Неупокоенные

Уснуть после этого она долго не могла. А когда сон всё же сморил её, он принёс с собой кошмар.

Она стояла в темноте перед тем самым зеркалом. Из его глубин доносился голос Василия, знакомый, но с новыми, жуткими нотками – звук, похожий на шелест сухих листьев и скрип старого дерева.

– Тамара… Тамка… Выпусти меня. Мне тесно. Мне темно. Выпусти, прошу тебя.

Она пыталась отойти, но ноги были прикованы к полу. Лицо мужа возникало перед ней, искажённое мольбой.

– Я не там, где должен быть. Зеркало – это дверь, а она закрыта. Помоги мне. Выпусти.

Она проснулась в холодному поту, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди.

Так начинались её сумерки. Дни были пустынными и тихими, а ночи наполнялись ужасом. Каждую ночь, проходя мимо прихожей, она видела его в зеркале. Он не угрожал, не делал резких движений. Он просто стоял и смотрел на неё тёмным, умоляющим взглядом. А потом приходил сон. Один и тот же. Слова «выпусти меня» звучали в её голове даже после пробуждения, становясь навязчивой, сводящей с ума мантрой.

На четвертый день Тамара почти не могла подняться с кровати. Она не ела, не пила. Руки дрожали. Отражение в зеркале днём пугало её больше, чем ночной призрак: это была измождённая, седая старуха с безумными глазами. Она понимала – так жить больше нельзя.

Вспомнила про Розу. Старую Розу, которую в селе за глаза называли знахаркой, а то и колдуньей. К ней шли, когда медицина была бессильна, когда теряли скот или любовь, когда болели дети. Тамара, женщина советской закалки, всегда сторонилась её, считая пережитком тёмного прошлого. Но сейчас это прошлое стало её единственной надеждой.

Она кое-как доплелась до крайней хатки на окраине села. Роза открыла сама. Маленькая, сгорбленная, с лицом, испещрённым морщинами, и пронзительными, карими глазами, которые видели слишком много.

– Заходи, Тамара. Чайку попьём, – голос у неё был хриплый, будто простуженный, но в нём чувствовалась сила.

– Не к чаю я, Роза, – голос Тамары предательски дрогнул. – Беда у меня.

Она рассказала всё. Про зеркало, про сны, про леденящие душу слова «выпусти меня». Роза слушала молча, не перебивая, и её глаза становились всё серьёзнее, темнее.

– Это он не упокоился, – наконец вымолвила знахарка. – Душа зацепилась. Не за вещи, нет. За тебя. Сильная была связь у вас, хоть и нелёгкая. Зеркало – оно граница. В тот миг, когда накидка упала, а гроб мимо несли, он в эту границу и глянул. И застрял. Ни там, ни тут. Мука для него, и для тебя погибель. Надо отпускать.

– Как? – простонала Тамара.

– Ночью всё сделаем.

Роза собрала свою сумку: несколько свечей тёмного воска, пузырёк с маслом, пахнущим полынью и ладаном, пучок засушенных трав, старую, истёрзанную книгу с обложкой из потрёпанной кожи.

Ночь была особенно тёмной и безмолвной, будто мир затаил дыхание. Они вдвоём сидели на кухне при выключенном свете. Тикали только часы да потрескивала свеча, которую Роза зажгла первой и поставила на стол. Пламя отбрасывало пляшущие тени на стены.

– Скоро время, – сказала Роза. – Когда он явится, ты ничего не бойся. Стоять должна, где скажу.

Тамара кивнула, сжимая в ледяных пальцах подол своего халата.

И он пришёл. Сначала воздух в прихожей стал густым и холодным, как в склепе. Затем в зеркале, в кромешной тьме его глубин, появилась бледная точка. Она росла, принимала форму, очертания. И вот он уже стоял там, как и прежде. Его глаза в этой ночи горели немым страданием.

– Сейчас, – шёпотом скомандовала Роза и толкнула Тамару вперёд, к самому краю зеркала. – Смотри на него. Не отводи глаз.

