Кусок взбесившейся глины

Заботой о паломниках занималась хозяйка замка: на ней было дорогое платье, можно даже сказать парадное — рукава закрывали ладони до самых ногтей. Странно, что она надела именно его. Пусть сама женщина и не наливала похлебку, а только отдавала отрывистые приказания, а слуги суетились, относя то похлебку, то лепешки путешественникам, но всё же можно было одеться и попроще.

— Агата! — прозвучало громкое, и женщина ощутимо вздрогнула, прежде чем обернуться.

Ее позвал супруг, на лице хозяйки появилась робкая улыбка, движения стали суетливыми, она побежала к столу, где сидел дворянин. Присела, чтобы получить благословение священника, что-то выслушала от мужа, и тут же пошла в дом. От быстрого движения волосы у нее колыхнулись, и Маретта увидела на шее…

Показалось! Показалось! Твердила она себе. Не может этого быть. Женщина, пробегая мимо, ухватила платок, и плотнее прикрыла шею. А Маретту охватила дрожь. Впервые она осознала, что ее ненависть к Годфри, возможно, была напрасной. Она ненавидела его за то, что он обманом украл ее, увел из дома, где она была в безопасности, где могла выйти замуж и стать хозяйкой дома. Но что если всё обман? Что если нигде нет безопасности, действительно абсолютно никому нельзя верить, каждый может причинить боль, независимо от того, монах он, дворянин или ремесленник?

Эта мысль настолько ужаснула, что она постаралась отмахнуться от нее. Нет, не может этого быть. Не может. Ей надо сбежать от Годфри, вернуться к брату, там боли не будет. Только следует тщательно продумать побег.

О чем Годфри говорил утром? Надо покинуть королевство? Но, если он хочет бежать со своей родины, то, куда бы они пошел, он пойдет через домен. Это ее родина, значит, можно что-то предпринять. Выбрать удачный момент и сбежать, как только они пересекут границу.

Отдых прошел слишком быстро. Годфри поднялся из-за стола раньше всех. Маретта сразу заметила, что он чем-то сильно взволнован. С поклоном подошел к столу, где беседовал дворянин. Старший каравана поднялся, они с Годфри перебросились парой фраз, и послушник ордена Силы, сразу направился к ней. Сам оседлал ее, опять произнося слова шепотом, так, чтобы слышала только она.

— Здесь знают о Хардли. Нам лучше отправиться в Нортбридж отсюда. Есть прямая дорога через лес. Может, найдем заброшенную хижину, переночуем там. Оставаться с караваном опасно. В аббатстве могут знать еще больше, тогда уже не скроемся.

Больше всего на свете Маретта не хотела тащиться куда-то через лес, искать хижину, которую они то ли найдут, то ли не найдут, а если найдут, то неизвестно, в каком она будет состоянии, намного ли она будет лучше, чем ночевка под открытым небом. Если бы она могла говорить, что сказала бы, что Годфри боится тени. Вряд ли Хардли нарисовал портрет предателя, и уж точно одинокий послушник на лошади не вызовет подозрения у тех, кто знает приметы.

Но она могла либо воспротивиться Годфри, снова взбрыкнуть, либо подчиниться. События этого дня лишили ее силы. Да и она пришла к выводу, что сбежать лучше, когда они окажутся в домене.

Маретта покорилась. Они покинули гостеприимный замок, когда остальные паломники только поднимались из-за столов.

У Годфри хватило ума не подгонять ее. По лесу идти даже в чем-то было легче: дорога хорошо видна, неожиданные препятствия — корень дерева или отломившуюся ветку — можно переступить или обойти, а утоптанная земля не взрыта сотнями копыт и ног.

Как только стало темнеть, по земле потекли белые языки тумана, и она испугалась, что скоро он полностью скроет дорогу, тогда она снова изранит ноги, не видя, куда ступает. Но Годфри потянул за удила и направил ее на еле заметную тропку справа. Она вывела к избушке из тонких, кое-где сгнивших стволов. Строили ее без окон, а дверь то ли не успели сделать, то ли кто-то ее снял. Маретта подумала, что Годфри напоминает хищника: как он мог почуять, что здесь есть эта хижина? Впрочем, может быть, он пользовался магией?

Годфри поднялся на стременах, разглядывая убежище. Затем всё же соскочил и осторожно заглянул внутрь. Повернулся к ней:

— Там тесно, но, я думаю, это лучше, чем ночевать под открытым небом. Но смотри сама, заставлять не буду.

