Кусок взбесившейся глины

А вот если никто не видит, можно и украсть что-нибудь. Только народ здесь ушлый, за своим добром следит в четыре глаза, так что приходится очень стараться, чтобы добыть еду.

Годфри выуживает сначала рыбьи кости и тщательно их обсасывает, надеясь, что где-то на них затерялся волосок мяса. На мгновение даже чудится вкус рыбного бульона. Бросив кости рядом с собой, берет пальцами корку хлеба, кладет в рот и медленно жует. Этому тоже быстро учишься: если в безопасности — ешь медленно, тогда живот хоть ненадолго перестает болеть. Рядом с Лиз безопасно. Надолго не задержишься — прогонит. Но пока ешь, в обиду не даст.

Если рядом те, кто может отобрать добычу, — запихивай всё в рот и быстрее глотай. Здесь битва идет за каждую крошку, каждый кусок хлеба.

Наконец корка заканчивается, Лиз сдвигает брови. Он в два глотка выпивает воду, в которой лежала корка, вылизывает дно языком и с поклоном возвращает миску Лиз.

Теперь к старому Бену. Он торгует рыбой, тоже может дать еду, если поможешь чем-нибудь. Не хлеб, конечно, но кусок вчерашней рыбы или хотя бы похлебку.

У Бена просить бесполезно. Здесь помогает только терпеливое ожидание. Становишься в пяти шагах и тянешь шею. Бен замечает всё, впрочем, как и любой обитатель Нижнего города, но предпочитает делать вид, что Годфри здесь нет. Однажды Объедок простоял так до заката и отправился домой голодным. Но тогда он был младше и не знал, где еще поживиться, а отец был дома — палец на ноге загноился. Так что выбора особо не было. Сегодня после похлебки Лиз, он может постоять пару часиков. Если Бен не позовет, пойдет дальше.

Но ему везет.

— Эй, Объедок, раскидай рыбу из корзины: мелкую в одну сторону, большую в другую. Шустрей!

Он много не объясняет, потому что Годфри уже не раз это делал. Работа непростая: рыба выскальзывает из рук, нужно держать ее изо всех сил, от этого потом болят ногти, от плавников появляются раны на руках, которые долго не заживают. Но это лучше, чем чистить котлы или убирать мусор.

Годфри работает несколько часов. Рыба как будто не заканчивается, ее словно подбрасывают обратно в корзину, едва он отворачивается. Пальцы, спина, ноги ноют. В глазах серебристые круги, будто их запорошило чешуей. Но останавливаться нельзя. Если сейчас дашь себе отдых, уже не найдешь силы продолжить. Надо пересилить себя, продолжать работать, не думая об усталости, о рыбе. Просто берешь гибкое тельце, скользишь по нему пальцами, чтобы точно определить размер, и кидаешь — налево, направо.

— Что понадобилось уважаемым господам в доме старого лавочника?

Годфри слышит напряженные интонации в голосе Бена и настораживается. Вытягивает шею: что там происходит?

Городская стража, а никакие не господа. Старый Бен явно пытается к ним подольститься. Не настоящие воины — лат и шлемов нет, алебарда только у одного, у другого дубинка, — но всё же власть. Годфри еще не очень хорошо понимает, зачем они пришли, но интонации легкого раздражения обитатели припортового квартала считывают налету. Эти люди могут причинить неприятности лавочнику, а значит, и ему, Годфри.

Он не ошибся. Разговор начался напряженно, а закончился на повышенных тонах. Бен ругался, рыдал, спорил, но, в конце концов, сделал то, чего от него хотели.

Годфри догадывается об этом, потому что стражники уходят, а Бен оглашает улицу страшными ругательствами. Объедок пока не понимает и половины сказанного, но, судя по тому, как хохочет тетка, выглянувшая из окна противоположного дома, Бен кричит что-то забавное.

Рыба в большой корзине кончается, и Годфри подходит к лавочнику, чтобы получить обещанную еду. Но тот в сердцах хватает с прилавка селедку за хвост и бьет ею наотмашь по лицу. Объедок вскрикивает и бросается прочь, а вслед несется всё та же брань.

Бен не будет его догонять — на кого он лавку бросит? Поэтому Годфри останавливается и со слезами на глазах смотрит на старика.

