Братья Менендес. Расследование сенсационного убийства, потрясшего весь мир

Семейная комната притягивала Эрика, будто огромный магнит, но, приблизившись к двустворчатым дверям, он остановился и встал на цыпочки, словно боясь кого-то потревожить. Родственники с любопытством наблюдали, как он вытягивал шею в широкий дверной проем, чтобы посмотреть, есть ли кто-нибудь в комнате. Войдя внутрь, он продолжал медленно ходить на цыпочках по комнате, а затем присел за большой деревянной барной стойкой в углу. Он дрожал.

Глава 5. Расследование начинается

Итак, 30 августа 1989 года, после девяти дней интенсивной круглосуточной работы детективов, Эрик и Лайл были признаны потенциальными подозреваемыми в убийстве своих родителей. Полиции Беверли-Хиллз одобрили два ордера: на обыск в особняке Менендесов и получение записей телефонных разговоров, которые велись из него. Полиция пыталась отследить звонки, которые Лайл, по его же словам, делал Перри Берману из Гражданского центра Санта-Моники.

Бывший близкий друг Лайла Донован Гудро, живший в Нью-Йорке, пытался дозвониться до Лайла, как только прочитал об убийствах, однако ему никто не ответил. Тогда он оставил несколько сообщений на автоответчике братьев, которые прослушала полиция Беверли-Хиллз.

Лес Целлер позвонил Доновану, когда тот был на смене в ресторане Boxers на Манхэттене. Гудро сказал детективу, что не говорил с Лайлом с тех пор, как его выгнали из комнаты общежития Принстонского университета в прошлом мае. Через несколько дней Целлер позвонил еще раз и предупредил, что едет в Нью-Йорк с Томом Линеханом. Они хотели поговорить с ним. Гудро был крайне взволнован.

В субботу, 16 сентября, два детектива направились в Boxers сразу из аэропорта имени Кеннеди. Гудро сказал, что ждал звонка от Лайла и не понимал, почему так и не получил от него известий. Детективы спросили о ссоре, в результате которой Гудро выселили из комнаты Лайла. «Им многое было известно, и я выложил все начистоту», – сказал мне Гудро, когда я брал у него интервью в июле 1990 года. Во время трехчасового разговора детективы затронули несколько тем; одна из них касалась отношений между Хосе и Лайлом. Гудро был напуган. Он стал подозреваемым? «Это обычное дело», – заверили его детективы.

На следующий день, 17 сентября, Целлер и Линехан поехали в Крэнбери, Нью-Джерси, чтобы допросить сестру Хосе Терри и ее мужа Карлоса. Они уже встречались с Баральтами в Беверли-Хиллз сразу после убийств, однако та встреча была короткой. Войдя в многоуровневый дом Баральтов в конце тупика, детективы неожиданно увидели там братьев.

Позднее Целлер сказал, что он с подозрением относился к братьям во время того сентябрьского визита, но не считал их главными подозреваемыми.

Он хотел больше узнать об этой «сплоченной» с виду семье. В гостиной они с Лайлом сели на полукруглый черный кожаный диван, над которым висели фотографии четырех дочерей Баральтов и снимок Хосе, с улыбкой обнимающего Китти. Детективы поставили диктофон на кофейный столик. Этот допрос, как и многие другие, начался с короткого непринужденного разговора.

Линехан заговорил о фильме, который, по словам братьев, они пошли смотреть, и спросил, во сколько они вышли из дома.

– Когда мы доехали до кинотеатра, было почти восемь вечера, – ответил Лайл.

– Вы смотрели «Бэтмена» раньше? – спросил Целлер.

– Да, мы смотрели его однажды. Э-э, изначально мы шли на «Лицензию на убийство», но билеты были распроданы. Поэтому мы решили посмотреть «Бэтмена», который начинался на десять минут позже.

Лайл сказал, что фильм закончился где-то в 22:15.

– Оттуда вы поехали в Санта-Монику?

– Прямо оттуда, да. Мы поехали сразу оттуда.

Целлер спросил, сохранились ли у него корешки билетов в кино.

– Я не знаю, возможно, они в машине. Наверное, они в машине. Не знаю.

Затем Целлер спросил, вернулись ли братья домой после того, как позвонили Перри Берману и, договорившись о встрече с ним в The Cheesecake Factory, уехали из Санта-Моники.

– Да, мы вернулись домой, чтобы кое-что забрать.

– Что вы хотели забрать?

