Неупокоенные

Мысли в голове Максима завертелись, складываясь в план, острый и опасный, как обломок стекла.

– Понял вас, – сказал он твёрже. – Не волнуйтесь. Он сядет. Обязательно.

Он не был уверен, что улыбка получилась, но попытался.

***

Следующие два дня растворились в кофе, бессонных ночах и давлении на все доступные рычаги. Ему удалось-таки, ценой нескольких старых долгов, добиться пересмотра дела. Он взял под защиту того самого «признавшегося» – жалкого, затравленного человека по фамилии Семин. На суде Максим выложил всё, что накопал на Калашникова: пять эпизодов, пять раз, когда тот выходил сухим из воды, оставляя за собой шлейф из сломанных судеб и замолчанных дел. Но судья – женщина с лицом, как из гранита, – оставалась непреклонной.

И тогда Максим разыскал единственную улику, которую нельзя было подделать, купить или замолчать. Медицинскую карту Екатерины Стулиной.

Когда второй суд клонился к бесславному концу, Максим встал.

– Ваша честь, есть один нюанс. Убитая, Екатерина Стулина, состояла на учёте. Она была тяжело больна. Прошу приобщить к делу её медицинскую карту.

Он передал документы секретарю. Его взгляд скользнул на Калашникова. Тот сидел, как и полагается важному человеку, слегка развалившись на стуле. Но когда папка легла перед судьёй, его глаза – эти маленькие, свиные глазки – вдруг округлились.

Судья пробежалась глазами по бумагам. Подняла голову. Взгляд её перешёл с Максима на депутата.

– Получается… у потерпевшей был ВИЧ? – её голос был ровным, но в зале повисла тишина, густая и звенящая.

– Именно так, ваша честь. Учитывая, что одним из элементов преступления было изнасилование, я ходатайствую о назначении медицинского освидетельствования как моего подзащитного, так и гражданина Калашникова.

Депутат попытался отшутиться, скинуть на клевету, но его голос срывался. Гранитное лицо судьи было обращено к нему, и в нём читалась уже не просто непреклонность, а холодное, профессиональное отвращение. Ходатайство удовлетворили.

Результаты были ожидаемыми.

Тогда Максим надавил на Семина.

На третьем заседании Семин, не глядя в сторону бывшего покровителя, выдавил из себя правду:

– Я по уши в долгах был. Он сказал: «Возьми на себя, я всё улажу. Через год выйдешь». Пообещал… пообещал, что семью мою обеспечит.

***

Максим ворвался в квартиру Вадима, хлопнув дверью.

– Вставай! У нас сегодня праздник!

Он выложил историю, как фокусник – карты, одну за другой: болезнь, суд, падение депутата.

– Слушай, а может ну её эту Москву, – сказал он наконец. – Ты же тут родился. Будешь город от всяких преступников защищать.

– Подумаю, – Максим кивнул. – Я на минуту.

Он вышел.

Подошёл к детской площадке. Качели были пусты. Горка блестела под одиноким фонарём.

– Всё, – сказал он тихо в холодный воздух. – Кончено.

И тогда рядом, не из тени, а будто из самого мороза, проступила она. Но платье было уже не кроваво-красным. Оно было белым. Чистым, как первый снег. Она посмотрела на него, и в тех бездонных глазах не осталось ни ненависти, ни боли.

Её губы дрогнули в беззвучном «спасибо».

А потом её просто не стало. Не было вспышки, не было исчезновения. Только лёгкая рябь в воздухе, как от упавшей на воду капли.

Кровавая месть

В гробовой тишине ночного леса, той самой, что звенит в ушах предвестьем беды, внезапно взрезал тьму отчаянный крик. Не вопль, а именно крик – короткий, обрывистый и мокрый от животного ужаса.

– Помогите!

Звук пронзил мрак, словно тупое и ржавое лезвие. Пётр и Иван вскочили на ноги с той неестественной, сонной резкостью, на которую способно лишь тело, разбуженное адреналином. Руки сами потянулись к ружьям, холодному металлу, ставшему продолжением ладоней. Иван щёлкнул выключателем фонаря. Ослепительный луч, белый и хирургический, вскрыл толщу темноты, и в его пыльном цилиндре замерла фигура. Девушка. Она стояла на коленях, и всё её тело билось в мелкой, бесконтрольной дрожи, будто по нему пропускали ток. Глаза, огромные и влажные, блестели, как у загнанной в угол косули.