Очень обидно, но ничего необычного не произошло. Бена разозлили, Объедок попался под руку. Так бывает. Ничего не докажешь и не объяснишь. Лучше идти дальше, иначе можно навсегда поссориться с лавочником, а он все-таки дает еду гораздо чаще, чем обманывает. Годфри всхлипывает, осторожно трогает горящее лицо, на котором плавники селедки оставили царапины, вытирает рукавом сопли и бредет дальше.

Проходя мимо одного из домов, Годфри слышит пронзительный детский визг. Его невольно тянет к дверному проему. В полумраке комнаты он видит корыто, в котором стоит голенький ребенок, а женщина в чепце, поливает его водой, смывая пену и приговаривая:

— Ну, ну, Нед, сейчас глазки не будет щипать, потерпи.

Объедок не может объяснить, почему ноги внезапно отнимаются, почему в груди так больно. Он смотрит на эту сцену, распахнув глаза и рот, не в силах пошевелиться.

Но тут женщина замечает его и охает:

— Чего уставился, чертово отродье! А ну иди отсюда, — она бросает ковш, хватает метлу и идет к Годфри, намереваясь стукнуть.

Наваждение уходит, Объедок мчится по улице, не дожидаясь, пока его изобьют в третий раз за день. Он бежит, а слезы катятся по щекам, и Годфри не понимает, почему они текут. Он ведь успел, удрал. Его не побили. Ничего ведь не произошло!

Добежав до рынка, он на несколько мгновений замирает в тупике, восстанавливая дыхание и еще раз вспоминая то, что видел. В груди снова больно, и он быстро трет ее, а потом встряхивается. Надо думать, как добыть еду, а это мешает. Значит, выбросить из головы.

На рынке шумно, многолюдно, и кажется, что легко найти то, что случайно укатилось — яблоко, или хотя бы луковицу, или то, что другие выбросили, потому что наелись. Но ничего простого в его мире нет. Таких, как Годфри, тут что веток в метелке, и большинство из них старше, а значит, хитрее, сильнее, изворотливей. Они знают, кого и как толкнуть, чтобы подхватить выпавшее из рук, куда бежать, где прятаться. Объедок еще не свой, его, спасаясь бегством, толкнут на расправу. Такое уже было. И всё же он проходит по рынку. Его тут же замечают, показывают кулак. Нет, драться сегодня он не в состоянии. Остается только одно.

Ныряет в узкую улочку, выходит на задние дворы. Там канава, куда выбрасывают помои. Может, там удастся найти что-нибудь? В нос шибает вонь — смесь запаха рыбы, испражнений и гнили. Но Годфри прыгает вниз — сверху ничего не разглядишь, надо хорошенько поковыряться, если хочешь найти съестное. Он бредет по щиколотку в грязной реке и старательно высматривает, переворачивает руками мусор. Пару раз ему достаются почти обглоданные кости. И в голове всплывает: «Объедок». Вот, наверно, почему его так зовут…

Рядом раздается громкое хрюканье. Годфри испуганно поднимает глаза — прямо на него надвигается огромная грязная свинья, раза в четыре больше его. Он испуганно вскрикивает, выскакивает на мостовую и бросается бежать к узкому проулку, по которому попал сюда. Успев скрыться в щели, оборачивается и видит, как хряк косит на него взглядом, но пролезть не может. И здесь еду отняли. Годфри вздыхает и идет обратно.

Солнце садится, когда он подбирается к дому. Надо узнать, там ли отец и какое у него настроение, прежде чем возвращаться. Но, проходя мимо соседской двери, его внезапно осеняет — там лежит Чарли. Он старше даже старого Бена, до недавнего времени еще работал грузчиком с отцом, но недавно сорвал спину и теперь только лежит. Соседи его не бросают, приносят еды раз в день, поят, иногда моют. Вдруг он съел не всё? Он не догонит…

От этой мысли даже страшно становится. У детей в портовом квартале крадут все, у стариков никогда. Но он так голоден, что ноги, несмотря на ужас, сами несут его в темную комнатку. Здесь тоже стоит крепкий запах пота и мочи. Чарли спит на полу под грязным покрывалом. Рядом с ним миска, а в ней… кусок вареной селедки, по которому ползает огромная муха.

Не дыша Годфри приближается к заветной цели. Протягивает руку. Как сильно дрожат пальцы. Чарли не заметит. Он спит! Эта мысль подстегивает мальчишку, он быстро хватает кусок рыбы, но задевает край миски, и она жалобно звякает, стучит по полу. Старик открывает глаза и пытается поймать вора, но тут уж Объедок оказывается проворней. Вслед ему звучит жалобное:

— Что ж ты делаешь… — в голосе слышатся слезы. — Разве можно? Украсть у старика — вечное проклятие!