– М-м, удостоверение личности моего брата, чтобы он мог купить выпивку.

– Вы знаете, на чье имя было удостоверение?

– Эрик знает.

Лайл сказал, что Эрик первым увидел тела, и Лайл услышал, как он закричал и заплакал.

Он сказал о моменте, когда вошел в гостиную:

– Я не мог их нормально разглядеть. Я просто пытался успокоить брата и боялся, что убийцы еще могли быть там. Мы вернулись, чтобы проверить, был ли кто-нибудь…

– Ваша тетя упоминала, что вы корили себя за то, что не проверили состояние матери, – перебил его Целлер. – Вы думали, что могли спасти ее.

– Да, определенно, – ответил Лайл.

– Ваша мать уже была мертва к тому времени. Так что, если у вас есть переживания по поводу того, что вы могли приехать на пять минут раньше и спасти ее, не корите себя, – сказал Целлер. – Они оба умерли мгновенно.

Целлер спросил, были ли у Лайла какие-либо конфликты с родителями в последнее время.

– Э-э, нет. У нас с мамой было что-то наподобие ссоры накануне.

– [Вы] не помните, в чем было дело?

– В том, что она заперла дверь. А я… забыл ключ и был вынужден разбудить ее, чтобы она открыла мне дверь. Я рассердился на нее, потому что мне пришлось будить ее, чтобы открыть дверь. Она ведь знала, что я часто забываю ключи.

Линехан спросил, была ли мать Лайла параноиком.

– Я считаю, что она всегда была нервной. Знаете, я имею в виду, действительно нервной, к сожалению. Она всегда плохо спала. Думаю, ей не очень нравился этот район. Они с отцом ругались.

Лайл пожаловался на сообщения о мафии в прессе.

– Слухи могут нанести серьезный ущерб, – сказал он.

– Серьезный ущерб для вас, очевидно, потому что они были вашими родителями, – ответил Линехан. – Но также для Carolco, признайте это. Они пытаются контролировать ущерб для своих акционеров. Мы тоже получаем от них звонки, поскольку они пытаются выяснить, правдиво ли то или иное утверждение.

– Я не поверю в участие мафии, пока не увижу какое-то подтверждение, понимаете? – сказал Лайл.

– Я тоже, – ответил Целлер. – И я пока ничего не заметил.

– И я, – добавил Линехан.

Затем Целлер спросил Лайла о нанятых им телохранителях.

– О, за нами следили.

– Кто? Вы знаете?

– Э-э, мы не знаем.

В конце часового допроса детективы спросили:

– Были ли вы вовлечены в какую-то подозрительную активность, которая могла привести к произошедшему?

– Нет, абсолютно ничего. Ничего, во что я был бы вовлечен… Я имею в виду, Эрик был связан с бандами, но я мало знаю о них.

– Похоже, это далеко в прошлом, – сказал Целлер.

– Это закрытая тема, – добавил Линехан.

* * *

Терри Баральт поднялась на второй этаж и разбудила Эрика.

– Давайте быстро пробежимся по произошедшему, – сказал Линехан. – Закончим с этим. В ту ночь вы оба вошли в дом через парадную дверь.

– Да, – ответил Эрик. – Она была открыта.

– Вы сразу пошли в гостиную?

– Да, как обычно. Вообще, я шел на кухню. По-моему, брат побежал наверх и спустился раньше меня. В комнате было много дыма, и я думаю, что… повсюду было много крови.

– Чем пах дым, когда вы пошли? Пах ли он, как дым от трубки вашего отца?

– Нет, нет. Я чувствую запах того дыма каждый день. На самом деле он напоминает мне запах перегревшегося автомобильного двигателя. Я каждый день вспоминаю тот запах и, наверное, буду вспоминать еще долго. Этот дым походил на медленно движущийся туман. Комната была как будто темно-желтой. Это было похоже на густой, скользкий туман, и, насколько я помню, я сразу подумал, что он пахнет как дым от выстрелов. Это стало очевидно, когда я увидел родителей.

– Вы знаете, как пахнет дым от выстрелов? – спросил Линехан.

– Ну, я никогда раньше не чувствовал этого запаха, но, знаете, я никогда по-настоящему… Я представлял, э-э, знаете, что он должен быть…

Эрик сказал, что пробыл в комнате «долго, кажется, прежде чем к нему вошел Лайл».

– У меня была возможность осмотреться. Меня не вырвало. Думаю, я был в таком шоке, что сначала даже не плакал. Я звал брата.