– Наташа? – имя вырвалось у них одновременно, шёпотом, полным неверия.

Они подбежали, подхватили её под мышки – тело было легким, как у пташки, и так же беззвучно трепетало. Повели к костру, где огонь, этот древний страж, плясал свой вечный танец, обещая тепло, который на поверку всегда оказывается лишь отсрочкой. Ей не было и двадцати. Лёгкий платок не спасал от пронизывающего ветерка, гулявшего меж стволов, и она содрогалась уже не только от страха.

Пётр прищурился, и морщины у его глаз легли веером тревожных дорожек.

– Что ты в лесу ночью забыла? – прохрипел он.

Девушка подняла на него взгляд, будто продираясь сквозь вату паники. Голос её был тонок и хрупок, как первый осенний ледок.

– Утром… за грибами пошла. Заблудилась. – Она сделал глоток чая из походной кружки, и пар на мигом окутал её бледное лицо призрачным шлейфом. – Всюду лес. И конца ему нет. Всё шла и шла…

Слова оборвались, и по её грязной щеке, отсвечивавшей в огне, скатилась единственная, идеально круглая слеза. В ней отражалось всё: и усталость, и безнадёга, и та особая, щемящая пустота, которая остается, когда надежда уже сгорела дотла.

– Места тут нехорошие, – тихо, почти ласково, сказал Иван. Его глаза не отрывались от темноты за кругом света. – Медведь. Или волк. Нашёл бы тебя, и всё. Ни косточки.

Пётр тяжело выдохнул.

– Повезло, – пробормотал он, и в его голосе прозвучала странная нота – не облегчения, а скорее досадливого удивления. – Прямо к нам вышла. Чудом зверя миновала. Хотя… – Он обменялся быстрым, скользящим взглядом с Иваном. – Мы тут недавно кабанов постреляли. Распугали всех… Отдыхай. С рассветом в деревню двинем.

Наташа прошептала «спасибо». Сердце её забилось от иррациональной, пьянящей радости: они были охотники, они знали лес как свои пять пальцев, их в деревне уважали за крепкую хватку и щедрость. Они были солью этой земли, её костями и сухожилиями.

Мужчины ненадолго скрылись в чаще – по делам, сказали они. Их шаги быстро растворились в треске сучьев.

А когда они вернулись, небо уже налилось свинцом. Первый удар грома, низкий и гортанный, прокатился по верхушкам сосен. Но он не смог заглушить крик Наташи. Он был высоким, чистым, бесконечно долгим, пока не сорвался в хриплый, булькающий визг, полный понимания того, что есть на свете вещи куда страшнее медведя.

Через час она ещё дышала. Лежала обнажённая у костра, лицо превратилось в кровавую маску. Шёпотом, сквозь разбитые губы, она звала Бога, мать, кого угодно. Потом начала проклинать. Проклятия лились тихо, густо, как чёрная смола.

– Вы… и ваши дети… сгниёте… – прошипела она.

Мужики молча слушали. Потом Пётр взял канистру с бензином для генератора в зимовье. Жидкость вылилась на неё с тихим шуршащим звуком. Иван чиркнул зажигалкой.

Она вспыхнула быстро и ярко, ненадолго превратив ночной лес в гигантскую, пульсирующую погребальную свечу. Они собрали вещи и пошли домой, словно ничего не было.

Первые лучи рассвета, бледные и беспомощные, застали их на околице. У колодца теснились люди. Охотники приблизились, и им без лишних слов сообщили: Наташа не вернулась.

Лицо Петра окаменело. Он опустил глаза, будто разглядывая что-то очень интересное на своих потрёпанных сапогах. Его голос, когда он заговорил, был низким, глухим и окончательным, как звук земли, падающей на крышку гроба.

– Нашли её разодранную одежду. Рядом следы медвежьи. Девочки нет. Искать бесполезно.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые, как приговор.