Сама же знахарка встала сбоку, зажгла ещё две свечи и поставила их на табуретки по обе стороны от зеркала, так что свет падал прямо на стекло, озаряя застывшую фигуру покойника. Она открыла книгу и начала читать. Это была не знакомая церковная молитва, а что-то древнее, на непонятном языке, полное гортанных звуков и тягучих интонаций. Воздух загудел, задрожал, словно заряжаясь незримой силой.

Василий в зеркале не шевелился, но выражение его лица начало меняться. Тоска сменялась болью, боль – надеждой. Стекло задрожало, заколебалось, как поверхность воды под ветром.

– Тамара! – крикнула Роза. – Скажи, что ты его отпускаешь!

Тамара, парализованная страхом, смотрела в глаза мужу. Она видела в них всю их совместную жизнь: ссоры и примирения, радости и горести, рождение детей, молчаливые вечера, его последнюю улыбку на больничной койке. И любовь. Да, там была и любовь – запутавшаяся, израненная, но настоящая, живая.

Слёзы хлынули из её глаз. Голос, который она сама не узнала, вырвался из уст:

– Иди, Вася! Иди, милый! Я тебя отпускаю! Не держу! С Богом! Спи спокойно, мой хороший.

В тот же миг Роза крикнула последние слова молитвы и резко дунула на свечи. Пламя погасло, и прихожая погрузилась в кромешную тьму на несколько секунд – тихих, абсолютных, всепоглощающих.

Тамара зажмурилась. Когда она осмелилась открыть глаза, Роза уже включила свет.

В зеркале отражались только они сами. Никого больше.

Но в ту последнюю секунду, перед тем как погасли свечи, Тамара успела увидеть, как лицо Василия прояснилось. Вся мука с него ушла. Он выглядел спокойным и молодым, каким она помнила его давным-давно. И он улыбнулся. Легкой, светлой, благодарной улыбкой. И растворился, не оставив и следа.

Тишина в доме была уже не давящей, а мирной, умиротворяющей, как после долгого дождя.

– Ушёл, – выдохнула Роза, убирая свечи. – Теперь и он свободен, и ты.

Тамара легла в постель и впервые за много ночей уснула сразу, без сновидений. А утром, проходя мимо зеркала, она накинула на него новую, свежую ткань. Не из суеверия, а как символ. Символ того, что некоторые двери должны оставаться закрытыми. Чтобы живые могли жить, а мёртвые – наконец-то обрести покой.

Безликий напал на девушку

Лена лежала под одеялом, затаив дыхание – за дверью, на балконе, кто-то был. Это знание жило у неё в животе, холодным и тяжёлым комом.

Сердце колотилось так, словно пыталось пробить грудную клетку и вырваться на волю. Каждый удар отдавался глухой болью в висках. Лена чувствовала кожей: если она дрогнет сейчас – всё кончено. Всё. Жизнь, которая только-только началась в этой дешёвой квартирке, купленной всего неделю назад. Новая жизнь, тупая надежда на счастливое будущее, которое теперь казалось наивным розыгрышем. Теперь эти стены были не укрытием, а ловушкой.

Чёрный силуэт, будто вырезанный из самой сердцевины ночи, медленно повернулся в сторону кровати. Его движения были странными, неестественными – рывками, будто кто-то дёргал невидимые ниточки, заставляя двигаться куклу со сломанным каркасом. Он начал просачиваться сквозь застеклённую дверь. Не открывал, нет. Он словно втискивался в щель между мирами. Стекло и дерево для него были не препятствием, а водой.

Это было похоже на тот старый фильм про жидкого металлического убийцу, который так любил её бывший. Она тогда смотрела, прижавшись к его тёплому боку, и чувствовала себя в безопасности. Ирония была горькой, как пепел.