После того как Лайл спустился, они оба поднялись наверх: Лайл в комнату родителей, а Эрик – в свою спальню.

– Я позвонил тренеру из своей комнаты. Он был моим самым близким человеком, помимо брата. Он мне как лучший друг, ведь мы проводили вместе почти каждый день.

После звонка Лайл сказал ему, что им нужно выйти из дома, так как приехала полиция.

Позднее Эрик добавил:

– Ворота были открыты. Сигнализация была отключена, а дверь не заперта. Вы считаете, это сделал тот, кого они знали?

– Все указывает на то, что это был их знакомый, – сказал Целлер, – потому что не похоже, чтобы кто-то из ваших родителей боролся или был напуган.

– Борьбы не было?

– Нет.

– Мама была очень нервной последнее время. И я знаю, что, что она купила ружье.

– У нее уже было два ружья, – сказал Линехан.

– Да, именно так, поэтому это не имело никакого смысла. И когда я спросил ее об этом, она ничего не ответила. Она написала записку, которую мы нашли раньше.

– И что было в записке?

– В ней говорилось, что… что она… возможно, умрет, вот о чем в ней говорилось.

Эрик сказал, что Лайл показал записку брату Китти Брайану. В ней «в основном были признания в любви».

– Были ли у вас какие-либо проблемы с родителями в последнее время?

– Мы все лето провели вместе, играя в теннис. Я проводил с отцом каждую секунду дня. Мы были очень близки вплоть до дня их смерти.

Одна из ссор между ним и его отцом произошла в апреле или мае, когда Хосе подумал, что Эрик «не раскрывается в теннисе».

– Похоже, он вел себя как типичный отец, – заметил Целлер.

– Да, именно так. Мы очень хотели поступить в колледж. Мы отдалялись от него, понимаете.

Эрик спросил детективов, говорили ли они с Джерри Озиэлем.

– Кем? – переспросил Целлер.

– Джерри Озиэлем, психиатром.

Целлер и Линехан никогда ранее не слышали это имя.

– Возможно, об этом специально умалчивали, но эта информация просочилась в газеты.

– От нас ничего не ускользнет, – ответил Целлер.

– Озиэль. О-З-И-Э-Л-Ь, психиатр из Беверли-Хиллз. Родители заставили нас пойти к нему после Калабасаса. Он мой очень хороший друг. Он провел с нами много времени. Мы с родителями часто с ним встречались. Я не знаю, что он вам скажет, но он точно может вам помочь. Я, наверное, все равно продолжу к нему ходить.

– Думаю, это хорошая идея, – заметил Линехан.

Лес Целлер объяснил, что они не смогут поговорить с психиатром из-за «врачебной тайны», но, если Эрик даст разрешение, Озиэль сможет от нее отказаться. Эрик обещал позвонить.

Несколько дней спустя адвокат Джеральд Чалефф позвонил в полицию Беверли-Хиллз и попросил организовывать все последующие допросы Эрика и Лайла через его офис.

Глава 6. Сироты-миллионеры

Шли недели, и полицейские все больше сомневались в причастности мафии. Известно, что киллеры мафии обычно совершают убийства одним относительно точным выстрелом в голову. Они не убивают невинных жен и не вторгаются в дома своих жертв. Полицейских гораздо больше интересовало поведение Лайла и Эрика, а также их способ выражения горя. Лес Целлер и Том Линехан были раздражены тем, что братья игнорировали телефонные звонки. Обычно во время расследования убийства родственники стремятся оставаться в тесном контакте с полицией, желая получить любую крупицу информации, связанную с охотой на убийц. Братьям Менендес, похоже, было все равно.

Больше всего детективов поражали привычки сирот-миллионеров тратить деньги. Лайл останавливался в дорогих отелях, курсировал между Восточным и Западным побережьями на роскошных самолетах и никогда не выходил из дома без отцовской банковской карты American Express, с которой он быстро потратил 90 тысяч долларов. Оба брата всегда были транжирами.

Контролируя жизни сыновей, Хосе Менендес давал Эрику и Лайлу мало наличных, но предоставил им доступ к своим счетам, которые он мог отслеживать. Однако теперь контроль исчез.

Полиция подсчитала, что Эрик и Лайл потратили около миллиона долларов в первые три месяца после убийств. Даже по меркам Беверли-Хиллз это была жизнь на широкую ногу.