– Пусть так! – взвыла мать. – Пусть одни кости! Я должна её предать земле! Умоляю!

Она рухнула на колени в грязь, схватив Петра за ногу.

Он медленно, почти нежно, высвободил ногу из её пальцев.

– Будем искать, – сказал он без интонации. – Но не обещаю что найдём.

– Спасибо, – прошептала мать, глядя им вслед, когда они пошли к своим избам. Она смотрела на их широкие, надёжные спины, на ружья за плечами и верила в них.

Утром, едва первые косые ленты света пробились сквозь густую кровлю леса, охотники тронулись в путь. Официальной целью были поиски останков. Но истинная цель, та, что гнездилась в их молчаливом согласии, была иной. Они шли к зимовью.

В бревенчатых, пропахших сыростью и мышами стенах, хранились сокровища их черного труда. Не золото, а нечто более ценное в этих краях: пушистые, шелковистые шкурки. Белки, соболя. Аккуратно снятые, вычиненные, они лежали тюками – мягкая, жестокая валюта. Их нужно было вывезти сейчас, немедленно. Продажа сулила деньги, а деньги – это всё что их интересовало.

К шести часам, когда солнце, бессильное под пологом хвои, начало клониться, они добрались до места. Сперва – отдых, кисляк из фляги, хлеб с салом. Ритуал. Потом, не говоря ни слова, собрали тюки. Тяжелые, живые на вес. И пошли дальше. Оба знали следующий пункт маршрута. Не обсуждали. Мысли текли параллельно, как две темные реки: надо закопать то, что осталось. Не из жалости. Не из угрызений совести, а потому, что любой путник, наткнувшись на почерневшие кости и пепел, поднимет волну. А волна эта дойдет до егерей, до участкового, и тогда пойдет разматываться клубок, ниточка за ниточкой, прямо к их дверям.

Место встретило их тишиной – той особой, вязкой тишиной, что повисает после крика. Воздух все еще пах гарью и чем-то сладковато-протухшим. Они увидели не кости, а обугленные, причудливо изогнутые черные палки, смутно напоминавшие о каркасе того, что когда-то было девушкой. Память услужливо подкинула другие образы: начало той ночи. Её сопротивление. Их смех, грубый и захлебывающийся. Петр резко сплюнул, чтобы прогнать картинку.

Лопата вонзилась в мягкую лесную подушку с приглушенным хлюпаньем. Они сгребли черные останки в кучу – они хрустели и ломались – и сбросили в яму. Закидали землей, притоптали, сверху набросали валежнику.

Развели огонь. Пламя, этот вечный союзник и свидетель, облизывало котелок. Оно согревало озябшие пальцы, но душ не грело. Покой был временным, хрупким, как лёд на ноябрьской луже. Впереди была ночь, а в ней – встреча с покупателем. Вести добычу в деревню было равносильно признанию. Рисковать нельзя.

Особенно из-за Виктора Николаевича. Егерь с лицом, как измятая пергаментная карта, и глазами стального цвета. Он отслужил в лесу больше, чем иные живут на свете. Охота ради шкур была для него мерзостью, грехом против самой сути тайги. За этим он следил зорко и беспощадно. Но у старика была своя ахиллесова пята – кабан. Несезонный кабан. За тушу, принесенную ему под крыльцо, он умел смотреть в другую сторону. Его принципы гнулись под тяжестью мяса.

Сумерки сгустились, превращая лес в чернильную кляксу. Петр неспешно свёртывал лагерь. Иван, кряхтя, удалился в чащу по малой нужде, за живой стеной елей. Он отошел ровно настолько, чтобы не видеть лица друга, но мерцание костра еще маячило сквозь стволы.

Когда он застегивал ширинку, тишину разрезал шорох. Не звериный. И не ветра. А четкий, влажный звук шага по мху. И всхлип. Короткий, как укол. Иван замер, кровь застучала в висках. Медленно, позвонок за позвонком, повернул голову.

