Кусок взбесившейся глины

А вот если никто не видит, можно и украсть что-нибудь. Только народ здесь ушлый, за своим добром следят в четыре глаза, так что приходится очень стараться, чтобы добыть что-то.

Годфри выудил сначала рыбьи кости и тщательно их обсосал, надеясь, что где-то на них затерялся волосок мяса. На мгновение даже почудился вкус рыбного бульона. Бросив кости рядом с собой, взял пальцами корку хлеба, положил в рот и стал медленно жевать. Этому тоже быстро учишься: если в безопасности — ешь медленно, тогда живот хоть ненадолго перестанет скручивать. Рядом с Лиз безопасно. Надолго не задержишься — прогонит. Но пока ешь, в обиду не даст.

Если рядом те, кто может отобрать добычу, — запихивай всё в рот и быстрее глотай. Здесь битва идет за каждую крошку, каждый кусок хлеба.

Наконец корка заканчивается, Лиз сдвигает брови. Он в два глотка выпивает воду, в которой лежала корка, вылизывает дно языком и с поклоном возвращает миску Лиз.

Теперь к старому Бену. Он торгует рыбой, тоже может дать еду, если поможешь чем-нибудь. Не хлеб, конечно, но кусок вчерашней рыбы или хотя бы похлебку даст.

Он уже знал, что у Бена просить бесполезно. Здесь помогает только терпеливое ожидание. Становишься в пяти шагах и тянешь шею. Бен замечает всё, впрочем, как и любой обитатель Нижнего города, но предпочитает делать вид, что Годфри здесь нет. Однажды Объедок простоял так до заката и отправился домой голодным. Но тогда он был младше и не знал, где еще поживиться, а отец был дома — палец на ноге загноился. Так что выбора особо не было. Сегодня после похлебки Лиз, он мог постоять пару часиков. Если Бен не позовет, пойдет дальше.

Но ему повезло.

— Эй, Объедок, раскидай рыбу из корзины: мелкую в одну сторону, большую в другую. Шустрей!

Он много не объясняет, потому что Годфри уже не раз это делал. Работа непростая: рыба выскальзывает из рук, нужно держать ее изо всех сил, от этого потом болят ногти, от плавников появляются раны на руках, которые долго не заживают. Но это лучше, чем чистить котлы или убирать мусор.

Годфри работает несколько часов. Рыба как будто не заканчивается, ее словно подбрасывают обратно в корзину, едва он отворачивается. Пальцы, спина, ноги ноют. В глазах серебристые круги, будто их запорошило чешуей. Но останавливаться нельзя. Если сейчас дашь себе отдых, уже не найдешь силы продолжить. Надо пересилить себя, продолжать работать, не думая об усталости, о рыбе. Просто берешь гибкое тельце, скользишь по нему пальцами, чтобы точно определить размер, и кидаешь — налево, направо.

— Что понадобилось уважаемым господам в доме старого лавочника?

Годфри слышит напряженные интонации в голосе Бена и точно просыпается. Вытягивает шею: что там происходит?

Городская стража, а никакие не господа. Старый Бен явно пытался к ним подольститься. Не настоящие воины — лат и шлемов нет, алебарда только у одного, у другого лишь дубинка, — но всё же власть. Годфри еще не очень хорошо понимает, зачем они пришли, но интонации настороженности и легкого раздражения обитатели припортового квартала считывали налету. Эти люди могли причинить неприятности лавочнику, а значит, и ему, Годфри.

Он не ошибся. Разговор начался напряженно, а закончился на повышенных тонах. Бен ругался, рыдал, спорил, но, в конце концов, сделал то, чего от него хотели. Годфри догадался об этом, потому что стражники ушли, а Бен огласил улицу страшными ругательствами. Объедок пока не понимал и половины сказанного, но, судя по тому, как захохотала тетка, выглянувшая из окна противоположного дома, Бен сказал что-то забавное.

Рыба в большой корзине закончилась, и Годфри подошел к лавочнику, чтобы получить обещанную еду. Но тот в сердцах схватил с прилавка селедку за хвост и ударил ею наотмашь по лицу. Объедок вскрикнул и бросился бежать, а вслед неслась всё та же брань.