Он первым шагнул внутрь, за ним протиснулась Маретта.

Не теснее, чем в стойле. Разве только потолок ниже. Годфри прав: лучше так, чем на улице. Она подождала, пока он снимет седло, опустила голову и прикрыла глаза.

Глава 4. Чей-то

Глава 4. Чей-то

Объедок и сам не знал, как смог дожить до пятнадцати лет. Взрослые в таком случае говорили: «По милости Божьей». Он не знал, что такое «милость», поэтому для себя переводил эту фразу так: «Бог еще не наигрался». Когда Годфри слышал такие слова, вспоминал развлечение, которое сам придумал одним летом: ловишь муху, отрываешь ей одно крыло, смотришь, как она смешно прыгает, пытаясь взлететь. Затем отрываешь противоположное. Когда крылья заканчивались, шла более тонкая работа: шесть ножек по очереди. Последней отрывалась голова. Вот примерно это Господь делал с ним.

Он пережил грудную горячку — лежал на полу в доме возле остывшего очага и метался в бреду. Никто не топил, потому что рядом, в двух шагах точно так же горячечно бредил отец. И через три дня Годфри очнулся, а отец нет. Почему? Кто знает…

Он не знал, почему умерла мать. Пока рос видел немало смертей и тоже не знал, почему они произошли: умерла Лиз, то ли от страшной болезни, из-за которой у красавицы отвалился нос и на нее нельзя было смотреть без ужаса, то ли от голода, то ли от побоев — когда Годфри видел ее в последний раз, она со звериным рыком кидалась на прохожих. Умерла женщина, купавшая ребенка: то ли от горя — малыш умер месяцем раньше, то ли от побоев мужа — соседка что-то такое сказала, когда ее выносили из дома, то ли от простуды — до смерти она лежала несколько дней. Объедок понимал, что с его матерью мог произойти любой из этих вариантов, и правду он никогда не узнает.

Так же как и о причинах смерти отца. В минуты просветления он слышал, как отец стонал и невнятно бормотал проклятия, а когда из дома выносили тело, увидел на губах запекшуюся кровь, а на месте его постели осталось вонючее кровавое пятно, будто он мочился с кровью. То ли его избили, то ли это была болезнь, которая наложилась на простуду, никто и никогда не скажет Годфри об этом. Никому нет до этого дела. Но похоронили его по-человечески. Объедка там не было, он не смог бы дойти после болезни, но кто-то из соседей доложил ему, что на отпевание ему скинулись, а потом устроили морские похороны — бросили спеленутое тело в воду, привязав к ногам камень. Бывает и хуже.

Годфри выжил. Соседи сказали: «По милости Божьей», а в груди навеки поселился холодный комок, который пытался вылезти наружу, стоило чуть быстрее пройтись или, еще хуже, пробежать. Годфри задыхался и кашлял так, что казалось, желудок через горло вывернется. Поэтому он не мог устроиться грузчиком, как мечтал когда-то, и по-прежнему с завистью смотрел на своих ровесников, которые, хоть и за гроши, но всё же находили работу в порту. Ему поручали какое-то дело тоже «по милости», иногда в качестве оплаты была пустая похлебка — вода с кусочком сухаря на дне, а иногда побои.

И, конечно, он крал. Иначе никак не выживешь. Холодный ком в груди затруднял возможность уворачиваться и убегать, приходилось быть хитрым, наблюдательным, много раз всё перепроверить, вычислить каждое движение свое и чужое, улыбаться, распахивая глаза — это заставляло людей чуть расслабляться. Жалобно канючить, пуская слезы — иногда это заставляло людей бить не так сильно. Кланяться униженно, называя всех господами, — от этого на лицах у некоторых появлялось выражение, говорившее: «Ты мошенник, но говоришь приятные вещи, и я, так и быть, позволю тебе взять этот огрызок».

Он по-прежнему промышлял на рынке и за рынком. В местной банде народу поубавилось — одних клеймили за воровство, и они исчезли из города, другие умерли от побоев или болезней. Теперь появилась новая малолетняя шпана, которую Годфри, хоть и бывшей на нижней ступени в банде, но тоже гонял. Тут по-другому никак: если не прогонишь лишний рот, значит, тебе меньше достанется. Он выжил, значит, имеет право на этот рынок, а этим голопузым еще надо доказать, что Господь и к ним проявил милость.