Луч фонаря выхватил из тьмы фигуру. В трех шагах. Платье, обугленное и разорванное. Лицо было пепельно-серым, но глаза… Они были живыми. И полными. Не слез, а густой, темной крови, которая медленно стекала по щекам, как слезы ада. Это была Наташа. И в ее взгляде кипела та холодная, абсолютная ненависть, от которой воздух леденеет в легких.

Ноги Ивана подкосились. Он рухнул на колени, и сухая ветка больно впилась в ладонь.

– Вы позабавились, – проскрежетало нечто её голосом. – Теперь и я… позабавлюсь.

Петр услышал короткий, обрывистый крик, будто человеку резко и навсегда перекрыли воздух. Схватив фонарь и ружье, он рванул в чащу, сердце колотилось где-то в горле.

Он нашел его. Ивана. Но не на земле. Его друг висел на низком суку старой сосны, будто гроздь преступного плода. Толстая ветка, как клык, выросла у него из груди, выйдя лопатками. Он был пригвожден на трехметровой высоте. Жив. Глаза, полные ужасом, встретились с Петром.

—Бе… ги… – прохрипел Иван.

Но было поздно. Петр почувствовал ледяное дуновение в затылок. Запах гари и свежей крови. Он рванулся за ружьем, но мир вдруг опрокинулся. Невидимый кузнечный молот ударил его в грудь, отшвырнув от земли. Он полетел, беспомощно и нелепо, и с глухим стуком врезался в соседнее дерево. Что-то хрустнуло внутри. Он повис в воздухе, вцепившись в кору, ноги бессильно болтались. Теперь они висели напротив друг друга, как два грешных распятия.

Они захлебывались, давились кровью и собственной плотью. Но сознание не покидало их. Это была первая часть милосердия, в котором им было отказано.

Потом пришел огонь. Он не вспыхнул, а пополз. Из-под земли, по мху, живыми синими языками. Лизал сапоги, пожирал ткань портянок, впивался в кожу. Крики сорвались с их губ – нечеловеческие, гортанные визги. Они молили, проклинали, обещали что угодно. Огонь был глух.

Он пожирал медленно, с чудовищным любопытством. Через пять минут от их лиц остались обугленные, дымящиеся маски, сквозь которые по-прежнему светились дикие, понимающие глаза. Они чувствовали каждый сгорающий нерв, каждую испаряющуюся каплю влаги. Пока не остались лишь два скелета, скрепленные почерневшими сухожилиями. Тогда ветви, державшие их, сломались с сухим треском, и кости рухнули в золу костра. Земля под ними шевельнулась и мягко, беззвучно, поглотила их. Ни уголька. Ни кости. Только темное, сырое пятно.

Свершив месть, Наташа помчалась за их семьями. Ярость, черная и всепоглощающая, вела ее. Она материализовалась у окна дома Петра, готовая впустить ужас внутрь. И увидела его жену, которая, не зная еще ничего, штопала ему рубаху. И мальчика, лет пяти, который катал по полу деревянную машинку.

Злость вдруг схлынула. Осталась пустота, огромная и горькая, как это ночное небо. Они не были ее убийцами. Ее мщение, совершенное и ужасное, оказалось точечным. Она не могла. Не хотела.

Она очутилась снова у того дерева. Прислонилась лбом к обугленному, все еще теплому стволу. И зарыдала. Звук плача призрака не слышен живым; его слышат только деревья, да земля, да вечный ветер.

Перед возвращением в лес она заглянула в свое окно. Увидела мать. Та сидела, сгорбившись, держа в руках фотографию улыбающейся дочери – девушки, которой больше не было. Женщина не плакала. Она просто сидела, и ее тихая скорбь была страшнее любого вопля.

Сердце Наташи, которого у нее уже не было, разрывалось от тоски. Как она хотела назад, к той утренней росе, к корзинке для грибов, к жизни. Но путь назад был завален пеплом. Ее удел теперь – вечное блуждание в межсезонье, между миром живых и забытой могилой, в лесу, который помнит всё. И будет помнить всегда.