Когда лунный свет упал на его лицо, а точнее, на то, что от лица осталось, Лена сдержала крик только чудом. Лицо было пустым. Ни глаз, ни рта, ни носа – лишь бесформенная, влажная масса, покрытая засохшими каплями чего-то тёмного. Грязь? Кровь? Волосы свисали грязными сосульками. Он протиснулся внутрь, и в комнату вполз запах. Запах гнилой плоти, старой смерти. Чем-то забытым, разложившимся и бесконечно одиноким.

Лена судорожно сжала в ладони иконку, подаренную батюшкой, и беззвучно зашептала молитву, в которую уже почти не верила. Сердце бешено колотилось, угрожая разорваться. Кровь гудела в ушах, заглушая всё, кроме одного примитивного, животного импульса: «Не подходи!»

Он уже был внутри. В её комнате. Его шаги – прерывистые, шаркающие, будто каждое движение причиняло невыразимую боль – приближались. Ночник у кровати мерцал, его слабый свет пульсировал, как испуганное сердце. В этом дрожащем свете Лена увидела больше, чем хотелось бы. Тёмные, почти чёрные разводы на синем спортивном костюме. Пятна. И не только на костюме – он весь будто был пропитан ими.

И тогда она заметила деталь, от которой сознание попыталось съёжиться и убежать: кожа на его голове не просто болталась – она была содрана. Весь скальп, лоскут мяса и волос, сполз вперёд, наполовину прикрывая ту ужасную пустоту, которая должна была быть лицом.

Лена сжалась в комок.

Его рука – бледная, неестественно длинная, с тонкими пальцами, которые слишком напоминали кости, обтянутые пергаментом, – потянулась к краю одеяла. Лена замерла. Полностью. Даже сердце, казалось, застыло в ледяной тишине на долгую, вечную секунду.

– За что? – выдохнула она, обращаясь в пустоту, к Богу, которого, возможно, не существовало, к вселенной, которой было всё равно. – За что мне всё это?

Воспоминания, яркие и беззаботные, пронеслись в сознании, как стая птиц, вспугнутая выстрелом. Институтские годы, первая работа, первая зарплата, от которой пахло свободой. Первая любовь. Высокий, со смеющимися зелёными глазами. Когда он улыбался, мир вокруг расцветал. Они были счастливы. По крайней мере, ей так казалось. Это длилось полгода. Пять месяцев и двадцать дней. А потом – медленный, неизбежный холод. Молчание за ужином. Его ночные уходы «к друзьям», её слёзы в подушку. И наконец – пустота.

И вот она здесь. В этой дешёвой квартире на окраине города, которую купила на все свои сбережения, надеясь начать с чистого листа.

Дискомфорт появился почти сразу, как только она начала обживаться. Вроде бы всё идеально: транспорт рядом, район тихий, маленькая «однушка» с милыми обоями. Но соседи… Особенно старики. Они перешёптывались, глядя ей вслед, кивали головами, обменивались многозначительными взглядами, полными мрачного знания.

Однажды Лена, не выдержав, обратилась к одной из бабушек у подъезда:

– Скажите, пожалуйста, почему вы все так странно на меня смотрите?

Старушка лишь отмахнулась, сложив руки на груди этаким немым укором:

– Девочка, тебе показалось.

Шёпот прекратился. Но его сменили другие вещи. Более ощутимые.

Каждую ночь, ровно в час, её будил странный звук. Не скрип, не шум ветра – глухой, влажный стук, будто кто-то мокрой тряпкой бил по дереву. Он доносился с балкона. Лена просыпалась в холодном поту, замирала и слушала. А когда решалась подойти – наступала мёртвая тишина.

Это длилось неделю. Человек ко всему привыкает, даже к ежевечернему ужасу. Но то, что случилось потом, уже нельзя было списать на воображение или ветер.

Лена легла спать в десять, смертельно уставшая. Около часу ночи её разбудили шаги. Чёткие, тяжёлые шаги по деревянному полу балкона.

Включила свет. На балконе – пусто, дверь заперта. Выключила – шаги начались снова. Увереннее, ближе.

