Неупокоенные

– Ого! Да нам везет! Это его дом! Фотографии нашел! Сейчас покажу.

Он вышел на крыльцо.

– Смотри! – он протянул руку с пожелтевшим снимком.

Я сделал шаг. И замер.

Прямо за ним, из густой тени, выплыла фигура. Высокая, темная, беззвучная.

– Сзади… – прокричал я, и вся кожа мгновенно покрылась ледяными мурашками.

– Хватит уже стебаться…

Раздался тот звук. Тот самый, от которого сжимается все внутри. Тупой, влажный хруст, как когда раскалывают полено. Но это было не полено.

Топор вошел в затылок Кости, и его череп разлетелся на части.

Фотография и камера выпали: руки безвольно повисли. Я не мог пошевельнуться. Я мог только смотреть.

Фигура рывком выдернула топор, и тело моего друга, грузно свалилось с крыльца в траву.

Теперь я видел его ясно. Лесоруб. Ростом под два метра. Лицо – месиво из шрамов. Глаза – два тлеющих угля в красных прожилках. На грязной, посеревшей рубахе зияли дыры. От пуль. Да, от тех самых.

Но он не постарел. Совсем.

Он делает шаг. Мое тело сковано параличом. Мозг кричит: «БЕГИ!», но ноги – это куски свинца, вмурованные в землю.

Вот он уже в метре. Пахнет сырой землей, прелыми досками и чем-то еще – медью, выветрившейся из старой крови. Он заносит топор. Длинное лезвие поймало последний луч солнца. И в этот миг ноги сами подкашиваются – я падаю, и над моей головой, с шелестящим свистом, пролетает сталь.

Я отползаю, путаясь в траве, вскакиваю и бегу к машине. Спиной чувствую его взгляд. Оборачиваюсь уже у авто – он не бежит. Он идет. Медленно, неспешно, как жнец, знающий, что я никуда не денусь.

Заскакиваю в салон, захлопываю дверь. Рука с ключом дрожит, никак не попасть в скважину. Втыкаю. Поворачиваю.

Тишина.

Мертвая, беспросветная тишина. Ни щелчка, ни ворчания стартера.

Пока он далеко, я выскакиваю, открываю капот.

Аккумулятора нет.

На его месте – лишь срезанные клеммы. Пока мы ходили, он это сделал.

Солнце уже купается в макушках деревьев. Скоро ночь. Его ночь.

Решение приходит одно – бежать. К дороге. Она там, за лесом. Может, успею, может, встретится машина.

Пулей пускаюсь мимо дома, в чащу. Воздух становится холодным и густым.

Внезапно – свист. Оглушительный, рассекающий воздух. Я инстинктивно падаю на колени. Поднимаю голову – топор торчит в стволе сосны в сантиметре от моего лица, и рукоять еще вибрирует. Оборачиваюсь. Он идет. Всё так же медленно. Потом его фигура мерцает, как плохая телепередача, и он появляется на десять метров ближе. Не бежит – телепортируется. Прямо как в худших кошмарах.

Я отползаю, упираюсь ладонью в землю, чтобы подняться, и чувствую под пальцами что-то гладкое, твердое, неестественно круглое.

Смотрю вниз.

Из-под слоя листвы на меня смотрит пустыми глазницами человеческий череп. Сметаю листву – передо мной полный скелет. И в костяной руке – топор. Близнец тому, что воткнут в дерево.

Значит, он и правда мертв. Это его кости. А то, что преследует меня – призрак. И если я ничего не сделаю, я навечно останусь здесь, следующей легендой для искателей острых ощущений.

Но что я могу? Я не Винчестер. Они бы знали, что делать. Облили бы кости бензином, спалили дотла. А у меня… ничего. Даже зажигалки нет.

«Прости, Костян… – мысленно говорю я. – Но я отомщу. Сожгу эту нечисть, отправлю ее обратно в ад».

Я вскакиваю и бегу, не оглядываясь. Лес, на удивление, быстро редеет. Через несколько минут я вываливаюсь на асфальт, задыхаясь, падаю на колени.

