Страж равновесия

– А если я не хочу превращаться в навьего духа? – с вызовом выкрикнул князь, гордо вскинул голову.

– Тогда ты должен хранить свет в душе. Навьи духи боятся света. Но это плохо получалось у тебя при жизни, когда ничто тому не мешало, а ты имел обильно возможностей, когда ты мог выбирать и решать. В тёмном мире сберечь свет значительно трудней.

– Мне всё по силам! Вот увидишь! – надменно процедил князь. И не удержался, спросил: – Если у меня получится, отсюда можно выбраться?

– Понимаю, о чём ты мыслишь. Но мёртвые не оживают. Я о таком не слыхал. Но не все попадают в Навь, да и из Нави есть выходы. Разные выходы. Есть обиталище светлых богов. Туда попадают светлые духи, у кого свет души победил тьму себялюбия. Ты и на маковое зерно не годен для Синей Сварги.

– Ты всегда недолюбливал меня, волхв, – глаза Буеслава сверкнули ненавистью, он порывисто шагнул вперёд, но отступил, одумавшись. – С самого детства я слышал от тебя только упрёки. Разве я был так уж плох? Ровно я тать какой? За что я проклят богами?!

– Плох? Проклят богами? – Светолик пристукнул посохом по железному настилу моста. – Правителю много даётся, но и много спрашивается. Ты и будучи княжичем думал только о себе, и ставши князем, не замечал никого вокруг. Тебя не интересовали ничьи беды и удачи, ты не хотел знать, как и чем живут люди вокруг тебя. Тебе всё равно. Тебя и сейчас не волнует никто, кроме тебя. Ты знаешь, как звали тебя за глаза? Буяном! За буйный и несдержанный норов. Разве боги тебя прокляли? Нет. Вовсе нет. Ты им неинтересен! Ради чего Перун будет заботиться о тебе, коли твоё сердце, засохло как прошлогодняя сосновая шишка. В твоей душе так мало света, что ты не сможешь осветить и обогреть никого вокруг себя. Князь должен быть как красное солнышко для своих людей, должен освещать и греть их своей заботой. Всех, как солнце светит всем без разбору. Оглянись кругом, Буеслав, ты знаешь, почему здесь так мрачно и серо? Потому что все, кто здесь обитает, копят силу для себя, – Светолик ткнул пальцем в сторону князя, – они никогда не поделятся и крохой силы добровольно, и, наоборот, готовы отнять её у любого. Ты думаешь, что боги прокляли тебя, и оттого ты здесь? Отнюдь. Ты попал в Навь, потому что неспособен подняться выше. Подняться в небеса к светлым богам. Как птица способна взлететь ввысь, а змей только ползать, пресмыкаясь по земле. Ты там, где все такие же как ты. Или ещё хуже. И если ты не отрастишь крылья…

– Крылья?! – не стерпев, перебил князь. – Я же змей, как ты рёк. Разве змей способен отрастить крылья?

– А ты перестань быть змеем! – Светолик свёл седые брови, в его глазах будто сверкнули молнии его повелителя Перуна. – Прекрати думать, как змей, и жалить всех без разбору. Стань соколом! Орлом! Да хоть синичкой малой. Любой способен взмыть в небеса. Я верю, что путь кверху никому не закрыт. Корень затруднения в том, что путь из тьмы к свету долог и тяжёл, а ты нетерпелив и несдержан. И всё же я помогу тебе, хоть ты и не заслуживаешь. Помогу в память о твоём отце и моём друге. Возьми этот дубовый лист, придёт час, и он сослужит тебе службу. А мне пора.

Светолик внезапно словно стал таять, бледнеть, стал прозрачным и совершенно исчез. Лишь сухой дубовый листок упал к ногам князя. Буеслав закрыл лицо руками. Он мёртв. Погиб. Он ещё так молод, но смерть не спрашивает о годах. Не так он представлял свою жизнь и тем более смерть. Он князь, он должен пировать с Перуном в Светлом Ирии! Там его место!