Годфри замирает на пороге. После недолго колебания быстро отламывает кусок рыбы, кидает в миску и убегает, уже не оглядываясь. К воде. Там есть укромное местечко, где можно спрятаться от всех и поесть.

Он сидит возле деревянной сваи, смотрит на плещущие волны, окрашенные алым закатом. Все правила улицы забываются в этот миг. Он не смакует, он глотает, почти не жуя, ожидая возмездия. Сейчас ударит гром с неба и убьет его на месте, и он не успеет даже съесть то, что украл.

Рыба заканчивается за два вздоха. Какое-то время он еще сосет кости, пробует осторожно и медленно жевать их тоже. Это оказывается не так сложно. Главное, не торопиться, откусывать маленькими кусочками.

Солнце тонет в море, и волны становятся смолисто-черными. Прохладный ветер задувает под дырявую одежонку. Годфри обнимает себя за плечи и остается сидеть. Отец наверняка уже храпит, но, если Чарли скажет, что Объедок украл у него еду, грузчик подкараулит и убьет мальчишку. А если не отец, то другие соседи. Годфри сделал то, что нельзя делать. Только не у старика. Вечное проклятие.

А может, больше не ходить домой?

А может, нырнуть в воду и плыть, пока хватит сил?

Эти мысли вспыхивают в голове почти одновременно. Затем Годфри поднимается и плетется по улице. Может быть, отец уже спит и сегодня не убьет. А завтра Объедок проснется пораньше и сбежит. Не каждый же день такой неудачный.

Глава 3. Безопасность

На постоялом дворе она пробыла весь день и всю ночь. Годфри не появлялся, но мальчишка заботился о ней хорошо. Служка решил, будто послушник ордена Силы очень жестокий хозяин, именно поэтому лошадь не желала его слушаться и норовила ударить копытом.

Если смотреть правде в глаза, Годфри обращался с лошадью не хуже и не лучше любого другого человека. Даже у самого доброго наездника бывали случаи, когда он не считался с усталостью лошади, спасая свою жизнь. В этом не было ничего ужасного. Каждый выживал как мог.

Намного ужаснее то, что так обращались и с людьми. И никто не считал это неправильным. Действовал тот же принцип: каждый выживал как мог. Аристократы, даже самые маленькие, чуть более защищены. Именно поэтому она так бунтовала. Годфри обманул ее, и теперь она скиталась по Пайнхолту, недоедая, недосыпая, мокла под дождем и спасалась бегством от разбойников. Может, ее жизнь и не была безоблачной, но уж такую адскую боль она точно не испытывала. Однако послушник ордена Силы не признавал своей вины, обвинял ее в неблагодарности. А она пошла на такое страшное унижение, чтобы уберечь себя от боли! Но ничего не помогло. Годфри казался добрым и сочувствующим, где-то даже нежным, но лишь до тех пор, пока не чуял выгоду. Тогда ему уже были безразличны любые ее просьбы и собственные обещания.

И исхода не было.

За день и ночь, что она провела в стойле, она нисколько не отдохнула. Всё время была напряжена, мучительно решая вопрос: что дальше? Убить себя? Это страшный грех. Она не избавится от боли таким образом. Ведь в аду грешников мучили еще страшнее. Пытаясь убежать от одних страданий, она попадет в другие. Нет, это не выход.

Смириться? Всё в ней возмущалось при мысли об этом. Если она смирится, значит, этот лжец, вор и предатель победил. Он будет гордиться тем, что поступил правильно, ведь это приведет его к успеху. Нет, этого не будет.

Битва! Пусть злится, но помнит, кто такая урожденная де Монфор. Всегда помнит.

Но ведь это значило, что опять придет боль. Она сникла. Годфри будет мстить, будет смирять. Он больше не будет уговаривать. Значит…

Надо быть хитрее! Узнать о его планах, дождаться, когда он успокоится, и сбежать. Не противиться ему, чтобы он больше не бил, не издевался, но ждать возможности обрести свободу. У нее получится! Она де Монфор. Она Леру.

Изо подносит к ней небольшое бронзовое зеркало. Маретта различает свое лицо, но не слишком хорошо. Пожалуй, посмотреть в чашу с водой и то было бы полезней. Она с сомнением всматривается в изображение, но сестра уже убирает зеркало.