Позади – хруст ветки.

Он стоит возле дерева. Его красные глаза горят в сгущающихся сумерках. Он замахивается и снова бросает топор.

Тот летит прямо в меня, смертоносная стальная птица, и вдруг – БАМ! – с сухим стуком отскакивает в сторону, будто ударился о невидимое стекло. Падает на землю.

Генка подходит, поднимает свое оружие. Пытается сделать шаг на дорогу – и натыкается на ту же невидимую преграду. Он не может покинуть пределы деревни. Я спасен.

До города я шел, кажется, вечность. Когда совсем стемнело, меня подобрала фура. В полицию я пошел сразу.

Утром мы приехали в деревню. Нашли тело Кости. Нашли мою камеру. Его – нет. Наверное боится оружия.

И только запись на камере спасла меня от обвинений. Хорошо, что она была включена. Я показал им и скелет в лесу. Я умолял их не хоронить, а сжечь. Предать огню. Надеюсь, это сработает.

Полиция, конечно, не поверила в призрака. Они до сих пор ищут маньяка. Но кости… кости все-таки кремировали.

Прошел месяц. Я выложил видео – в память о Косте. И в комментариях пошли истории. Сначала одна, потом другая:

«Был в той деревне ночью. Вы не поверите… Видел Костю. Он ходит между домами и что-то ищет…»

«Я тоже его видел! Даже сфоткал, вот…»

«Не верил, пока сам не поехал. Призрак Кости и правда там…»

***

– Мне тебя жутко не хватает, – говорю я.

– Понимаю. Но ты должен жить дальше, – отвечает Костя.

– Прости, что не отговорил тебя. Если бы мы не пошли в тот дом…

– Не вини себя, – перебивает он. – Это был мой выбор. Мне надо было тебя послушать.

– Тебе нельзя остаться?

Он качает головой, печальная улыбка тенью пробегает по его лицу.

– Нет. Так нельзя. Прощай.

Он отступает назад, вглубь тумана. Его очертания тают, растворяются, пока от него не остается лишь воспоминание.

Я стою еще несколько минут, слушая, как бьется мое сердце. Потом поворачиваюсь, сажусь в машину и уезжаю из деревни, в которой погиб мой друг.

Покойный дед спас внука

– Бабуль, я приехал!

Голос гулко отдается в доме. Бросаю сумку на пол. Скидываю кроссовки. Из спальни доносится шарканье, скрип половицы, и вот она возникает в дверном проеме. Опирается на трость. Те же огромные очки, которые пожирают ее лицо, делая глаза бездонными, как два черных озера.

– Иди скорее, обниму. Год почти не видела.

Подхожу. Обнимаю. Она пахнет старой древесиной, сухими травами и временем.

– Совсем большой. Выше меня. Скоро взрослым станешь, забудешь.

– Не забуду. Каждое лето буду приезжать.

Она хмыкает. Ее пальцы, легкие и костлявые, как птичьи лапки, сжимают мое запястье.

– Чай пить будем. Расскажешь про родителей. Когда уже ко мне соберутся? Совсем в своем городе закопались.

– Садись, я сам.

Беру заветные кружки из серванта, ставлю на стол. Заварка густая, как смола. В холодильнике – банка с прошлогодним клубничным вареньем и стопка блинов. Пахнет детством.

Излагаю новости ровным, отрепетированным голосом: у папы повышение, у них ремонт, приедут, как только закончат. Бабушка слушает, прищурившись за своими стеклами, и я вижу, что она не верит. Не верит, что они приедут.

– В школе как?

– Тяжело. Эта программа новая… Девятый класс впереди. Хоть бы его одолеть. Про одиннадцатый я даже не мечтаю.

– Не волнуйся так, – отпивает она чай, обжигаясь, но не показывая виду. – Люди и с девятью классами жизнь строят. Главное, чтоб дело по душе было. Определился?

– Повар-кондитер… или программист. Или, может, после армии по контракту.