«А всё проклятый волхв. Его вина. Он должен был задобрить Перуна жертвами. Ему надлежало свершать свои обряды. А он только болтал, да доставал меня поученьями. Из-за него Перун зол на меня и не взял меня на небеса, в Синюю Сваргу! Следовало давно придушить наглого Светолика, и Триян стал бы главным волхвом. Уж он-то сумел бы правильно служить Перуну, и я бы оказался в должном месте. А этот испоганил всё, наврал с три короба и исчез!»

Буеслав открыл глаза, поднял дубовый лист, покрутил в пальцах. Лицо князя раскраснелось, в его мыслях на голову волхва сыпались проклятия и кары. Он размахнулся, мечтая назло волхву выкинуть листок в реку, но остановился и порывисто сунул подарок за пазуху. А вот не выбросит! Применит с умом, что бы там волхв ни воображал. В груди князя клокотала ярость, он выкрикнул в сторону опустевшего моста:

– Всё чем ты смог помочь мне – старый засохший листок с дерева?!! Мне, князю, засохший листок?!

Князь сжал и разжал кулаки, нервно огляделся, ещё раз провёл рукой по незримой преграде. Нет никакого проку торчать тут у моста, разбивая лоб о непреодолимую стену. Стоит поискать приличное князю убежище и достойное пропитание. Голод дал о себе знать.

Буеслав неспешным, гордым на вид и осторожным взаправду шагом, направился к недалёкому лесу. Лес оказался неприятным, напрочь лишённым зелени, серым и пыльным. От него веяло угрозой, воздух пах пеплом, шорохи и шепотки лезли в уши, заставляли оглядываться. Какое тут пристойное убежище?! Найти бы куда приткнуться, запросто, по-походному, лишь бы не выделяться, не бросаться в глаза. Князь кожей ощущал тяжёлый взгляд в спину, будто лес только и ждал, когда князь ошибётся. Буеслав тронул ближайшее дерево, кора осыпалась серой трухой. Как здесь жить? Или «жить» теперь превратное слово?

Это всё морок! Наваждение! Ночной кошмар! Сейчас Буеслав проснётся в своей постели, позавтракает, выпьет вина и займётся делами. Надо тиуна позвать, посчитать, во что празднование обошлось, и насколько запасов хватит, если урожай будет совсем плох. Или лучше соберёт дружину, устроит совет. Наметят поход на половцев, нет, нет, на… неважно на кого. Все вместе и порешим. Надо только проснуться.

Но проснуться никак не получалось. Ну и пусть не получалось, князь ведь знает, что это сон. А во сне, известное дело, всё нипочём – никакая напасть не возьмёт.

А если вопреки надежде не сон?

На серой, будто покрытой пылью земле, князь заметил следы. Вполне человеческие, если бы не глубокие рытвины от когтей. Такие могли бы оставить только когти косолапого лесного хозяина. В груди Буеслава похолодело, разом расхотелось идти дальше. Но голод терзал всё сильней и гнал его вперёд. От следов, однако, он свернул прочь, пошёл по лесу, не разбирая дороги.

Лес может прокормить и укрыть, князь знал о том не понаслышке. И ему приходилось ночевать в лесу, есть у костра вместе с дружиной. Он живо припомнил пылающий огонь, дым, лезущий в глаза, наваристую похлёбку, которую ему подносили первому. Но и сам он способен набрать и съедобных грибов, и малины с черникой, и лещины. Но то про обычный лес, добрый лес что за околицей. Серый лес, по которому брёл князь, был давно и бесповоротно мёртв, будто старое пепелище. Князь поморщился от навязчивого затхлого запаха. Ни ягод, ни грибов, ни птиц, ни даже комаров и мух не видать. Этак он с голоду околеет. Надо из лесу выбираться, в этом проклятом месте пропитания не найдёшь.