Покойная невеста пришла за мной

Она скоро заберёт меня. Поэтому, пока я ещё здесь, в этой клетке с мягкими стенами, где пахнет отчаянием и дезинфекцией, я должен рассказать вам правду. Всю правду. О том, как я здесь оказался. И о том, почему моя жизнь скоро оборвётся. Может, тогда, когда вы прочитаете эти строки, вы наконец поверите. Поверите в то, во что отказывался верить я сам, пока не стало слишком поздно.

Я родился в маленькой деревушке, где соседи знали о тебе всё, даже то, о чём ты сам не догадывался. Летом там стоял густой, пьянящий запах скошенного сена и сосновой смолы – запах детства, который теперь кажется приманкой, сладкой ложью. Школу окончил, не спотыкаясь, но с одной мыслью, жужжавшей в голове, как шершень в банке: убраться отсюда. Компьютеры стали моим билетом. Мне нравилась их холодная логика, их послушность. Ты нажимаешь клавишу – и мир за экраном меняется. Это давало иллюзию контроля. О, эта иллюзия.

После университета всё покатилось, как по маслу. Работа, деньги, амбиции, толкающие в спину. Я парил над городом на крыльях собственной грандиозности. Через год взял кредит на квартиру – аккуратную коробочку на пятом этаже. Переступил порог и почувствовал: вот он, рубеж. Ты больше не мальчик. Ты хозяин.

Новоселье отметили, как положено: грохот музыки, алкогольный туман, чужие лица, расплывающиеся в улыбках. Кто-то привёл девушек. И среди них была… она. Ксения. Её волосы были не просто чёрными. Они были как провал в пространстве, поглощающий свет. А глаза… зелёные, как болотная тина на рассвете. В них светилось что-то трепетное, да. Но иногда, краем глаза, я ловил в этом свете что-то другое. Что-то внимательное и выжидающее. Она вошла в мою жизнь не стремительно. Она в неё просочилась. Как холод в щель под дверью.

Мы сблизились. Разговоры до хрипоты, её смех, от которого по спине бежали мурашки – мурашки восторга, я тогда думал. Через месяц её вещи уже лежали в моём шкафу. Я был счастлив. Счастлив, как дурак на краю пропасти, любующийся видом.

Через несколько месяцев я решился. Ресторан, свечи, дрожащие руки. Кольцо. Она заплакала. Сказала «да». Её «да» прозвучало как щелчок затвора, закрывающего ловушку.

Эйфория той ночи была настоящей, жаркой и липкой, как пот. Мы уснули под утро, выдохшиеся. Мир был идеален. Но мир – обманщик.

Телефон разбудил меня. Он вибрировал на тумбочке, как раненый шмель. Я, зарывшись лицом в подушку, пробормотал: «Ксюш, ответь…» Тишина в ответ была густой и значимой. Я открыл глаза. Её половина кровати была пуста. Простыня холодная.

Я взял трубку. И голос, который я услышал, не был голосом. Это был звук разрываемой плоти, вопль, оформленный в слова. Её мать. «Ксюша… машина… прямо у дома…»

Я помчался в больницу. Мир за окном машины превратился в мелькание бессмысленных пятен. В коридоре, пропахшем смертью и хлоркой, её мать билась в истерике, а отец стоял, окаменев, с лицом, на котором застыло предчувствие этого конца.

Хирург вышел через несколько часов. Его лицо было цвета старой простыни. Он был не врачом, а гонцом. Гонцом с плохой вестью.

– Мы сделали всё, что могли, – сказал он. И в его глазах не было ни капли этой «всё». Была только пустота. – Простите.

Эти слова не просто сообщили мне новость. Они раскололи реальность. Мой мир не разлетелся на осколки – он рассыпался в мелкую, звенящую пыль, которая забила легкие и скрипела на зубах. Дышать стало нечем. Мысли остановились, словно сломанный механизм. Ксюша. Моя любовь. Моё будущее. Просто исчезла. Стерта, как будто её и вправду никогда не существовало.

Час ночи. Я сидел один перед гробом. Слёзы текли по лицу горячими, солёными ручьями, но внутри всё было выжжено дотла. Где-то за стенами этого ледяного склепа кипела жизнь, но для меня она превратилась в немое чёрно-белое кино. Я не знал, как жить дальше. Не видел в этом ни малейшего проклятого смысла.