– Нет, – отрезает она резко, и в голосе впервые слышится сталь. – На повара. Всегда в тепле, и голодным не останешься. А эти компьютеры… мишура. Игрушки. – Она отставляет кружку. – Но тебе решать. Тебе с этим жить.

Я киваю. Ее слова падают в меня, как зерна, но почва внутри – моя. Мне решать.

После чая она идет печь пирожки. Ну, как идет… Я настаиваю.

Спускаюсь в подполье. Воздух густой, спертый, пахнет землей. Набираю картошки. Помогаю месить тесто – густое, живое, теплое. Прямо как тогда, при деде. Он всегда стоял тут, у стола, большой и умелый. А я лишь смотрел. А потом его не стало. Сердце. Вроде бы сердце. Никто толком не сказал. Завтра схожу на кладбище. Навещу его.

Пока бабушка возится у раскаленной плиты, подхожу к баку с водой. Заглядываю. На дне плещется мутная лужица. Пусто.

Натягиваю кроссовки. На улице беру два жестяных ведра. Иду к колодцу.

Вечерний воздух неподвижен и прозрачен. В огороде царит идеальный порядок, солдатский порядок, который бабушка поддерживает одной лишь силой воли, хотя ходит, опираясь на палку.

Подхожу к колодцу. Закат – кроваво-багровый, размазанный по краю неба, как варенье по стенке кружки. Завораживает. Не оторваться.

Солнце гаснет. Беру ведро. Цепляю к кольцу на толстой, скрученной из жил цепи. Скрип железа режет тишину. Опускаю его в черную глотку сруба. Слышен отдаленный плеск. Тяну. Мышцы спины и плеч наливаются свинцом. Тяжело. Выливаю воду в ведро. Опускаю снова.

Ведро цепляется за что-то внизу. За старый, сгнивший сруб. Его бы поменять. Кто его будет менять? У отца нет времени.

Дергаю сильнее. Наклоняюсь над черным провалом, вглядываюсь в мрак.

И тут нога скользит по влажной траве. Подкашивается.

Провал в груди. Тихий хруст в щиколотке.

И я падаю.

Кровь в висках взрывается молотом. Адреналин, кислый и резкий, заливает глотку. Руки инстинктивно хватаются за скользкую, мокрую цепь. Пальцы скользят, не удерживая. Металл срывает кожу.

Я лечу.

Вода. Черная, как дегтярная жижа. Ухожу на дно. Ноги упираются в землю. Отталкиваюсь. Всплываю.

Тело пронзает судорога. Огненная игла входит в икры, в бедра. Холод. Не просто холод, а ледяной шок. Сковывает грудь, сжимает легкие. Цепляюсь за цепь. Сердце колотится в горле.

– Помогите!

Крик разбивается о сырые стены. Глохнет в этом деревянном гробу. Кричу снова. И снова. В ответ – давящая, абсолютная тишина. А сверху, через круглое отверстие, на меня медленно сползают густые, бархатные сумерки.

Надо было сказать бабушке. Глупец. Но если я не вернусь, она выйдет. Будет искать. Услышит. Позовет соседей. Этот слабый лучик надежды согревает изнутри.

Пытаюсь карабкаться. Руки дрожат, мышцы одеревенели от холода. Поднимаюсь на метр. Может, меньше. Сил нет. Цепь скользкая. Не удержаться.

Упереться в стены? Нельзя. Колодец слишком широкий. А сруб старый, трухлявый. Тронешь – и он сложится, как карточный домик. Похоронит заживо. Эта мысль обжигает.

Кричу. Голос срывается в хрип. Паника поднимается по позвоночнику, тошнит от страха. Слезы сами текут из глаз, смешиваясь с колодезной водой. Губы дрожат. Руки трясутся. Все тело бьет мелкая, неконтролируемая дрожь. Держусь за цепь из последних сил.

Горло сжато в тисках. Кричать уже не могу. Только хриплый, собачий шепот. Никто не услышит.

– Прошу… помогите…

Ноги онемели. Стали тяжелыми, как из чугуна. Я их больше не чувствую.