Одним из любимых мест Годфри по-прежнему была лавка булочника. Не было дня, чтобы он не приходил сюда. Стоял шагах в пяти и смотрел во все глаза на богатство, которое выкладывали на прилавок: выпечка круглая, витая, похожая на подкову и на тонкий серп луны, огромные круглые солнца хлебных буханок и маленькие, с детскую ладошку, пирожки с начинкой. Всё это умопомрачительно пахло, и Годфри знал, что никогда не сможет купить даже самую маленькую булку, похожую на круглый камень у моря, только желтый и мягкий. У него никогда не будет денег для этого.

Но, может быть, однажды появится шанс украсть? Годфри его не упустит. Он будет караулить здесь день за днем, чтобы схватить это сокровище, поднести его к носу, вдохнуть одуряющий запах и проглотить так быстро, как только может. Насладиться каждым кусочком ему никто не даст. Такое вырвут даже из рта, если не успеет проглотить. Поэтому надежда лишь на то, что удастся понюхать не издали, а вблизи, чтобы запомнить запах, который не отдает рыбой, гнилью и испражнениями.

Сегодня он тоже совершал это стояние у лавки, когда заметил послушника ордена Силы. Годфри мало что знал о церкви, но мог отличить священника от монаха. А про таких послушников в коричневых балахонах ему рассказывали, что это особые церковники. Они будто бы маги. Их ценят, поэтому разрешают жениться, чтобы плодить себе подобных. И они могут… всё! Превратить камень в хлеб или кусок золота, а обидчика в крысу или даже муху. Швыряться огнем и выпить море. Вылечить любую болезнь и убить город смертоносным ветром. Действительно всё!

Этот был уже стар — голова седая, но волос много, целая грива. Он вышагивал по рынку так, будто весь мир ему принадлежал, а люди почтительно склонялись, норовили даже сунуть ему что-нибудь и, если он обращал на них величественное внимание, начинали так бегать вокруг него, будто сам граф почтил их присутствием.

Годфри это казалось странным, но он по опыту знал: именно такие происшествия дают идеальную возможность для воровства, поэтому стал смотреть еще напряженнее. Кажется, настал тот самый день, когда у него появился шанс…

Послушник остановился у лавки булочника, и к нему бросился сразу и хозяин, и здоровый парень, служивший учеником. Объедок подобрался поближе. Владельцы хлебного сокровища так кружились возле послушника, словно он был зимним чучелом, перед которым жители портового квартала сначала выплясывали пьяные танцы, а потом топили в море. Годфри сделал еще пару шагов.

Послушник заказывает целый мешок хлеба. Зачем ему столько? Неужели всё съест сам? Или у него есть отряд стражи, который нужно накормить? А может, так: возьмет мешок с едой и будет кормить солдат целый год — поколдует, и хлеб никогда не закончится…

Нужно выбрать момент. Объедок делает еще шаг ближе. Когда послушник начнет расплачиваться, хватать булку будет уже поздно. Сейчас!

Он рыбкой нырнул под руку ученику булочника, схватил пирожок и…

Не успел! Цепкие пальцы схватили за плечо так, что Годфри почудился хруст, и он взвыл. Парень заорал:

— Стража!

Стража? Зачем стража? Это же всего лишь булка, он даже съесть ее не успел. Забирайте, если хотите. Если надо — он отработает. Не надо звать стражу!

Он это не думает, он это вопит сквозь слезы, крича одновременно и от ужаса, и от боли — после каждой попытки вырваться плечо стискивают еще сильнее, и наконец Годфри замирает, мысленно попрощавшись с рукой.

— Что здесь происходит?

Городская стража очень похожа на ту, что приходила к старому Бену. Наверняка это другие — столько лет прошло, но для Объедка они все на одно лицо, он запоминает только форму: та же солдатская туника поверх кольчуги, та же алебарда у одного и дубинка у другого, те же сытые морды. И называют их так же — господа.

— Господа! Мы поймали вора, — торжественно говорит булочник, а его ученик злорадно ухмыляется.

— Славно, — один из стражей ощеривается в ответ и ловко перехватывает Годфри. — В тюрьму до утра, а завтра клеймим вместе с остальными, — говорит он то ли Объедку, то ли всем остальным зрителям.