Едва князь настроился повернуть обратно, как увидел впереди человека. И то дело. Самое время найти местного жителя, хоть выведать, где тут что. В сердце зародилась робкая надежда. Кричать, впрочем, князь не стал, заспешил к незнакомцу. А когда до того оставалось саженей десять, пыл князя заметно поубавился. В стане незнакомца было что-то не так, спина выглядела странной, но князь никак не мог понять, что его насторожило. Голову чужак и вовсе втянул в плечи и наклонил так низко, что видна была лишь макушка с короткими торчащими лохмами.

– Эй, – окликнул чужака князь, не решаясь подойти ближе. – Эй, слышишь меня?

Человек повернулся и уставился на князя маленькими свинячьими глазками. Но не только глаза у него были как у свиньи, вместо носа князь разглядел розовый пятачок, а из-под нижней губы торчали два изрядных клыка. До кабаньих клыки много не дотягивали, но князя впечатлили и они. Князь схватился за меч и едва не взвыл, вспомнив, что он безоружен. Попятился, и пока человек-свин не опомнился, развернулся и бросился бежать. Свин его не преследовал, слава богам.

Чудовище осталось позади – где-то там, в черноте леса. Князь бежал, пока в глазах не потемнело, а лёгкие не загорелись огнём. Когда силы окончательно оставили его, он свалился под вязом, как загнанный конь. Дыхание рвалось из горла хриплыми, прерывистыми всхлипами, а сердце колотилось так, что казалось вот-вот разорвёт рёбра. Что там говорил волхв? Не смотреть тёмным духам в глаза? А ещё не гневаться и не бояться, иначе лишишься сил. Надо признаться, князь был напуган. И силы оставляли его всё больше. Соколиный коготь! Скоро он просто ляжет и будет ждать смерти. Если мёртвый князь может умереть снова. А, кстати, может? Что будет, если он просто останется сидеть и ничего не делать? Или падёт в бою со свиноголовым? Ну почему подлый волхв ничего толком не объяснил?! Болтал о каком-то свете, сердце зачем-то приплёл. Что там ещё? Если бы князь ещё слушал его внимательно, но он давно приучился пропускать россказни старого волхва мимо ушей. Поганый волхв! Сожри тебя ящер! Будь проклят богами!

Князь с трудом поднялся и побрёл прочь. Сдаваться князю негоже, его так учили. Над головой мелькнула тень. Князь испуганно пригнулся, завертел головой. Никого. Князь изнурённо опёрся ладонью о ствол сосны. Новый приступ страха ослабил его ещё больше. Волхв говорил, что страх лишает сил. Нельзя бояться. Поздно бояться. Князь без меча, без дружины, без помощи – один и почти беззащитен. Бойся, не бойся – толку нет. Прочь страхи, будь что будет. Да и может ли быть хуже, чем здесь?

Пусть князь был и не лучшим дружинником и давно отлынивал от оружных трудов и воинской потехи, но его с детства учили ратному делу. Он и без меча чего-то стоит, и со страхами своими совладает. Не запугать его нечисти, не сломить. Будет ногтями царапать и зубами рвать любого, кто осмелится напасть.

Сила по капле вернулась.

А волхв-то похоже дело говорил насчёт страха. Князь трусом не был, умел свой страх в узде держать, но и безумно переть как медведь на рогатину не собирался. Отступить ныне, дабы вернуться с новой мощью и сокрушить супостата – вот путь воина мудрого.

Снова тень над головой. Князь задрал голову – никого, лишь серые ветви колышутся. Дразнят его, пугают, хотят, чтобы он сил лишился. А, значит, сами слабы и в своей победе не уверены. Князь, наконец, начал связно соображать, думать, намечать ходы. Князь он или не князь? Его учили воевать, учили держать удары, не терять присутствие духа при любых опасностях. На него дружина смотреть должна, если он дрогнет – все побегут. Он принюхался и сморщился от затхлого пыльного воздуха. Прислушался – ни голосов птиц, не привычных звуков леса, но едва слышный на самой грани шелест. Шелест и взмахи крыльев. Кто-то приближался.