Шаги.

Легкий скрип гравия наверху. Кто-то там есть. Подходит к краю. Темный силуэт заслоняет угасающий свет. Мужчина.

– Спасите… – прошу я, и в горле ворочается комок.

– Держись за цепь.

Голос. Глубокий, прокуренный, знакомый до боли. Голос деда.

Я из последних сил впиваюсь в металл. Цепь натягивается. Он тянет. Медленно, неумолимо. Я поднимаюсь из воды. Руки предательски разжимаются. Не могу…

Падение. Снова ледяной удар. Всплеск.

– Встань ногами в ведро! – кричит он сверху, и в голосе слышна тревога. – Обними цепь!

Бултыхаюсь в воде. Нога натыкается на жесть. Вставляю обе ноги в одно ведро. Прижимаю цепь к груди, обвиваю ее руками. Это мой единственный шанс.

Он тянет. Медленно, мучительно. Я поднимаюсь. Метр. Еще. Вот он, край сруба. Его рука – живая, теплая, сильная – хватает мою. Он вытаскивает меня.

Обнимаю его. Прижимаюсь к груди.

– Всё, успокойся. Не плачь, – его ладонь лежит на моей голове. – Беги в дом. Согрейся.

– Пойдем со мной, – смотрю на него, умоляю.

– Нельзя, – он гладит меня по мокрым волосам. – Иди.

Отступаю назад. Стараюсь впитать каждую черту его лица – морщины, складки, добрые глаза. Обернулся на секунду, чтобы не врезаться в забор. Оборачиваюсь назад.

Его нет. Только пустой колодец и наступающая ночь.

Бегу к дому. Бабушка стоит в ограде, к ней уже сбегаются соседи.

– Господи, где ты был?! – её голос – чистый ужас.

– В колодец упал…

Она издает короткий, надорванный звук. Ноги подкашиваются. Сосед, мужик с бородой, ловит её.

– Скорую! Надо вызвать скорую! – она лихорадочно роется в кармане.

– Не надо, бабушка. Все в порядке. Просто замерз.

– В дом, скорее… Родители убьют… – бормочет она, и в ее глазах читается панический страх. – Старая, недоглядела…

Помогаю ей подняться на крыльцо.

– Спасибо, добрые люди… Уж извините, побеспокоила, – говорит она соседям.

– Да что вы… Лишь бы с мальцом все хорошо было, – отвечает соседка, и все расходятся.

– Бабуль, только родителям не говори, – шепчу я, когда дверь закрывается. – Ты же знаешь, я у них один. Больше не позволят приехать.

В доме скидываю мокрое. Она закутывает меня в толстое шерстяное одеяло, как в кокон, усаживает за стол.

– Ешь. Горячее. Согреет изнутри, – сует мне пирожок. – И как ты умудрился? Зачем пошел?

– Точно… – в памяти всплывает ведро. – Воды я так и не принес.

– Сиди уж. Завтра сама принесу.

Делаю глоток горячего чая. Смотрю на нее.

– Бабуль… Ты только не пугайся. Я деда видел.

Ее лицо застывает, становится хрупким, как старый фарфор.

– Это он меня вытащил. Сказал идти домой. И исчез.

Она тихо опускается на стул, и по ее лицу катятся беззвучные слезы.

– Хоть бы мне… Хоть бы одним глазком его увидеть…

Наутро – чудо. Ни температуры, ни насморка. Здоров, как бык.

В обед беру пирожки и иду на кладбище. Кладу их на холодный камень.

– Спасибо, дед, – говорю я. Улыбаюсь, хотя на душе тяжело и пусто. Больше я его не увижу.

Но он здесь. Навсегда в моём сердце.

Холодная месть

В заснеженном лесу, утопая по щиколотку в сугробах, стояли три подруги. Перед ними, стоя на коленях, вымаливала прощение Лиза. Кровь из разбитого носа добралась до губ и окрасила их в ярко-красный цвет. Слёзы, едва достигнув щёк, превращались в льдинки. Белые длинные волосы девушки местами потемнели от вылитого на них напитка.