И тогда она увидела.

Через запотевшее стекло, в отражении ночника, маячил силуэт. Высокий, до болезненности худой. Он не просто стоял – он наблюдал. Его пальцы, тёмные и неясные, скользили по стеклу с противным, липким звуком. Он пытался открыть дверь. Медленно, настойчиво.

Сердце Лены сжалось так, будто ледяная рука схватила его изнутри. Она рванула к выключателю. Когда комната вспыхнула светом, силуэт исчез. Будто его и не было.

Остаток ночи она просидела, закутавшись в одеяло, с телефоном в дрожащих руках – жалким талисманом против тьмы.

Так повторялось ещё две ночи. Шаги. Шуршание. Давление этого немигающего, невидящего взгляда из темноты.

На четвертую ночь, собрав остатки мужества, она схватила мощный фонарик и, едва заслышав знакомый звук, ударила лучом в стекло.

Свет выхватил из мрака фигуру. И лицо. Вернее, его отсутствие. Лишь гладкая, мокрая кожа, натянутая на кости черепа, без глаз, без рта, без намёка на что-то человеческое.

Крик вырвался сам, прежде чем она это осознала.

Полиция отнеслась с вежливым скепсисом. Они обыскали балкон, проверили замки. Ничего. И тогда один из них, с усталыми глазами цвета старого асфальта, задал вопрос, от которого кровь застыла в жилах:

– Вы в курсе, что тут произошло? В этой квартире?

– Нет, – ответила Лена.

– Год назад. Мужик с крыши этого дома спрыгнул. И, знаете, так бывает… траектория дурацкая получилась. Приземлился он не на асфальт, а прямо сюда, на ваш балкон. И… – полицейский замялся, потирая переносицу. – …лицо у него срезало, как бритвой. А скальп… он, понимаете, слез, как чулок. Дочка прежних хозяев утром нашла. После этого тут никто подолгу не задерживается. Кто заболеет, кто просто сбежит, даже вещи не забрав.

Они уехали, оставив её наедине с этим знанием. Слова «лицо срезало» и «скальп как чулок» засели в мозгу, как наждачная бумага, шелестя при каждом движении мысли.

В ту ночь она уехала к родителям. Но страх поехал с ней. Он прятался в скрипе их старого дома, таился в узорах на обоях. И Лена, вопреки всему, решила бороться. Не могла позволить какой-то тени отобрать у неё её угол. Она пошла в церковь.

Батюшка выслушал её. Его лицо стало серьёзным.

– Это не просто неприкаянная душа, дитя. Это – месть. Гнев, который не ушёл вместе с телом.

Он дал ей икону, склянку с водой, щепоть соли. Инструкции были просты: свет, молитва, вера.

Лена всё выполнила. Свеча горела, слова молитвы шептались в тишине. И ровно в час – скрип. Шаги. Он пришёл, несмотря ни на что.

Она, собрав всю ярость отчаяния, плеснула в него святой водой. Капли брызнули на гладкую кожу и исчезли, не оставив и следа. Соль, брошенная дрожащей рукой, рассыпалась по полу мелким белым дождиком. Он даже не замедлил шаг.

Его руки, холодные и склизкие, как внутренности только что вскрытого гроба, обхватили её горло. Пальцы впились с такой силой, что хрустнули хрящи. Он легко поднял её, как ребёнка, и швырнул в угол. Голова ударилась о тумбочку – и мир взорвался болью. По затылку потекла кровь.

Он шёл к ней.

Лена, с трудом фокусируя зрение, выставила перед собой иконку, захлёбываясь словами молитвы. Он просто наклонился, схватил её за ногу и потащил к балкону. Её пальцы, стиснутые в судороге, царапали по полу, оставляя розоватые полосы.

Холодный воздух ударил в лицо, когда он распахнул балконную дверь. Он потянулся к створке окна, ведущего в ночную пустоту. Ручка не поддалась. И тогда его бесстрастие лопнуло. Его охватила немая, слепая ярость.