Князь оглянулся и отскочил в сторону, прижался спиной к широкой сосне. На пне в пяти шагах от него сидел чёрный кот.

– Ну что, князь, – нагло заявил кот, – снова будешь меня гнать?

Глава 4. Хозяин

Князь замер неколебим, усмирив трепет в груди. Он князь – его учили перуновой яростью гнать из сердца лихую жуть. Шершавый ствол защитил ему спину, и князь зорко следил за котом, ожидая подвоха, нападения. Но чёрный зверёк не прыгнул, не зашипел, сидел будто каменный, словно и не дышал вовсе, даже хвостом не вертел.

Волосы на затылке князя вдруг шевельнулись, и он тотчас пригнулся. Острые когти содрали кору с дерева над головой князя, а тот уже юркнул ужом за ствол. Что-то огромное, с крыльями, с когтями-серпами едва не оторвало Буеславу голову, он вовремя почуял движение и успел увернуться. Мерзкий визг оглушил князя, крылья захлопали, и тварь унеслась прочь, набирая высоту.

Кот бесследно исчез.

«Морок вместо кота! – запоздало сообразил князь, высматривая крылатое чудище среди листвы. – Как есть морок! Отвлекал летун меня котиком, глаза отводил, а сам со спины подкрадывался. Что за тварь? По размеру чистый орёл, да не может гордая перунова птица в таком месте обитать. Здесь кругом обман да морок».

Снова хлопанье крыльев и оглушительный визг. Князь попятился. На толстую ветку в двух саженях перед ним приземлилось страшилище. Большая серая птица с грязными свалявшимися перьями, но вместо птичьей морды на князя смотрело сморщенное старушечье лицо. Гарпия! Буеслав раз только слышал о таких тварях от заезжего грека, любителя страшных сказок, но опознал жуткую тварь сразу. Будь у него меч, он бы рискнул прикончить мерзкого навья, но голыми руками… Нет, сей подвиг ему не под силу. Князь протянул руку и легко отломил с дерева сук, перехватил поудобней, словно меч. Ещё бы щит, чтобы прикрываться от тех кинжальный когтей, что сейчас сдирают кору с толстой ветви.

Гарпия вновь завизжала так, что князь едва не выронил своё единственное оружие, от желания тотчас заткнуть уши. Визг сводил с ума, лишал воли. Князь устоял с великим усильем, и когда гарпия напала, врезал от всей души, с замахом, держа сук двумя руками. И, что удивительно, попал. Перья полетели во все стороны, сук треснул, но гарпия извернулась и набрала высоту, продираясь сквозь серую сухую листву и хвою.

Жива! И даже не свалилась, улетела. Соколиный коготь! Сколь же у неё мощи? Нет, тут князю не выйти победителем, как ни старайся. Он отбросил обломок ветки, и пустился наутёк, пригибаясь, и скрываясь под сплетением ветвей и густыми кронами, как заяц от коршуна. Авось гарпия его потеряет. Но визг по-прежнему рвал уши, и хлопанье крыльев за спиной не смолкало, не давая передышки.

«Спрятаться… Надо найти укрытие… Куда угодно, – стучалось в голове князя. – Силы на исходе… Дыханья не хватает, сейчас подохну».

Ноги слушались его всё хуже, шелест над головой будто ветром холодил затылок. Князь стал спотыкаться и, в конце концов, рухнул наземь, больно ударившись плечом о могучий ствол. Торопливо рванулся вверх, хватаясь за кору, но его рука провалилась в пустоту. Князь мотнул головой, отгоняя усталость, вытер пот рукавом и поднял взгляд. Дерево перед ним оказалось не только невероятно толстым – в три обхвата, но и давно обломанным на высоте двух саженей. Кому было по силам сломать дуб такой невероятной толщины, князь и гадать не хотел, но в оставшемся великанском пне имелось дупло. Надо ли сказывать, что дупло дубу было как раз по мерке. Князь и сообразить ничего не успел, как руки сами собой уцепились за край, а ноги уже толкали его вверх, упираясь в морщинистую кору.