Холод был такой, что казалось, сам воздух вот-вот расколется. Но Лиза его не чувствовала. Единственное, что имело значение сейчас – выжить. Заставить их сжалиться.

– Простите меня! – выдохнула она, пытаясь понять, какая из них Катя.

Девушки были похожи, как три отражения в кривом зеркале. Пухлые губы, чёрные, как уголь, широкие брови, занимавшие пол-лба. Ресницы, взмахом которых можно было задуть свечу, казались неестественными, кукольными.

– На меня смотри! – произнесла та, что в центре, в розовой шубе, дорогой и бесчувственной, как её хозяйка. – Зачем ты пялилась на моего парня? Кто тебе дал право?

– Я не знала… Он такой красивый, я просто… – Удар ногой в грудь от Маши прервал её. Лиза склонилась к земле, давясь кашлем.

– Знай своё место, бомжиха! – Даша пнула в неё ком снега своим ботинком на высоченной подошве. Снег забился за воротник, холодными иглами впиваясь в кожу.

– Ну и что мне с тобой делать?

– Простите, – прошептала Лиза, не поднимая головы. Боялась двигаться.

– Нет. Ты должна умереть, – слова Кати прозвучали тихо, чётко, как щелчок предохранителя.

В голове у Лизы что-то щёлкнуло. «Беги или умрёшь». Она рванулась, но Маша и Даша были начеку. Их руки впились в неё.

– Держите её. Я сейчас, – Катя направилась к чёрному «Гелендвагену», открыла багажник и достала монтировку. Железо блеснуло тускло, как мёртвый глаз.

– Ты серьёзно? – спросила Даша, и в её голосе впервые прозвучала трещинка.

– А что? Кто мне запретит? Ты? – Катя монтировку в руках, привычно, будто дирижируя.

– Нет, – Даша отвела взгляд.

– И не бойтесь. Нам ничего за это не будет. Вы же знаете, кто мой отец. Через три дня в Лондон улетим. – Катя на секунду подняла глаза к безоблачному, равнодушному небу.

– Не надо… Вы же не убийцы! – Лиза закричала. – Я никому не скажу! Клянусь!

Мысленно она уже жалела, что согласилась на ту дурацкую поездку, на улыбки незнакомок, предложивших подвезти и подружиться. Мир иногда преподносит такие сюрпризы – маленькие, бытовые ловушки, ведущие в кромешную тьму.

Катя смотрела на неё, как на вещь. Монтировка в её руке замерла. Она шагнула и замахнулась. Маша и Даша отпустили Лизу, и её тело грузно рухнуло в снег, который тут же начал жадно впитывать алое.

– Закидайте её. Чтобы не нашли, – распорядилась Катя, а сама принялась тереть орудие убийства, стирая с металла следы.

Потом они уехали. Смеялись в машине, будто только что смотрели комедию. В клубе Катя рассказывала историю про «одну дуру» – со смехом, с блеском в глазах. Ей поддакивали. Боялись. Отец-губернатор, связи, власть – невидимая, но прочная сеть, оберегающая своих от последствий.

Под утро, развозив подруг, Катя уже почти забыла о лесе. Включила музыку на полную, заглушая тишину. Но когда до дома оставалось чуть-чуть, её пронзил холод. Такой, будто всё тепло мира внезапно иссякло. Она выкрутила печку, но стоило убрать руку, как в салоне запорхали снежинки. Они кружились над пассажирским сиденьем, складываясь в силуэт.

Это произошло за мгновение. Снежинки сплелись в фигуру. Лиза. Сидела, смотря в никуда. Кожа синяя, глаза белые, без зрачков, только губы – ярко-алые, как в тот последний миг.

– Как ты… – начала Катя.

– Пришла за тобой. Я твоя смерть. Холодная смерть.