Накидывает петлю на шею Годфри. Сердце обдает ледяным холодом, руки и ноги немеют. От ужаса даже слезы высыхают. Он видел клейменых. Таким лучше не показываться ни в Верхнем, ни в Нижнем городе. Всюду их будут встречать только ударами, причем руками предпочтут не дотрагиваться. Многие в портовом квартале воровали, но, если на тебе клеймо, значит, ты попался, милость Господа для тебя закончилась. Теперь ты не можешь находиться среди порядочных людей.

А куда тогда? Где находят пристанище такие?

Стражник дернул за веревку, она тут же сдавила горло, воздуха не хватало, Годфри вытаращил глаза и захрипел.

— Ну-ну! Хватит придуряться. Идем за мной! — строго сказал тот, что с дубинкой.

Объедок вцепился в веревку и кое-как оттянул ее, чтобы вдохнуть полной грудью.

— Отдайте его мне, — раздался спокойный властный голос.

К послушнику повернулись сразу все: и Годфри, и стража, и булочник с учеником, и народ, остановившийся поглазеть на это зрелище — не так часто ловят воров на рынке.

— Я бы с радостью, уважаемый, — поклонился тот, что с алебардой, — но сами понимаете, он вор и должен быть наказан…

Годфри знал этот тон. Его, конечно, отдадут послушнику, но сначала стрясут с того звенящий кошель. А разве послушник на такое пойдет? Кто захочет платить деньги за этот тощий, вонючий и больной огрызок?

— Сколько? — глаза послушника сужаются, а стражник отводит взгляд и переминается с ноги на ногу.

Такие вещи прилюдно не обсуждаются, нужно отвести стража в сторону, договориться потихоньку, сунуть монету, взять веревку. Годфри уже наблюдал подобное. А теперь уже никак нельзя отдать преступника. Теперь по всему городу молва разнесется: страж, вместо того чтобы служить правосудию, торгует преступниками.

— Что вы, как можно… — бурчит он, раздраженный такой непонятливостью послушника. — Мой долг…

— Ваш долг — наказать его, — губы величественного старика искривляются в усмешке. — Что ж, отдайте его мне. Я сам его накажу. Закон это разрешает.

Стражник еще недолго колеблется, а потом вручает веревку послушнику, но тут его осеняет идея:

— А веревку? Денег стоит. С меня за нее спросят!

— Пришлю со своим слугой, как только доберусь до дома.

— Но…

— Вы мне не верите?

Стражник понимает, что упустил шанс получить монету хотя бы в благодарность за сговорчивость и вместе с напарником уныло отступает, за тем уходит, что-то бормоча под нос.

Старик обматывает конец веревки вокруг запястья, затем расплачивается с булочником, и ему передают сумку с хлебом.

Послушник идет с рынка, его провожают взглядами, слышны печальные вздохи.

— В пса превратит, — слышит Годфри чей-то авторитетный голос. — Или в кота, чтобы крыс ловил, попомните мое слово.

Его не пугает это. Видимо, весь ужас он пережил, когда услышал, что его клеймят. Всё остальное как будто не так страшно, даже если маг его превратит в гуся и сожрет. Хотя бы не надо думать, куда идти и как жить.

Они заходят на постоялый двор. Мальчик-слуга в балахоне монаха с любопытством смотрит на послушника и, нисколько не боясь, спрашивает:

— Где вы эдакое чудо взяли, мастер Алларик?

— На рынке, где же еще, — улыбается послушник. — На вот, выбирай угощение.

Мальчик выуживает из сумки пирожок и тут же начинает жевать, всё так же глядя на Годфри.

— А на что он вам? — наконец спрашивает с любопытством.

— Посмотрим, — Алларик пожимает плечами, затем лезет в кошель и бросает слуге монетку. — Найди-ка ему одежку по размеру и приготовь теплую воду.

Тот понятливо кивает и исчезает с пирожком в руке. Мастер Алларик ведет Объедка к скамье возле дома, садится на нее. Теперь перед лицом Годфри смеющиеся голубые глаза. Очень добрые, но Объедок не обольщается. Если он что и усвоил за пятнадцать лет своей жизни, так это то, что по лицу человека никогда не скажешь, задумал он тебя убить или налить тебе похлебки.

— Давай знакомиться, — заговорил послушник. — Меня, как ты уже понял, зовут мастер Алларик. А ты..?

Годфри прочистил горло:

— Объедок.

Послушник посерьезнел.

— Мама не могла дать тебе такое имя. Как она звала тебя?

— Годфри, — сообщил он после паузы.