Только забравшись внутрь, неловко развернувшись в тесном пространстве и устроившись наблюдать за тем, что происходит снаружи, князь лишь тогда сообразил, что дупло могло оказаться занятым. Что во чреве дуба могла поджидать тварь пострашней гарпии. Что лезть бездумно, сломя голову в черноту нутра исполинского пня достойно взбалмошного юнца, а не взрослого опытного князя. Но человек задним умом крепок. Сей раз князю повезло, и доля оказалась к нему благосклонна. И великая Макошь…

«А вот интересно, – внезапно подумал князь. – Если я умер, и нить моей жизни оборвана, Макошь больше не имеет надо мной власти? Она больше не вплетает мою нить в своё полотно жизни? Я стал хозяином собственной судьбы? Эх, и спросить не у кого».

Впрочем, вопросы мирозданья, небесных законов и божественного промысла недолго занимали его разум. Князь услышал знакомый визг, скрежет когтей по коре старого пня, и князь притаился. Убежище было надёжным, разрушить такое даже гарпии не по силам, но вход в дупло был не так уж мал. Оставалась хрупкая надежда, что мерзкая тварь не додумается лезть в дупло, иначе выйдет, что князь сам загнал себя в ловушку. Вот сейчас и выяснится какова княжья удача, что его ждёт доля или недоля. Удача коварна.

Князь помнил тот бой, когда погиб Мирослав, его старший брат, а сам Буеслав пропустил удар вражьего меча. Тогда поначалу тоже казалось, что с ними доля, что поход будет лёгкой прогулкой, а обернулось всё тяжёлым провалом. Немало славных воинов осталось на том поле навсегда, и сам Буеслав едва выжил.

Кажется, гарпии надоело выискивать непокорную жертву: за толстой дубовой стеной стих шум и визг. Князь выждал для порядка изрядно времени и осторожно выглянул наружу. Сперва он осматривал ветви и листья над головой, деревья поодаль, потом кусты вкруг поляны. Высунул голову, изучая как можно большее пространство: гарпия растворилась в серой листве. Князь перевёл взгляд на землю и увидел зайца, щиплющего травку почти у корней обломка дуба, который князь уже считал своим новым домом. Голод с новой силой обуял князя. Ему бы лук крепкий да стрелу вострую, он бы не промазал. Но… Князь медленно-медленно, чтобы не издать ни шороха, не спугнуть зверя, выбрался на край дупла и словно рысь сиганул сверху, вцепившись скрюченными пальцами, прижав косого к земле. Заяц дёрнулся, затрепыхался, но Буеслав держал крепко.

И что теперь? Свернуть шею? Но зажарить его не на чем, огонь развести нечем. Огнива князь с собой не носил, да и палить костёр в таком лесу – рисковать самому превратиться из охотника в дичь. Князь с сожалением и алчностью умирающего от голода человека взглянул на свою добычу и вдруг впился зубами зайцу в горло. Косой только пискнул и расплылся черным вонючим дымом. Князь отпрянул в ужасе, на языке лишь вкус крови и пепла. Но сразу почувствовал прилив силы, и голод притупился, отступил.

«Соколиный коготь! Вот здесь как! – подумал князь, передёргиваясь от омерзения, вытирая руки о портки. – Даже поесть по-человечески не выходит. А, впрочем, правильно. Я больше не человек. Я дух. Как там говорил Светолик? Все здесь охотятся за силой. Стало быть, это и не заяц был, а мелкий дух? Но до чего ж она гадкая на вкус, эта их сила. Без неё никак, а от неё выворачивает. Привыкну ли?»