Ледяная рука схватила её за запястье. Холод пополз вверх, неумолимо, как селевой поток. По руке, на плечо, к шее. Катя кричала, чувствуя, как кровь в её венах кристаллизуется, превращаясь в миллионы острых осколков. Лёд сковал её навсегда, оставив на лице маску чистого ужаса. А потом Лиза исчезла, и на сиденье осталась лишь горсть снега.

Машина, неуправляемая, понеслась к перекрёстку. Водители в пробке коптили, не подозревая о ледяном аде за их спинами. До столкновения оставались метры, когда перед «Гелендвагеном» выросла – из ничего – стена льда толщиной в метр. Удар. Замёрзшая фигура Кати вылетела через лобовое стекло, проскрежетала по асфальту и замерла на «зебре».

Люди бросились помогать. Их крики смолкли, когда они увидели тело. Девушка выглядела так, будто её только что извлекли из глубины векового ледника.

А в это время Маша и Даша спали в своих тёплых постелях. Месть ещё только набирала силу.

***

Маша проснулась вечером от звонка Даши.

– Включи новости. Срочно.

На экране – разбитый «Гелендваген», сдержанный голос диктора: «Трагическая авария… одна погибшая…»

– Я же говорила ей такси вызывать! – голос Даши дрожал.

– Не в этом дело. Надо убираться. Пока о том, что мы сделали не узнали. Ты поняла?

– Поняла.

Маша положила трубку. На кухне родители пили кофе.

– Опять до утра? – мама смотрела с укором.

– Не придирайся. Пусть погуляет перед отлётом, – защитил отец. – В Лондоне учёба, там не до клубов.

– Может, улетим завтра? – села за стол Маша.

– К чему спешка? – насторожилась мать.

– Так… Надоела зима. Хочу уже в новый дом.

– Улетим в четверг, как и договаривались. Сегодня ведь вторник, верно?

– Вторник, – Маша почувствовала, как холодеют её пальцы.

Родители ушли. Маша решила принять ванну. Горячая вода, пена, музыка – на минуту стало легче. Она почти расслабилась, почти забыла.

Свет мигнул. Потом погас. Вода в ванне вдруг стала ледяной. Маша открыла глаза.

Перед ней стояла Лиза. В том самом белом пальто, в крови, с лицом сине-мраморного оттенка.

Маша попыталась закричать, вырваться, но тело не слушалось.

– Не кричи. Никто не придёт, – прошептала Лиза.

Вода вокруг Маши с хрустом превратилась в лёд. Девушка дёрнулась раз, другой, и замерла, с широко открытыми от ужаса глазами.

В это время в квартире щёлкнул замок. Вошёл водитель отца, Дмитрий.

– Маша? Отец просил проведать… – он снял обувь, прошёл в гостиную. – Он только что узнал про вашу подругу Катю. Приношу соболезнования.

Тишина. Его взгляд упал на дверь в ванную. Она была покрыта густым инеем. Он дотронулся – обжёгся холодом. Дёрнул ручку.

Маша сидела в ванне, закованная в прозрачный ледяной саркофаг.

***

Даша проснулась под утро от тихого шёпота родителей на кухне.

– Как ей сказать? – беспокоилась мать.

– Что случилось? – Даша вошла.

– Маша… её нашли в ванной. Замёрзшей. Как будто её… вынесли на сорокаградусный мороз, – отец говорил с трудом.

Даша подошла к столу, и её руки затряслись.

—Ты что-то знаешь? – в голосе матери прозвучала тревога.

– Я следующая! – Даша схватилась за голову. – Она мстит! Та девушка из леса! Она уже убила Катю и Машу!

– Какая девушка? Говори! – отец вскочил, лицо его стало каменным.

Она выпалила историю – про парня, про лес, про монтировку.

– Почему не остановили?!

– Боялись! – всхлипнула Даша.

– Всё. Собираемся. Сейчас же улетаем, – отец уже набирал номер телефона. – Даже мои связи не спасут от тюрьмы, если это вскроется.

– От призрака не убежишь, – простонала Даша, и по её спине пробежал ледяной мурашек.