Он знал, что Бен не будет его догонять — на кого он лавку бросит? Поэтому остановился и со слезами на глазах посмотрел на старика. Было очень обидно, но ничего необычного не произошло. Бена разозлили, Объедок попался под руку. Так бывает. Ничего не докажешь и не объяснишь. Лучше идти дальше, иначе можно навсегда поссориться с лавочником, а он все-таки дает еду гораздо чаще, чем обманывает. Годфри всхлипнул, осторожно потрогал горевшее лицо, на котором плавники селедки оставили царапины, вытер рукавом сопли и поплелся дальше.

Проходя мимо одного из домов, Годфри услышал пронзительный детский визг. Его невольно потянуло к дверному проему. В полумраке комнаты он увидел корыто, в котором стоял голенький ребенок, а женщина в чепце, поливала его водой, смывая пену и приговаривая:

— Ну, ну, Нед, сейчас глазки не будет щипать, потерпи.

Он не смог бы объяснить, почему ноги внезапно отнялись, почему в груди вдруг стало так больно. Он смотрел на эту сцену, распахнув и глаза, и рот, не в силах пошевелиться.

Но тут женщина заметила его и охнула:

— Чего уставился, чертово отродье! А ну иди отсюда, — она бросила ковш, схватила метлу и двинулась на Годфри, намереваясь стукнуть его.

Наваждение схлынуло, Объедок припустил по улице, не дожидаясь, пока его изобьют в третий раз за день. Он бежал, а слезы лились по щекам, и Годфри не понимал, почему они текут. Он ведь успел, удрал. Его не побили. Ничего ведь не произошло!

Добежав до рынка, он на несколько мгновений задержался в тупике, восстанавливая дыхание и еще раз вспоминая то, что видел. В груди снова стало больно, и он быстро потер ее, а потом тряхнул головой. Надо думать, как добыть еду, а это мешает, значит, выбросить из головы.

На рынке шумно, многолюдно, и кажется, что легко найти то, что случайно укатилось — яблоко, или хотя бы луковицу, или то, что другие выбросили, потому что наелись. Но ничего простого в его мире нет. Таких, как Годфри, тут что веток в метелке, и большинство из них старше, а значит, выжили, значит, хитрее, сильнее, изворотливей. Они знают, кого и как толкнуть, чтобы подхватить выпавшее из рук, куда бежать, где прятаться. Объедок еще не свой, его, спасаясь бегством, толкнут на расправу. Он уже пробовал. И всё же он прошелся по рынку. Его тут же заметили, показали кулак. Нет, драться сегодня он был не в состоянии. Оставалось только одно.

Скользнул в узкую улочку, вышел на задние дворы. Там канава, куда выбрасывали помои. Может, там удастся найти что-нибудь? В нос шибает вонь — смесь запаха рыбы, испражнений и гнили. Но Годфри прыгает вниз — уже знает, сверху ничего не разглядишь, надо хорошенько поковыряться, если хочешь найти съестное. Он бредет по щиколотку в грязной реке и старательно высматривает, переворачивает руками мусор. Пару раз ему достаются почти обглоданные кости. И в голове всплывает: «Объедок». Вот, наверно, что значит та кличка, которой его зовут в квартале…

Рядом раздается громкое хрюканье. Годфри испуганно поднимает глаза — прямо на него надвигается огромная грязная свинья, раза в четыре больше его. Он испуганно вскрикивает и бросается бежать к узкому проулку, по которому попал сюда. Успев скрыться в щели, оборачивается и видит, как хряк косит на него взглядом, но пролезть не может. И здесь у него конкуренты. Годфри вздыхает и идет обратно.

Солнце садится, когда он подбирается к дому. Надо узнать, дома ли отец и какое у него настроение, прежде чем возвращаться. Но, проходя мимо соседской двери, его внезапно осеняет — там лежит Чарли. Он старше даже старого Бена, до недавнего времени еще работал грузчиком с отцом, но недавно сорвал спину и теперь только лежит. Соседи его не бросают, приносят еды раз в день, поят, иногда моют. Вдруг он съел не всё? Он не догонит…

От этой мысли даже страшно становится. У детей в портовом квартале крадут все, у стариков никогда. Но он так голоден, что ноги, несмотря на ужас, сами заносят его в темную комнатку. Здесь тоже стоит крепкий запах пота и мочи. Чарли спит на полу под грязным покрывалом. Рядом с ним миска, а в ней… кусок вареной селедки, по которому ползает огромная муха.