Завещание Хосе и Китти должно было вступить в силу только через несколько месяцев, но братья получили страховые выплаты в размере полумиллиона долларов. Покупки Лайла включали «Порше-911-Каррера» за 64 тысячи долларов, оборудованный компьютерной сигнализацией, которая голосом Робокопа говорила «отойти от машины», золотые часы «Ролекс» и товары на общую сумму 24 тысячи долларов, приобретенные за один день в магазине стереосистем и телевизоров. Мечты Эрика казались более скромными. Он купил рыже-коричневый «Джип-Рэнглер» за 17 тысяч долларов, но тоже останавливался в роскошных отелях и апартаментах.

Никто из родственников даже не думал попросить у братьев деньги их родителей. Карлос Баральт призвал Лайла «умерить траты» в рамках личного разговора. Члены семьи объясняли расточительность Лайла его способом справляться с горем. Подруга Китти, Карен Вайр, считала, что Лайл купил «Порше», просто чтобы покрасоваться. Сын Вайр, Стив, тоже занимался теннисом. Две семьи познакомились на турнире в Техасе, и Китти сказала Карен, что Менендесы, возможно, когда-нибудь переедут в Калифорнию. Когда это случилось, она сразу позвонила Вайр.

«Насколько мне известно, я была единственной подругой Китти, – сказала Вайр. – Мы проводили много времени вместе. Она была не особо общительной».

«Мы несколько раз говорили о том, что деньги не смогут смягчить удар, – размышлял Гленн Стивенс. – Думаю, вполне возможно, что траты были для него бегством от реальности».

Эпический масштаб покупок братьев и их кажущееся безразличие к поиску убийц навели полицейских и окружного прокурора на мысль, что дело скорее нужно возбуждать против братьев, а не какого-то члена семьи со слабыми корнями в Палермо или Медельине. Единственной проблемой было отсутствие доказательств, связывающих Лайла и Эрика со смертью их родителей.

Глава 7. Кто убил будущего сенатора от Флориды?

Моим заданием для The Miami Herald в сентябре 1989 года было не освещение расследования убийства Менендесов, а написание биографии из пяти тысяч слов об истории успеха американца кубинского происхождения, которая закончилась трагедией. Моя статья должна была выйти в Tropic, воскресном журнале газеты. Моим связующим звеном с семьей стала сестра Хосе, Марта Кано, жившая в Уэст-Палм-Бич, Флорида. Когда мы встретились примерно через две недели после убийств, я четыре часа просидел в ее гостиной, пока она делилась со мной историей семьи Менендес за последние сто лет. В каждом поколении этой семьи, от Испании до Кубы и Соединенных Штатов, прослеживалась борьба, за которой следовали великие достижения. В случае Хосе большая часть достижений осталась не реализована: у него был пятилетний план, согласно которому он должен был уйти из индустрии развлечений, переехать в Майами и баллотироваться в Сенат США.

Марта настаивала: чтобы по-настоящему понять, насколько сплоченной и любящей была их семья, я должен был встретиться с Эриком и Лайлом. Они должны были приехать на поминальную службу в Майами примерно через неделю. Однако братья не явились в Майами и не добрались до дома тети Марты. Вместо этого они отправились в Дейтона-Бич со своими девушками, сказав Марте, что они эмоционально не вынесут третью поминальную службу.

Я отправился в Калифорнию, рассчитывая встретиться с Эриком и Лайлом там. Мы назначили время, но вечером накануне встречи они ее отменили. Это произошло еще четыре или пять раз. Все это время я разговаривал с людьми, которые знали Хосе Менендеса по бизнесу: сотрудниками LIVE Entertainment и другими работниками индустрии проката, которые вели с ним дела. Неопределившихся не было: люди либо любили, либо ненавидели его грубый и жесткий, не терпящий возражений профессиональный стиль. В LIVE Entertainment все настаивали на том, что убийства не имели никакого отношения к их компании.

Прохладным и серым утром в начале октября я встретился с Лесом Целлером и Томом Линеханом, ответственными за расследование убийства Менендесов, в кофейне Eds Coffee Shop, месте сбора полиции Беверли-Хиллз. Во время часовой встречи мы обсудили разницу между убийствами итальянской и колумбийской мафии. Детективы не придавали значения сообщениям прессы о возможной связи Менендеса с наркобизнесом, предполагая, что они были спровоцированы латиноамериканским происхождением Хосе. Они считали его честным человеком, чья общественная жизнь была безукоризненной. Это соответствовало тому, что мне было известно на тот момент.