Через три часа они были в аэропорту. С ними – двое охранников. Только когда самолёт оторвался от земли, Даша позволила себе расслабиться. Она пошла в туалет, чтобы прийти в себя. Перед зеркалом, пытаясь подрисовать тушью глаза, она увидела в отражении за своей спиной ещё одно лицо.

Косметичка выпала из онемевших пальцев. Крик застрял в горле, превратившись в ледяной пузырь. Даша замерла. Стала скульптурой, памятником собственному страху.

Когда стюардесса открыла дверь, все увидели ледяную статую девушки. На заиндевевшем зеркале кровью, которая не успела замёрзнуть, было выведено: «Месть всегда подаётся холодной».

***

Весной, когда снег сошёл, в лесу нашли тело восемнадцатилетней Лизы. Ни родных, ни друзей. Она исчезла, и мир этого даже не заметил.

Но мир иногда возвращает долги. Особенно холодные. Особенно страшные. И за каждой историей, о которой не пишут в газетах, стоит другая – тёмная, леденящая, которая ждёт своего часа. Просто чтобы напомнить: ничто не исчезает бесследно. Даже в снегу.

Покойник в зеркале

День был серым и застывшим, будто весь мир притих в немом ожидании. Сорок лет для Тамары пронеслись как один долгий, выцветший день – и вот этот день подошёл к концу. Гроб с Василием, её Василием, мужем, другом и любовью всей её жизни, стоял посреди комнаты, и от него веяло холодом, который проникал глубже, чем зимний ветер.

Похоронная суета казалась Тамаре отдалённой, будто происходила за толстым слоем льда. Она кивала, пожимала руки, принимала соболезнования. Слова «держись», «крепись», «он в лучшем мире» пролетали мимо, не задерживаясь в сознании, опустошённом горем и оглушающим одиночеством, которое гудело в ушах, как набат.

И вот пришло время последнего пути. Четверо мужчин подошли к гробу, чтобы вынести его. Тамару, поддерживаемую под локти, подвели к двери. Она смотрела, как деревянный ящик уносят из дома, который теперь казался всего лишь склепом воспоминаний.

Гроб качнулся, задел косяк. От толчка дрогнула старая выцветшая накидка, висевшая на большом зеркале в прихожей. Ткань соскользнула и упала на пол бесшумно, словно призрак. Никто, кроме Тамары, этого не заметил.

В тот же миг гроб проносили мимо зеркала. И Тамара увидела. Не просто отражение деревянного ящика и несущих его людей. Она увидела его лицо – бледное, с закрытыми глазами, плывущее в глубине старого ртутного стекла. Оно было там лишь мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы время остановилось. Взгляд её прилип к отражению, и по спине пробежали ледяные мурашки.

Похороны завершились. Дом наполнился, а потом опустел от людей, их голосов, звона посуды. Она осталась одна. Тишина ударила по ушам, густая и тяжёлая. Она бродила по комнатам, касаясь вещей, которые больше некому было трогать. Его очки на тумбочке, зачитанная книга, тапочки у кресла. Каждый предмет кричал о его отсутствии – тихим, настойчивым криком.

Ночь наступила тяжёлая, беззвёздная. Тамара не могла уснуть. Встала, чтобы попить воды. Маршрут лежал через прихожую. Она шла, глядя в пол, но краем глаза поймала движение в углу. Сердце ёкнуло, как от удара током. Она осмотрелась. Никого. И тогда её взгляд упал на зеркало. Накидка всё ещё лежала на полу свернутой тряпкой.

И он был там.

Василий стоял в глубине зеркала, бледный, в своём лучшем костюме, в котором его и похоронили. Глаза были открыты и смотрели на неё – взгляд полный бездонной, безмолвной тоски. Он не был призрачным или размытым. Он был реален, как сама Тамара, только отделённый от неё холодной, непреодолимой гладью стекла.

Она вскрикнула и отшатнулась, зажмурилась. Когда снова посмотрела, в зеркале была лишь она сама – испуганная, осунувшаяся пожилая женщина в ночной рубашке. Но по спине у неё полз ледяной пот, и воздух пах озоном и старостью.