы запутаетесь окончательно во всяких там чабрецах, медуницах и прочих зверобоях. Здесь можно заплутать среди трав и настоев, совершенно незаметно провести целый день, пытаясь запомнить, а лучше – записать все рецепты хозяйки. А напоследок Энона обязательно измажет вас неприятной с виду (зато очень полезной – верьте ей) сульфидной грязью, и всучит маленький горшочек с настоем какой-нибудь ромашки или лопуха, сопровождая свои действия кучей наставлений и советов, что даются мягким голосом, чуть на распев.

Понятно – и половины сказанного вы не запомните, зато долго останетесь под впечатлением – у нее здесь целая аптека под открытым небом. Едва Энона поселилась в их доме, Агелай сам натянул веревки, с которых теперь свисают бесчисленные пучки трав, а рядом набирают силу настои, готовятся отвары на абсолютно любой, даже самый безнадежный случай.

В этом изобилии глиняных полушек сам черт ногу сломит, а непосвященному здесь и вовсе делать нечего. Одна Энона лихо и с удовольствием управляет этим разнотравьем – со стороны ее действия очень уж смахивают на колдовство – так и ждешь, что сейчас прозвучит какой-нибудь заговор, или на худой конец заклинание – но это на неподготовленный, поверхностный взгляд. Энона колдовством не занимается. Она просто лечит людей. Это все знают. И всегда обращаются к ней – о ее целебных настоях все наслышаны. Потому вся округа лечится исключительно здесь, и нигде больше. И даже пару раз сюда, на Иду, из самой Трои присылали совсем молоденьких, быстрых на ногу служанок – смазливых хохотушек, что все заглядывались на Париса. Энона их быстро спровадила со двора. Всучила искомый настой и решительно выставила вон. Что с ними церемониться? Она итак здесь врачует всех – и в Трою бежать не надо.

Но много ли ей сейчас от этого проку – побежал же вот. О ней даже не вспомнил. Сейчас одна ему подмигнет, другая улыбнется – и все, прощай ее тихое семейное счастье.

И чего ему здесь не хватает? Чем Энона хуже всех этих троянок, что будут теперь липнуть к нему и заигрывать с ним? Разве обделили боги ее красотой – если на то пошло? Ничего подобного. Ничуть она не хуже других.

Волосы у нее черные как смоль, длинные, густые, а глаза – сколько раз отражал их неторопливый ручей – большие, черные – и сколько раз смотрелся в них Парис… ну вот – почему она говорит в прошедшем времени? Хотя, конечно, многое изменилось – ее некогда стройное тело располнело после родов – уж и в помине нет той гибкой молоденькой девушки, что влюбилась без памяти в юного пастуха – они встретились впервые здесь, у скалы, а затем возле этой скалы клялись в вечной любви. И на его безыскусное:

– Я люблю…

Она ответила тем же, и прибавила:

– И спасу тебя, если вдруг с тобой что-нибудь случится – я всегда приду тебе на помощь.

Отзвучали, отзвенели те клятвы в ночной тиши, и только скала торжественно внимала – главным безмолвным свидетелем. Энона помнит ту ночь у костра – особенную, тихую, звездную, безветренную – только он и она – все вокруг застыло в безмолвии, все погрузилось в сон – оттого торжественно звучат их слова. Как она прозевала момент, когда в их жизнь прокралась скука – незаметно, постепенно, поначалу будто стесняясь, а чем дальше, тем яснее заявляя о себе. Каждый божий день одно и то же – Парис пропадает на пастбище, она копается со своими травами – теперь и вовсе, когда появился Кориф – где уж ей успеть за всем?

Но ведь были они счастливы – были. Это Энона точно может сказать.

Ах, почему нельзя и дальше так жить – в их нетронутом мире среди луговых трав, узких тропинок и леса, что спускается с Иды. Кому понадобилось влезть и все испортить – да так, что Парис даже не попрощался с ней – бык оказался ему дороже, чем она и сынишка.

Это все потому должно быть, что сам Парис считает, что он вернется. Но Агелай так встревожен – опрометью помчался за ним. Сейчас придет он в Трою – заглядится на городских красоток и забудет ее – Энона расплакалась. Конечно – те начнут любезничать с ним. Ее Парис сразу забудет и думать о ней – простой, тихой, милой. Ведь он такой видный – высокий, красивый, голубоглазый, а волосы темные – породистый значит – шутит Агелай. Тут не до шуток будет, если не вернется Парис.

3. Поляна у скалы Гаргар

Не зря, ох, не зря льет слезы Энона, и торопится Агелай. Потому что их мир, их гора Ида – это настоящий рай, где все устроено просто, все родное и лучшего места на земле нет и быть не может. Во всяком случае – для них уж точно – только здесь самые красивые во всей округе места – особенно вершина Иды, которую венчает скала Гаргар.

Сама поляна, что окружает скалу – очень и очень живописное место. И даже так – это скала Гаргар возвышается посреди поляны, разделяя ее таким образом пополам. Что очень удобно – всегда можно укрыться в тенечке, кроме, понятно, полудня, когда солнце палит прямо над головой. Тогда к вашим услугам деревья, что поляну окружили. Там, кстати, берет начало ручей – оттого здесь травы высоки и сочны. Если ко всем этим прелестям принять во внимание чистейший высокогорный воздух – то цены этой поляне нет и быть не может.

Но это, скажем так – только одна составляющая ее уникальности. И не самая главная. Гораздо важнее, что поляна вокруг скалы Гаргар – немой свидетель торжественных клятв. Особенно последнее время. Это именно так – потому как во всей Троаде вы не найдете местечка более подходящего для всякого рода клятв и признаний. Это неслучайно. И в некотором роде закономерно. Во-первых, там никто не ходит. А значит и случайные свидетели отсутствуют. Следовательно, никто не сможет подслушать, в чем и кто там клянется. Во-вторых, чтобы добраться до поляны этой – нужно очень постараться. Потому просто так от делать нечего туда никто не полезет. Следовательно, забраться на самую вершину Иды можно только осознанно. Желая, так сказать, эти самые клятвы озвучить. Кстати – часть из них мы уже слышали в ночной тиши из уст простого пастуха и милой поселянки.

И этот пастух, конечно же, тот самый Парис, потому как из всех пастухов в округе только у Париса хватает духу сюда забраться. При этом он не слишком любуется окружающей красотой. Париса занимают исключительно меркантильные соображения – а до вашей красоты ему и дела нет.

Главное, чтобы скотине было где разгуляться, и чтобы подножного корма вволю, и вода чтобы недалеко – короче, чтобы он больше не напрягался, раз уж сюда залез. А так – сел под скалой, и сиди себе, отдыхай. Потому что, помимо всего прочего, окрестности скалы Гаргар – лучшее место для пастбища. А что здесь не ходит никто – скорее плюс, чем минус. Парис совсем не скучает в отсутствии людей. Парису вполне хватает его возлюбленной, что приносит в корзинке обед. К тому же здесь стадо чувствует себя вольготно – волков тут не водится.