Он начал бить её. Швырять об стены, о пол, о железные перила. Мир превратился в карусель из боли, грохота и хруста ломающихся костей. Последнее, что она помнила – чувство бесконечного падения.

Очнулась она от солнечного света, бившего в глаза. Утро. Но оно не принесло облегчения, лишь чётко очертило масштаб разрушения: тело, превращённое в одну сплошную боль, сломанная нога, лицо, распухшее от ссадин и синяков, засохшая кровь в волосах. Она проползла до телефона и набрала скорую.

В больнице провела месяцы. Переломы, сотрясение, шок. Врачи качали головами, полицейские вели бесконечные допросы, но её история про существо без лица лишь вызывала вежливые, сочувственные взгляды. Дело закрыли. Не нашли преступника.

После выписки Лена больше не вернулась в ту квартиру. Просто вычеркнула тот адрес из жизни.

Но страх вернулся с ней. Он поселился внутри, тихий и живой. Особенно ночью. Особенно когда взгляд невольно цеплялся за балкон – любой балкон. Ей чудилось, что там, за стеклом, во тьме, стоит он. Смотрит своей безликой пустотой и ждёт. Просто ждёт, когда она снова окажется в пределах досягаемости.

Женщина в красном

Январский холод обжигал лицо и руки Максима, словно ледяная наждачная бумага, пока он пробирался обратно из «круглосуточки» к дому Вадима. Он гостил у друга вторую неделю, и уже начал привыкать к этому спальному району, к его сонным утренним перешёптываниям и вечерним голосам. Подъезд был уже близко – бетонная коробка, уродливая и родная, – и сердце его толкнула в грудь волна жара от одной мысли: вот сейчас, ещё двадцать шагов, и будет тепло. Будет свет. Будет нормально.

Он сделал эти двадцать шагов, сократил их до десяти, до пяти. И тут позади него раздался плач. Не рыдания, не всхлипы – а тихий, отчаянный, женский стон, будто кто-то резанул ножом по тонкому льду. От неожиданности Максим вздрогнул всем телом, будто его ударили током, и обернулся.

Рядом с лавочкой, на которой летом коротали дни пожилые соседки, стояла женщина. В красном платье. И это было не «платье», нет. Это было нечто красное, лёгкое, летящее, немыслимое для лютого января. Её черные волосы, сплошь покрытые инеем, как паутиной, спадали тяжёлым, мёртвым шлейфом до пояса.

– Вам помочь? – выдавил из себя Максим.

Женщина не обратила на него внимания. Она плакала, глядя куда-то сквозь него, сквозь стены, сквозь сам этот мир.

– Что случилось? – он сделал шаг, ещё шаг. Рука его, почти без его воли, потянулась и коснулась её плеча.

Прикосновение было подобно удару. Не холод – это было слишком мягкое слово. Это было ощущение вечного, космического нуля, вакуума, высасывающего жизнь и тепло.

От его прикосновения женщина перестала плакать. Она замолкла. И медленно, с тихим скрипом, будто ломающийся лёд, повернула голову.

Максим отшатнулся. Её лицо было маской из засохшей, замёрзшей крови, скульптурой ужаса. А глаза были не просто чёрными. Они были пустыми, как угольные ямы, как окна в заброшенном доме в полночь.

Свет фонаря моргнул.

Он не видел, как она двинулась – её просто не было перед ним.

Он почувствовал ледяное дыхание на своей шее, уловил запах – сладковатый, гнилостный, как мёрзлая земля.

– Он убил меня! – прошептал голос. И этот шёпот был не снаружи, а внутри его черепа.

Тело Максима затряслось в конвульсивной дрожи, будто каждая клетка, каждая мышца пыталась вырваться и убежать отдельно от него. Казалось, сама Смерть, костлявой рукой, легла ему на плечо и прижалась щекой к его щеке. Он повернул голову, всего на сантиметр, и снова встретился с этой бездной. В следующий миг её не было. Она стояла уже в трёх метрах, босая, и медленно шла к детской площадке. Снег под её ногами не скрипел.