Буеслав вздохнул, обернулся и обмер. Возле его убежища стоял старик. Тощий, словно сухой хворост, космы серо-зелёные беспорядочно с головы свисают, нос длинный, как сучок. Да и сам будто мхом весь оброс. А ещё босиком, а пальцы подобно корням дерева вниз загнуты. Только глаза ясным разумом светятся. Опасный тип, такого не проведёшь, сквозь землю видит. И силой его не одолеть, пусть и старый, зато эвон какой жилистый, и руки длинные. Нет, в рукопашную с ним нельзя ввязываться. Князь отступил на шаг, не сводя со старика глаз.

«Жалко-то как! – злился Буеслав, уже всей душой ненавидя тощего старика. – Только-только отыскал место, где можно укрыться, и на тебе! Явился хрыч ободранный и всё испортил».

– Так-так, – первым заговорил старик резким и скрипучим голосом. – Вот кто в моём лесу разбойничает. Кто таков? Как звать?

– Тебе что за дело? – Буеслав приметил оговорку «в моём лесу», но не поверил. Какой из старика владыка леса. Этак каждый смерд говорит: в моей деревне. А ему, Буеславу, не всякий смеет вопросы задавать. – Я тебе отвечать не обязан, я князь. А ты сам-то кто?

Старичок засмеялся и резко оборвал смех, упёр длинные руки, худые будто палки, в бока. И сразу словно стал выше ростом, князю пришлось голову задрать. Старик смотрел зло, голос стал ещё скрипучее и сварливее:

– Это ж каким дурнем надо быть, чтобы в лесу лешего не признать?! Ты гонор-то свой усмири, иначе недолго протянешь. Здесь князей нет!

«Леший! Как есть леший! Где были мои глаза?! – запаниковал князь. – Ну что мне стоило вежество проявить? И в обычном лесу с лешим лучше не ссориться, а в навьем кошмарном лесу и леший во сто крат опасней. А ну как вконец осерчает? Надо выправлять дело».

Плести интриги князя тоже учили.

– Прости, лесной хозяин, не признал, – князь склонил голову.

– То-то, – смягчился леший. – Ты здесь пока никто. Пища для других духов, ещё погляжу, на что ты гож. Хочешь ещё побарахтаться – слушай меня.

– За любой совет и науку благодарен буду, – снова поклонился князь. Непривычно князю поклоны отвешивать, да голова не отвалится. А не будешь голову склонять, так её и лишиться недолго.

– Звать-то тебя как? – спросил леший, уже спокойней и деловитей.

– Буяном зови, – сказал князь. Нечистой силе своё настоящее имя называть уж точно не след. Бережёного и боги берегут.

– А ты не совсем дурак, есть в тебе природная хитрость, – удовлетворённо кивнул леший. – Может, и освоишься. А пока не понял, что к чему в моём лесу, постарайся спрятаться, чтоб тебя не видно, не слышно было. Не шуми зазря, не высовывайся. Силы копи. Тёмный лес – место опасное. Имени своего, как и мне, никому не называй. Так Буяном и зовись. Но зазря не буянь, я этого не люблю. Да и с твоими силами недолго ты буянить сумеешь, быстро окорот получишь.

– Я буянить не буду, – покорно согласился князь.

– А если драться придётся, там уж не сдерживайся. Пускай в ход всё, что знаешь, что умеешь. Руки, ноги, клыки, когти, хитрость и коварство, ум и смекалку. Хоть на твои клыки надежды немного, а хватит ли ума, поглядим. Уяснил?

– Уяснил, лесной хозяин, – не переставал соглашаться князь, хотя поучения лешего ему стали надоедать. Какой от них прок? Так-то князь и сам мог такие советы раздавать, не велика премудрость.

– Но лучше бы тебе научиться прятаться. Вот так. – Леший шагнул в сторону и исчез. Вместо него торчало старое засохшее корявое деревце.

Князь едва удержался, чтобы рот от удивления не открыть. Знает ведь, что это леший, но отличить от дерева не выходит. А если не знаешь, так и вовсе мимо пройдёшь и ничего не заметишь. Да уж, полезное умение, да разве ж у князя так получится?!