— Хватит уже! Ты хорошенькая, этому Леру очень повезло.

— А ты его видела, Изо? — она хватает сестру за руку. — Какой он?

— Ничего особенного. Моего Шарля помнишь? — видимо, на лице Маретты отражается разочарование, потому что сестра торопливо добавляет: — Пьер не такой старый, ему всего восемнадцать. Но он хороший воин. Чуть ниже моего Шарля, но плечами, статью — очень похож. И скажу тебе по секрету, хорошенькое личико для мужчины совсем не главное.

— А что главное? — тут же требует Заноза.

— Только не говори, что ни разу не видела, как это делают собаки на псарне, — лицо Маретты вытягивается от изумления. — У тебя всё будет немного не так. Священники накладывают епитимью за такую позу. Так что лежать ты будешь на спине. И тебе повезет, если Леру не считает, что для женщины страшный грех — получать удовольствие, когда исполняет свой долг и зачинает ребенка. Мой тебе совет: если будет больно, добавляй пять капель себе в вино утром и вечером, — сестра сует ей в руку склянку. — Только смотри, чтобы никто не видел! Даже служанка. Донесет. Пока пьешь эти капли, ты не забеременеешь. А если не будет беременности, то первое, о чем спросят у твоего мужа, — была ли у тебя «маленькая смерть». Желание получить наследника заставляет мужчин плевать на запреты церкви и хоть что-то предпринимать, пока ты лежишь на спине.

— Долго вы там будете возиться? — раздается из-за двери раздраженный голос отца.

— Еще немного! — кричит Изо и скептически оглядывает невесту. Маретта не понимает и половины того, что ей говорит сестра, поэтому слова застревают в горле. Та устало машет рукой. — Ладно, храни флакон, после свадьбы всё поймешь. Запомни самое главное: будет ночью больно — не в первую ночь, конечно, в первую всегда больно, а в другие ночи. Будет больно — пей эти капли. Потом приеду в гости, еще кое-что посоветую. Запомнила?

— Да, — неуверенно отвечает Маретта.

— Всё, идем.

Она опускает на лицо девушки прозрачную вуаль, берет ее за руку и выводит из комнаты.

— Наконец-то! — отец в показной благодарности воздевает руки к небу. — Наверно, учила ее чему-то? — подозрительно смотрит на старшую дочь.

— Вы считаете, я могу научить сестру чему-то плохому? — возмущается Изо.

Отец только ухмыляется и подает руку Маретте. Вместе они покидают дом. Перед поместьем уже ждет мама.

— Я вырвал ее из цепких пальчиков Изо! — гремит де Монфор и передает дочь жене. — Идите уже! Бедолага Пьер приплясывает там от нетерпения!

Отец идет вперед, Маретта с матерью и сестрой за ним.

Невеста невольно вытягивает шею, пытаясь разглядеть будущего мужа. Увидев, к кому подходит отец, буквально впивается в парня глазами.

Поначалу Пьер совсем ей не нравится. Ниже не только Шарля — мужа Изо, но и отца. Голова словно ушла в плечи. Взгляд такой же настороженный, будто опасается, что ему ведьму вместо невесты подсунут. Но котта добротная, с вышивкой, ножны тоже вполне приличные. Волосы слегка вьются. Глаза карие, блестящие. Что ж… могло быть и хуже. У мужа Колетты через глаз шел шрам, так что он кажется кривым. Колетты на свадьбе нет — ей скоро рожать. Интересно, Изо говорила ей то же, что Маретте?

Жених слегка кланяется, протягивает руку и вводит Маретту в приходскую церковь.

Она вышла оттуда Мареттой Леру, хотя и не перестала быть де Монфор. И довольно скоро ей пригодился флакон, врученный сестрой перед свадьбой. Она готова была выполнить супружеский долг и родить наследника, но торопиться с этим точно не стоило.

Следующим утром всё в конюшне зашевелилось, будто одновременно все обитатели постоялого двора собрались уезжать. Маретта следила, как седлали лошадей, и переминалась с ноги на ногу. Что сделает Годфри? Он вряд ли задержится здесь надолго, не в его интересах. Но поедет ли он с этими паломниками или предпочтет путешествовать в одиночестве? Маретта предпочла бы первое. Перемещаться с другими людьми, особенно с церковниками, это значит вовремя есть и не самую плохую пищу, ночевать в тепле. Впрочем, о чем это она? Ее пища — сено и овес. Но даже и просто отдых в конюшне, а не в сырой разбитой хижине, а то и вовсе под открытым небом — это тоже очень много. Там хотя бы отдыхали уставшие ноги и стертая спина.