Выглядело это так, будто он пытался вспомнить.

— Отлично, Годфри. Теперь ты принадлежишь мне. Это значит, я тебя одеваю, кормлю, учу и даю работу. Если ты меня слушаешься, тебе будет хорошо. Если попробуешь обокрасть меня, обмануть или будешь лениться, я тебя накажу. Мне не нравится использовать розги, но, если потребуется, я применю их, не задумываясь. Ты меня понял?

Годфри затравленно кивнул.

— Отлично. Сейчас мы ты искупаешься, переоденешься и поешь. Путешествовать с тобой в таком виде слишком больше испытание для меня.

После этого начались превращения. Все грязные обноски, которые носил Годфри были безжалостно выброшены. Его оставили голого в тазу, приказав тщательно вымыться и долго не задерживаться. Рядом лежала мягкая ткань и одежда послушника, похожая на ту, что у служки, но только коричневого цвета. В таз пришлось возвращаться трижды. Один раз Алларик вызвал старуху, он безжалостно обкорнала его волосы, намазала чем-то вонючим, а потом помогала смыть. Годфри честно посчитал это наказанием за то, что плохо смыл грязь с рук, поэтому хоть и орал, но не обижался. Когда старуха ушла, стал тереть себя с новой силой. Однако его хозяина результат устроил только после третьего раза, когда ему снова сменили воду, и он провел в тазу еще довольно много времени, яростно скобля тело.

После этого ему налили похлебки, от которой так одуряюще пахло мясом, что он хлопнулся в обморок. Очнулся на скамье, над ним склонился Алларик и лицо у него было такое злое, что он непроизвольно закрылся рукой, ожидая удара. Но удара не последовало. Вместо этого ему дали чашку с бульоном и пирожок. От такого пиршества у Годфри потекли слезы, и он долго не мог глотнуть, сотрясаясь от рыданий.

Потом была настоящая постель. Он в первый раз видел матрас и льняные простыни. Подушку. Не понимал, как можно спать на такой красоте и норовил улечься на полу возле камина.

Алларику пришлось пригрозить наказанием, чтобы Годфри послушался. Но, как только старик уснул на соседней кровати, он все-таки перелег на пол и, засыпая, смотрел в огонь и думал, что это очередной болезненный бред. Наверно, он лежит где-нибудь в тюрьме с переломанным плечом и клеймом на щеке, и ему в горячке видятся прекрасные видения.

Последнее, что он вспомнил, слова послушника: «Теперь ты принадлежишь мне». Интересно, каково это — быть чьим-то?

Глава 5. Страх

Глава 5. Страх

Ночью она почуяла волков. Они подошли к хижине очень близко. Перед тем как уснуть, Годфри развернул ее лицом к выходу, чтобы завтра легче было выбраться. Теперь она видела их отсвечивающие лунным светом глаза в тумане. Это было жутко. Тени небольших тел, угрожающее рычание и глаза.

Она заржала сначала тревожно, потом жалобно, переступила копытами. Не сразу поняла, что разбудила Годфри. Он вообще спал очень чутко, всегда настороже. Но страх словно лишил ее разума.

Успокоилась, только когда жесткая теплая рука легла на морду:

— Всё, всё, не бойся. Я рядом. Я их прогнал.

Маретта тяжело дышала, вздрагивала всем телом, но уже чуяла: волков нет. Они действительно ушли. Все-таки хорошо быть магом, даже таким слабеньким, как Годфри.

И тут же накрыл другой ужас. Она почуяла волков. Почуяла до того, как они подошли близко, до того, как увидела их глаза. Это значит… изменения необратимы? Так будет всегда? Это несправедливо, несправедливо!

Крупные слезы потекли из глаз. Она опустила голову так низко, что в ноздри ударил запах сырой земли, сгнившей травы. И Маретта снова испуганно дернулась: раньше она этого не ощущала, а теперь…

— Пожалуйста, успокойся! — в голосе Годфри послышались нотки раздражения. — Нам ничего не угрожает. Дай поспать еще немного! И сама поспи. Впереди день пути!

«Тебе ничего не угрожает, — хотелось крикнуть ей. — Тебе!»

Слезы всё никак не останавливались, стекали по морде, она хватала ртом воздух.

— Если ты не угомонишься, — Годфри еще более посуровел, — мне придется тебя ударить. Ты этого добиваешься?

Маретта замерла. Нет, еще большей боли она не хотела. Ее и так слишком много. Слишком. Разве она заслужила это?