– В Тёмном лесу каждый день навроде тебя духи появляются. Об очень многих никто уже и не помнит, – дерево заговорило, вновь оборачиваясь стариком. Он стал серьёзен и сказал: – И ещё одно. Будут тебя преследовать призраки Яви. Мороки разные. Много их будет, пока не изживёшь всё, что творил при жизни. Тут уж никто не поможет, кроме богов. Они оборонить могут, да ты их не заинтересуешь, не будут они ради тебя стараться.

Леший махнул рукой-веткой задумавшемуся князю и, сделав три шага, совершенно растворился среди стволов и листвы. Князь буто очнулся, и поспешно залез в дупло. Ему надо было обдумать слова лешего в тишине и покое.

Но едва князь устроился удобно, и принялся вспоминать последние речи лешего, как снаружи услышал шёпот.

«Ни слова не разобрать. Кого опять леший принёс? – в раздражении князь никогда себя не сдерживал. Но сидя в дупле в забытом богами месте, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, князь счёл за благо сделать над собой усилие. Да и про лешего он не к добру помянул. Князь прислушался: – Кто там бормочет? Ни слова не разобрать!»

– Кня-я-я-язь! Кня-я-я-язь! Ты по-о-о-омнишь, кня-я-я-язь?

Князь застыл камнем, боясь шелохнуться. А шёпот стал громче, отчётливей. Тянул слова, как подвывал, а у князя будто мороз бежал по коже.

– По-о-о-омнишь, кня-я-язь, как велел отре-е-езать мне язы-ы-ык?

Князь молчал. Он помнил старого слугу, который слишком много болтал. Обсуждал с другими слугами, кого князь водил в свою опочивальню. Не то, что князь старался держать всё в тайне, но сплетничать о своём князе… Он заслужил наказание! Да, можно было бы выбрать что-то попроще и привычнее, но… Князь хотел пресечь всяческие пересуды. Зато помогло сразу. Желающих поговорить про князя, посудачить о его делах больше не попадалось. А коли таковые имелись, то очень хорошо скрывались. В общем, наказание вышло что надо. А то, что болтливый старик ненадолго пережил кару, то не князя вина.

Князь перестал прислушиваться, и шёпот старого слуги вскоре стих и сразу сменился девичьим смехом. Князь встрепенулся, и тут же осел поглубже в своём убежище. Нет-нет-нет. Отправляйтесь в бездну. Он на приманку не поведётся. Тут, в этой их Нави кругом обман, всё не то, чем кажется.

Но смех и веселье снаружи продолжалось, к голосу девушки прибавился юношеский, задорный. И князь не выдержал, тихонько извернулся, подкрался и выглянул наружу одним глазом.

Парень, высокий и широкоплечий, прогуливался с девицей, держа её за руку. Самые обычные: лиц из дупла не видно, одеты нарядно, шли неспеша, нога за ногу, и ни о чём не печалились. Серый и мрачный лес не тревожил их сердце, не лишал покоя, как самого Буеслава. Князь взглянул на рукоять меча, висевшего на поясе отрока и едва не вскрикнул. Сердце князя забилось чаще, не узнать фамильный меч он не мог, даже по одной рукояти.

Парочка повернулась, князь ожидал увидеть какие-нибудь свиные рыла или на худой конец сморщенные страшные рожи, но вместо того сразу узнал тех, с кем столкнулся в лесу в Перунов день.

«Воеводин младшенький, как его? Ратимир! И девка, за которую он вступился, – Буеслав едва сдерживал бешенство. Теперь девица ничуть не напоминала ему покойную жену Зоряну. Да и вообще князь мало обращал на девицу внимание. Его взор приковал знакомый клинок. – Откуда у него мой меч? Почему у него мой меч? Кто позволил?!»

– Я к тебе сватов зашлю, – ворковал отрок на ушко девке, но князь теперь ясно слышал каждое слово. – Я теперь князь, и ты станешь княгиней. Нам теперь всё можно. Прежний князь был скуп и скопил богатство. Да теперь издох, теперь всё наше.