Как только она коснулась заиндевелого металла горки, спазм отпустил Максима. Он рванулся к подъездной двери, трясущимися, не слушающимися пальцами набирая код замка. Щёлк. Он ворвался в тёмный, пахнущий кошкой и старой штукатуркой подъезд. Лестница. Третий этаж. Он бежал, не оглядываясь, но на спине у него ползал мурашками холодный, уверенный взгляд. Он знал – она смотрит. Из темноты. Из самого воздуха.

– Открывай! Вадим! – Он колотил в дверь кулаком, давил в звонок, слышал, как внутри что-то падает, и наконец дверь распахнулась.

На пороге стоял Вадим, сонный, в растянутой футболке. В его глазах читалось раздражение, переходящее в озадаченность.

– Что с тобой?

Максим втолкнулся внутрь, захлопнул дверь.

– Она неживая! – выпалил он, и его зубы выстукивали дробь. – Она мертвая, Вадим, прямо там!

– Кто «она»? – друг прислонился к косяку, скрестив руки.

– В красном! Женщина в красном платье! – голос Максима сорвался на визгливый шёпот.

Лицо Вадима изменилось. Озадаченность стёрлась, уступив место странной, плоской усталости. Он вздохнул.

– А… Ясно.

– Что ясно? – Максим почти крикнул. – Там призрак! Там, блин, сама смерть в красном платье стоит!

– Успокойся. Она никому не мешает. В подъезд не заходит, – Вадим повернулся и пошёл вглубь квартиры, поманив за собой.

– Ты знаешь? – Максим поплёлся за ним, ощущая себя идиотом.

– Иди на кухню. Расскажу.

Вадим налил в две кружки крепкого, чёрного чая – не той бледной жижи, что пьют днём, а настоящего, ночного, горького топлива. Сесть за стол Максиму стоило огромных усилий – ноги всё ещё не слушались.

– Её нашли три месяца назад, – начал Вадим без предисловий, глядя на пар в кружке. – Возле нашего же подъезда. Изрезана в лоскуты. Так, что белое платье стало красным. Все тогда перепугались. Полицию вызвали.

Убийцу нашли быстро – какой-то маргинал, сосед с пятого. Признался во всём, сидит теперь. Но она не ушла.

– Значит, не он! – перебил Максим, жадно глотая обжигающий чай. – Раз не ушла, значит, убийца на воле! Она хочет мести!

– Все бабки на лавочке то же самое говорят, – Вадим махнул рукой. – Но парень сознался. Детали рассказал, какие не знал бы, если б не он. А призраки… они, бывает, задерживаются. Место проклятое, или ещё что. Главное – с ней не связываться. Ночью не выходить. Не смотреть ей в глаза.

– Но она ко мне обратилась, – прошептал Максим. По спине снова пробежали ледяные мурашки. – Она сказала: «Он убил меня». Может, с ней поговорить? Спросить?

Вадим медленно поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни удивления. Была только тяжёлая, каменная серьезность.

– Ну, если охота – иди. Поговори.

– Не… не сейчас. Надо подумать. Я в это никогда не верил, понимаешь? – Максим опустил взгляд.

– Струсил? – в голосе Вадима прозвучала лёгкая, кривая усмешка.

– Нет. Хочу понять. Если она не ушла – на то есть причина. Может, правда, не того посадили?

– Делай что хочешь, – Вадим отпил чай и встал. – А сейчас давай выпьем. Ты ведь от страха не забыл за чем ходил.

Утром Максим проснулся с тяжёлой, свинцовой головой. Первая мысль – о красном. Он выполз на кухню, надеясь на кофе, на глоток нормальности.

За столом, уткнувшись лицом в сложенные на столешнице руки, сидел Вадим. Он не двигался. Рядом стояла пустая, опрокинутая на бок кружка.