После двух недель неудачных попыток поговорить с Лайлом и Эриком мой редактор из The Miami Herald приказал мне вернуться домой. Тогда Марта Кано позвонила племянникам от моего имени, настояв на том, что им необходимо встретиться со мной. Мы назначили очередную встречу на пятницу, 20 октября, 15:00, в особняке по адресу 722, Норт-Элм-драйв. На этот раз они ее не отменили. Дверь открыл не кто-то из братьев, а Келли Коланкевич, которая представилась девушкой Эрика. Она сказала мне, что братья «задерживаются». Келли – девушка чуть за 20, и у нее светлые волосы и радостная улыбка. Она пригласила меня войти. Мы немного поговорили, прежде чем она предложила мне экскурсию по особняку.

У меня дрожь пробежала по телу, когда мы прошли мимо открытых двустворчатых дверей в ту самую комнату. Из нее вынесли мебель; на деревянном полу ничего не осталось. Книжные полки от пола до потолка были заполнены книгами, а над ними на узком выступе стояли десятки теннисных трофеев. Я подумал, что если бы я жил в этом особняке, то держал бы двери закрытыми.

Проходя мимо комнаты второй раз, я решил, что если бы моих родителей здесь убили, то я вообще не смог бы здесь жить.

Эрик и Лайл пришли в 15:45. Их загорелая кожа резко контрастировала с белыми теннисными костюмами. Мы расположились рядом с кухней в уголке для завтрака, вокруг плетеного стола со стеклянной столешницей. Уже через пять минут Лайл сказал мне, что они с братом подумывали написать книгу об «экстраординарной жизни» их отца. Он спросил, интересно ли мне поработать с ними. Я согласился с тем, что жизненная история Хосе Менендеса действительно была захватывающей.

Но, когда я достал диктофон, Лайл меня остановил. «Сегодня у нас немного времени, – сказал он. – Давайте просто поговорим и познакомимся – без диктофонов и заметок».

В течение следующего часа Лайл говорил 90% времени. Он сравнил отца с Джоном Ф. Кеннеди и Мартином Лютером Кингом – младшим и описал его смерть как «трагическую потерю для кубинцев», которые «даже не знали, кто он такой и что он собирался для них сделать». Эрик рассказал о книгах, которые читал их отец, его страданиях на Кубе и о том, что Хосе часто выступал на «Радио Марти», испаноязычном аналоге «Радио Свободная Европа»[3], которое вещало на острове с передатчиков во Флориде.

Эрик, изредка дополняя рассказ брата, каждый раз смотрел на него в поисках одобрения. Он был сдержан. Лайл вел себя более общительно и уверенно, поддерживал зрительный контакт. Мы договорились встретиться на следующий день, в субботу, но поздно вечером в пятницу Лайл позвонил и все отменил – у них что-то произошло. Мы перенесли встречу на полдень в воскресенье.

* * *

В воскресенье под моросящим дождем я снова приехал к особняку, и на этот раз мне открыла дверь бабушка братьев, Мария Менендес. Она сказала, что Лайлу пришлось неожиданно улететь в Принстон ночным рейсом в субботу. Эрик спал на втором этаже. Я объяснил ей, что возвращаюсь в Майами в понедельник и это мой последний шанс поговорить с ними. Сварив для меня кубинский кофе, она поднялась на второй этаж и разбудила Эрика.

Он, сонный и с мокрыми после душа волосами, спустился через несколько минут. На нем было голубое поло «Ральф Лорен» и поношенные джинсы с дырками на коленях. Он был босиком. Мы сели за карточный стол в углу гостиной. Эрик был радушным, общительным, оживленным и остроумным, что резко контрастировало с его поведением два дня назад.

На этот раз я включил диктофон. Эрик начал с рассказа о насыщенной истории его семьи и переезде Менендесов из Испании на Кубу. Отец его бабушки Марии был «величайшим кубинским бейсболистом всех времен» и попал в кубинский зал славы. Мария была пловчихой, и даже «через десять лет после того, как бабушка перестала заниматься плаванием, она могла просто взять и нырнуть в бассейн и плыть быстрее любого другого человека». Что касается его отца, на Кубе он был пловцом-чемпионом, и они стали первой семьей, оказавшейся в кубинском зале славы. «Таким образом, они принадлежали к кубинской элите, – сказал Эрик, – и им было важно принадлежать к ней». Его отец «был просто красавцем, любимчиком девушек и образцом подражания [для Эрика]».