— Что? Что он написал?

Маретта не умела писать, а читала с трудом, и то только печатные буквы в молитвеннике. Обычное дело для девочек. Говорят, в монастырях женщин тоже этому обучают, так они могут совершать благое дело для Господа: переписывать священные тексты и труды отцов церкви. Но если девушку выдают замуж, знать грамоту ей ни к чему. Ее дело — распоряжаться слугами и рожать детей. Кто мог знать, что Маретта окажется пленницей в чужой земле, полностью зависящей от этого послушника. Она не может проверить, правильно ли Годфри записывает ее слова. Она не может прочитать, что отвечает ей брат. Только ждет, когда послушник сообщит известия из Домена.

Переписка ведется по церковным каналам. Монахов не трогают, независимо от того, в какой стране они родились. Месяц назад она написала Жоффруа письмо. Он ее единственная надежда. Он служит барону, вассалу его светлость. Брат что-нибудь придумает, чтобы спасти ее. Он де Монфор, их семья не бросает своих в беде.

Разве Маретта виновата, что ее муж убит при осаде замка, что отец слишком беден, чтобы заплатить за нее? Разве виновата, что надежда остается только на Жоффруа? Разве она заслужила навсегда остаться в плену?

А в сердце эхом звучит: «Заслужила… заслужила…»

Она-то не родила мужу наследников. Послушалась сестру. Думала, еще успеет, ей ведь всего восемнадцать. Обманывала священника на исповеди. Не признавалась в том, что принимает капли, только всё твердила, что никак не поймет, что такое «маленькая смерть», надеясь, что тот поговорит об этом с Пьером. Вдруг пришло возмездие за это?

Нет, нет. Бог милосерден. Маретта, как только была свободна, шла в домовую церковь семейства Хардли. Это ведь неважно, что ее построил английский рыцарь. Бог вездесущий, Он услышит ее, увидит, как она раскаивается. Она никогда больше не будет так делать, только пусть ее вернут домой. Маретта даже на монастырь согласна, чтобы до конца жизни каяться в своем преступлении. Только чтобы ее вернули в Домен. Домой.

Все эти мысли вихрем проносятся в голове, пока Годфри сосредоточенно читает письмо брата, чуть шевеля губами. Он словно специально мучит Маретту.

— Что?! — вновь отчаянно восклицает она, и едва удерживается, чтобы не тряхнуть этого немногословного старика — ему тридцать семь, еще не совсем старик, но эта борода, угрюмый взгляд из-под бровей, не позволяют Маретте назвать его никак иначе.

Годфри смотрит на нее пристально, а потом читает вслух:

— Моя драгоценная сестра! Господь послал тебе тяжелые испытания, и я скорблю вместе с тобой. В Сент-Шапель я заказал службу о твоем спасении, и сам молюсь утром и вечером, о том, чтобы Господь простил твои грехи и избавил от позора плена. Пусть святая Маргарита, твоя покровительница, будет твоей утешительницей и защитницей. Я обратился за помощью к нашей старшей сестре Аньес, но, к сожалению, у ее семьи нет возможности помочь тебе. Также я подал прошение об аудиенции у нашего Герцога. Будем неустанно просить милосердного Господа нашего вступиться за тебя и спасти, но будем смирять наши сердца в молитве, готовясь принять Его волю. Подвижники веры отдавали свои жизни в мучениях, но сохраняли верность Господу. Пусть Его ангелы укрепят тебя, чтобы ты тоже проявила твердость перед лицом испытаний и мы могли встретиться перед престолом Его…

— Что? Что это значит? — Маретта всё поняла, но не хотела верить в услышанное. — Что он хочет сказать? — голос ее осип, губы дрожали. Она едва сдерживала слезы.

— Думаю, это значит, госпожа Леру, что ваш брат делает всё, что может, а может он немного. Остается надеяться на помощь свыше.

— И приготовить сердце к смирению перед мучениями и смертью? Да? Да?

Она все-таки заплакала. Годфри задумчиво изучал ее, держа перед собой листок, даже не пытаясь утешить.

Маретта достала простой льняной платок без вышивки, даже не подрубленный, больше напоминающий кусок старой тряпки, промокнула слезы и выпрямилась, глядя в узкое окошко, больше похожее на бойницу. Сквозь него пробрался луч света, и ей казалось, что это то самое послание свыше: всё будет хорошо. Ты не одна.