– Вадим? – позвал Максим.

Друг не ответил.

– Вставай, – голос Максима прозвучал громче.

Вадим застонал, не открывая глаз. Голова у него была не просто больной – она чувствовалась отдельным, пульсирующим чудовищем, привинченным к плечам.

– Уже утро? Чёрт… Череп сейчас треснет.

– Я ж говорил – мера нужна, – сказал Максим. Он сидел на краю стула, прямой и бодрый, будто и не ложился. В его глазах стояла неестественная, натянутая ясность.

– А ты чего такой, будто и не пил? – Вадим с трудом оторвал голову от стола и поплёлся к холодильнику, двигаясь как зомби из старых фильмов.

– Я вчера три рюмки выпил. А потом три часа слушал, как твоя бывшая – исчадие ада, пожирательница душ и вообще главная причина всех бед в твоей жизни, – Максим криво улыбнулся.

– Опять я эту… – Вадим схватился за виски, будто боялся, что голова отвалится. – Забудь, что говорил. Пьяный бред. Сам знаешь, – он вытащил из холодильника бутылку воды.

– Да всё нормально. Я в курсе. Слушай, мне надо отлучиться. Вернусь к вечеру.

– Валяй. Я тут с водой и телевизором в симбиоз войду. Только когда назад подешь, заскочи в аптеку.

– Договорились. И… машину твою возьму? На такси – лишняя трата.

– Бери. Ключи на тумбе, – буркнул Вадим и, прижимая к груди бутылку, как спасательный круг, поплёлся к телевизору.

***

Благодаря адвокатскому удостоверению и нескольким грязным, но полезным знакомствам в московских коридорах власти, Максим к полудню держал в руках дело. Тоненькую папочку. Он читал сидя в кафе, за чёрным кофе, и с каждой страницей январь за окном казался теплее, чем ледяное спокойствие фактов. Он изучил всё. И только потом, с этим холодным комом в желудке, поехал обратно к Вадиму.

– Купил? – друг высунулся из-под одеяла на диване, как тролль из-под моста, едва Максим переступил порог.

– Чёрт. Забыл. Сейчас, – Максим развернулся и снова вышел в подъезд. Снаружи уже сгустились настоящие, непроглядные сумерки. Ночь пришла рано и без спроса.

Возвращаясь с пивом и таблетками, он взглянул на детскую площадку. И замер.

На качелях сидела она. И плакала. Тот же тихий, леденящий душу стон. Дрожь пробежала по его позвоночнику, быстрая и знакомая, как удар хлыста. Но на этот раз он не отшатнулся. Он сделал шаг. Ещё один. Казалось, он движется сквозь густой, невидимый сироп.

Ты выглядишь как полный идиот, – пронеслось у него в голове. Идиот, который идёт на переговоры с призраком.

– Я… хочу помочь, – выдавил он, остановившись в двух шагах. Его собственный голос показался ему писклявым и чужим.

Плач не прекратился, но в нём появились слова. Они шуршали, как сухие листья по асфальту.

– Он должен сидеть. В тюрьме. Он должен.

– Кто? – прошептал Максим.

– Калашников. Депутат. Это он, – в голосе мёртвой женщины вспыхнула такая чистая, такая нечеловеческая ненависть, что Максиму стало физически душно.

Мозг адвоката заработал мгновенно. Калашников. Фамилия упала в память, как отмычка в замок. Пять лет назад. Первое дело. Изнасилование. Обвиняемый – тот самый Калашников. И проигрыш. Слишком уж убедительным был «доброволец», взявший вину на себя, слишком точны его показания.

– Всё повторяется, – пробормотал он вслух. Холодная логика сложилась в ужасающий пазл.

– Помогите, – она впервые подняла на него взгляд. Эти угольные ямы, полые и бездонные, были теперь обращены к нему. – Он виноват. И я могу доказать. Я была больна. ВИЧ. Он заразился. Я знаю.