Она смотрела на вход уже с надеждой и, когда заметила Годфри, покорно опустила голову. Однако он ей не доверял. Подходил осторожно и цедил слова так, чтобы она его слышала, а все остальные могли различить только шипение:

— Угомонилась? Нам надо отправиться с ними до аббатства Святого Катберта. Там переночуем и отправимся в Нортбридж. Чем быстрее мы покинем Королевство, тем лучше. Дашь себя оседлать?

Она стояла не шевелясь. Годфри осторожно шагнул ближе, затем положил попонку на спину, следом седло. Затянул подпругу. Потянулся и ласково коснулся морды. Он словно и сам не ожидал подобных нежностей, оттого смутился, когда она дернула головой, отворачиваясь. Нарочито быстро подвесил дорожные сумки, вскочил в седло. Они отправились с паломниками. Вместе с остальными — их было семеро — выехали за ворота.

Даже путь по городу выдавал внутреннюю иерархию каравана. Впереди ехал монах ордена Клинка — его собрат завершал кавалькаду. Это основные защитники, и выделялись они не только разнообразием оружия — у обоих были меч, кинжалы, щит, дротик. У одного к седлу был приторочен боевой топорик, у другого — клевец. Под белым орденским сюрко виднелась не полноценная броня — она была бы неуместна в столь коротком пути, — а облегченный кожаный доспех с вшитыми металлическими пластинами, характерный для монахов и послушников ордена воинов.

За ведущим Клинком следовал монах ордена Посоха со своим послушником. Эти тоже умели сражаться, но предпочитали договариваться или убегать. Их узнавали по притороченным к седлу посохам. Говорили, что у них есть и другое оружие, в основном небольшое, но смертоносное, а самое главное — невидимое. Пока монах его не применит, ты о нем и не узнаешь. Другая пара из ордена Посоха ехала за ней с Годфри.

Священник и ее мучитель были ядром группы, которое прикрывали остальные. Когда церковники встретятся у городских ворот с другими путешественниками, ядро останется тем же, только монахи ордена Клинка переместятся в начало и конец каравана.

Годфри здесь не менее уважаем, чем священник. Всё дело в том, что в ордене Силы состояли только маги, и у них особые условия. Только им среди всех служителей церкви разрешалось создавать семьи. Таким образом церковь надеялась получить больше магов, ведь нередко этот дар наследовался. Поэтому, с одной стороны, их называли послушниками, так как священниками они стать не могли. А с другой стороны, они могли свободно перемещаться по стране без наставников, в отличие от послушников других орденов. Магов берегли, оказывали им почтение гораздо большее, чем любому другому монаху. Разве что епископ их выше, но и то не всегда.

Остальная часть каравана ожидала их за городскими воротами. Компания собралась разношерстная. Даже бегло окинув их взглядом, она заметила и крестьян, и ремесленников с самым разным достатком — это в первую очередь было заметно по лошадям. Бывшие солдаты выделялись среди остальных увечьями. Сейчас это чаще всего единственный способ уйти с войны — потерять руку или ногу в сражении. Один из паломников ехал, скривившись набок. Молодых людей среди странников было не больше пяти. Все они сопровождали кого-то более взрослого, только один ехал обособленно, ни с кем не разговаривая.

Вскоре она поняла, что старший каравана — монах лет сорока, ехавший перед ними. Он то и дело отправлял вперед послушника с поручениями. Слушались его беспрекословно.

Процессия растянулась по дороге. Путешествие предстояло легкое. Не самое большое паломничество — без телег, запасов еды, всего лишь однодневный путь. Весь день в седле ехать непросто, но было бы намного хуже, если бы это растянулось на несколько дней, да еще пришлось подгонять лошадей, то и дело переводя их в галоп.

Дорога нырнула в сосновый бор, солнце скрылось за высокими корабельными соснами, сразу стало еще более мрачно. Она снова месила грязь на тракте, только теперь никуда не торопилась, а Годфри, в свою очередь, не рвал ей рот удилами и не бил каблуками в живот. Вокруг клубился туман, но в Пайнхолте он привычен. Это солнце здесь редкость, поэтому изумляло.

Но сегодня сюрпризов нет. Она монотонно вдавливала копыта в жижу вместе с другими лошадьми, уже не обращая ни на что внимания, отключаясь даже от звуков, вновь ощущая себя деревянной телегой.