Однако в 16 лет, «когда отец ставил мировые рекорды и весь мир считал его способным завоевать золото на Олимпийских играх», Кастро захватил власть на Кубе, и Хосе пришлось уехать в Соединенные Штаты. «Моя мама тоже была спортсменкой, феноменальной лыжницей», – добавил он.

Эрик говорил об отце в настоящем времени. Он сказал, что отец «любит розыгрыши. Ему нравятся банальные шутки, и он рассказывает одни и те же анекдоты снова и снова и смеется над ними… Но он не идиот, просто любит глупый юмор».

Интенсивые спортивные тренировки Эрик и Лайл воспринимали как «правильное» воспитание. Эрик признал, что расстроил отца, когда в детстве сказал ему о своем нежелании заниматься соревновательным плаванием. «Когда я сказал отцу, что не хочу продолжать плавать, для него это был удар, – сказал Эрик. – Он ходил в бассейн хотя бы на час и нырял. Он был там один, совсем один. Он учил меня нырять, нырять безупречно… Знаете, для него это не имело значения, потому что он так проводил время с сыном».

По его словам, выиграть спор с Хосе было невозможно, потому что его отец был мастером дебатов. «Даже если он не знал, о чем говорит, он никогда не давал вам этого понять, – сказал Эрик. – Он знал достаточно, чтобы выиграть спор, и, если только вы не были профессором или экспертом по этой теме, вы бы не одержали победу. Он бы убедил вас, что вы ошибаетесь. Он обладал поразительной силой убеждения».

Хосе «не был общительным человеком». Эрик сказал: «У него было много друзей, восхищавшихся им, но обычно – понимаете, проблема моего отца была в том, что он перемещался с места на место так быстро, что у него не было возможности завести по-настоящему близких друзей, – все ему просто завидовали. Поэтому единственными людьми, с которыми он дружил, были те, кем он восхищался. Точне0, е те, кто восхищался им».

«В выходные он не хотел выходить в люди, – продолжил Эрик. – Он… он хотел… чтобы я всегда оставался дома…»

«Вместо того чтобы ходить в кино с друзьями, я просто… сидел дома с ним. М-м, вообще, это было странно. Мы даже вместе мылись. Он купил большую ванну, и мы втроем с Лайлом просто… мылись вместе, мы все делали вместе».

«Мы смотрели футбол, мы, знаете, играли в теннис. Я имею в виду, что он очень-очень хотел быть с нами. Просто удивительно, насколько сильно».

Когда Хосе получил предложение о работе в Лос-Анджелесе, Китти не хотела оставлять Нью-Джерси и своих друзей. Были споры, но «они закончились, потому что с отцом спорить было невозможно». «Я не знаю, что было между ними в то время, – сказал Эрик. – Думаю, у них были небольшие трудности в их, э-э, браке, и это стало серьезной проблемой… Он сказал, хорошо, можешь оставаться здесь с Лайлом, а я возьму Эрика и поеду с ним в Лос-Анджелес. И мама такая: нет, ты не заберешь Эрика, нет. В итоге она согласилась на переезд… [она] была довольно подавлена».

«Люди боялись его, потому что, войдя в комнату, они сразу понимали, что этот человек сильнее, – продолжил Эрик. – Умнее. Он знал свое дело. И, э-э, если ты ему не нравился… Лично я бы не хотел не нравиться своему отцу. Я хочу сказать, что хотел бы, чтобы отец был ко мне расположен».

Эрик заговорил о планах Хосе на ближайшее будущее. Он собирался перевезти семью в Майами и начать строить карьеру в политике.

«Он собирался стать сенатором от Флориды, и я не думаю, что у него возникли бы с этим большие проблемы, – сказал Эрик. – Поговаривали, что ему не хватало знаний, но я в этом сомневаюсь… А затем он собирался провести остаток жизни работая над тем, чтобы сделать Кубу территорией США. Он планировал изгнать Кастро с Кубы».

Личные планы Эрика и Лайла состояли в исполнении мечтаний их отца.

При условии попадания в теннисный тур Эрик планировал перестать играть в возрасте 30 лет, закончить образование (если у него не получится сделать это раньше) и затем податься в политику. «Знаете, по сути, я собираюсь делать то же, что планировал делать отец в моем возрасте, – сказал Эрик. – Надеюсь, мне это удастся к сорока пяти годам или раньше. Мой брат хочет стать президентом США. Думаю, это здорово».