Из этого состояния ее вырвал спокойный, но властный голос Годфри:

— Не трожь!

Послушник из ордена Посоха подъехал очень близко. Хотел прикоснуться? Парень лет двадцати обиженно поджал губы:

— Красивая лошадка, как ее зовут?

Кажется, вопрос поставил Годфри в тупик. Он никак не ожидал, что придется кому-то представлять лошадь. Вскоре прозвучал недружелюбный голос:

— Что тебе до этого?

На голос обернулся монах, тот самый, что вел караван. В глазах мягкий укор.

— К чему оскорблять дорогу пустыми ссорами? Разве мой послушник чем-то обидел тебя?

Снова долгая пауза. Годфри явно собирался с мыслями, отыскивая верный тон и правильные слова, которые угасят конфликт.

— Мар молода, это первое ее путешествие, — буркнул он сердито, но без вызова. — Она и так беспокоится. Мне бы не хотелось тревожить ее еще больше.

— Не думал, что можно потревожить лошадь лаской, — заметил старший каравана, но тут же смягчился, добавив примирительно: — Впрочем, вы лучше знаете свою лошадь.

И снова чавканье грязи, монотонный говор, в котором теперь она различала то чьи-то молитвы, то негромкий богословский спор, то историю жизни.

В сознание ворвалась фраза, и боль, притихшая было, снова поднялась:

— …Я, конечно, считаю, что Бог ее наказал, но священник велел совершить паломничество и покаяться. Зачем спорить?

Мысли недолго крутились вокруг услышанного. Что именно имелось в виду — болезнь, побои или просто смерть, о которой не принято спрашивать, — так и осталось неясным. С ее мучениями это всё равно не сравнить. Это ведь случилось с крестьянкой. Такие ближе к скотам, чем к людям.

Ветер унес чужие слова, оставив только жажду. Когда уже будет привал?

Наконец у развилки они свернули направо. И тут же туман, будто чтобы придать сил лошадям, чуть раздвинулся. Она ощутила запах жилья, дыма. Всадники перешли на рысь, и на этот раз бежалось легче, потому что впереди ждал отдых.

Сосны расступились, открывая небольшой замок, окруженный крестьянскими домами. Ворота распахнули — их ждали.

На замковом дворе уже стояли столы. Конюхи подскочили к лошадям — для животных приготовили поилки и сено чуть в стороне. Годфри лишь чуть помедлил, но позволил увести ее. Видимо, счел, что, если не отдаст лошадь, его действия точно вызовут подозрения.

А что, если разговор о ней монах и послушник не просто так затеяли? Что, если на постоялом дворе, где они ночевали, кто-то действительно обратил внимание: спокойная лошадь пыталась избить хозяина и всячески ему противилась. Или служка кому-то рассказал об этом. И теперь люди церкви аккуратно выясняли причину…

Она старательно угасила надежду. Кому в этом мире есть дело до лошади? На ней нет клейма, значит, доказать, что Годфри ее украл, невозможно. До всего остального никому нет дела, даже если маг решит убить ее на глазах у всего каравана. Самое большее — он услышит кроткий упрек.

К столам, приготовленным для гостей, вышел хозяин замка. Подошел под благословение священника, а затем отсел вместе с ним и старшим каравана за отдельный стол. Аристократ не ел, только спрашивал о чем-то путников.

Маретта облегченно выдохнула, когда сняли седло, обработали ее ноги. Напилась вдоволь. Рядом фыркали от удовольствия другие лошади, но она то и дело поднимала голову и смотрела в сторону людей. Благо они сидели шагах в десяти.

Заботой о паломниках занималась хозяйка замка: на ней было дорогое платье, можно даже сказать парадное — рукава закрывали ладони до самых ногтей. Странно, что она надела именно его. Пусть женщина и не наливала похлебку сама, только отдавала отрывистые приказания, а слуги суетились, относя то миску, то лепешки путешественникам, но всё же можно было одеться и попроще.

— Агата! — прозвучало громкое, и женщина ощутимо вздрогнула, прежде чем обернуться.

Ее позвал супруг, на лице хозяйки появилась робкая улыбка, движения стали суетливыми, она побежала к столу, где сидел дворянин. Присела, чтобы получить благословение священника, что-то выслушала от мужа и тут же пошла в дом. От быстрого движения волосы у нее колыхнулись, и Маретта увидела на шее…