Не дыша Годфри приближается к заветной цели. Протягивает руку. Как сильно дрожат пальцы. Чарли не заметит. Он спит! Эта мысль подстегивает мальчишку, он быстро хватает кусок рыбы, но задевает край миски, и она жалобно звякает, стучит по полу. Старик открывает глаза и пытается поймать вора, но тут уж Объедок оказывается проворней. Вслед ему звучит жалобное:

— Что ж ты делаешь… — в голосе слышатся слезы. — Разве можно? Украсть у старика — вечное проклятие!

Годфри замирает на пороге. После недолго колебания быстро отламывает кусок рыбы, кидает в миску и убегает, уже не оглядываясь. К воде. Там есть укромное местечко, где можно спрятаться от всех и поесть.

Он сидит возле деревянной сваи, смотрит на плещущие волны, окрашенные алым закатом. Все правила улицы забылись. Он не смакует, он глотает, почти не жуя, ожидая возмездия. Сейчас ударит гром с неба и убьет его на месте, и он не успеет даже съесть то, что украл.

Рыба заканчивается за два вздоха. Какое-то время он еще сосет кости, пробует осторожно и медленно жевать их тоже. Это оказывается не так сложно. Главное, не торопиться, откусывать маленькими кусочками.

Солнце тонет в море, и оно становится смолисто-черным. Прохладный ветер задувает под дырявую одежонку. Годфри обнимает себя за плечи и остается сидеть. Отец наверняка уже храпит, но, если Чарли скажет, что Объедок украл у него еду, грузчик подкараулит и убьет мальчишку. А если не отец, то другие соседи. Годфри сделал то, что нельзя делать. Только не у старика. Вечное проклятие.

А может, больше не ходить домой?

А может, нырнуть в воду и плыть, пока хватит сил?

Эти мысли вспыхнули в голове почти одновременно. Затем Годфри поднимается и бредет по улице. Может быть, отец уже спит и сегодня не убьет. А завтра Объедок проснется пораньше и сбежит. Не каждый же день такой неудачный.

Глава 3. Безопасность

Глава 3. Безопасность

На постоялом дворе она пробыла весь день и всю ночь. Годфри не появлялся, но мальчишка заботился о ней хорошо. Из его невнятного бормотания она поняла, что служка решил, будто послушник ордена Силы очень жестокий хозяин, именно поэтому лошадь не желает его слушаться и норовит ударит копытом. Да, такой вывод вполне можно было сделать, особенно после того, как она позволила мальчишке поухаживать за собой.

Если смотреть правде в глаза, Годфри обращался с лошадью не хуже и не лучше любого другого человека. Даже у самого доброго наездника бывают случаи, когда он не считается с усталостью лошади, спасая свою жизнь. В этом не было ничего ужасного. Каждый выживает, как может.

Намного ужаснее то, что так обращались и с людьми. И никто не считал, что это неправильно. Действовал тот же принцип: каждый выживает, как может. Аристократы, даже самые маленькие, чуть более защищены. Именно поэтому она так бунтовала. Если бы Годфри не обманул ее, ей не пришлось бы скитаться по Пайнхолту, недоедая, недосыпая, не пришлось бы мокнуть под дождем и спасаться бегством от разбойников. Может, ее жизнь и не была бы безоблачной, но уж такую адскую боль она бы точно не узнала. Но послушник ордена Силы не желал признавать своей вины, по-прежнему пытался обвинить ее в неблагодарности. А ей пришлось пойти на такое страшное унижение, чтобы уберечь себя от боли! Но не помогло. Ничего не помогло. Годфри казался добрым и сочувствующим, где-то даже нежным, но лишь до тех пор, пока не чуял выгоду. Тогда ему уже были безразличны любые ее просьбы и собственные обещания.

И исхода не было. Она принадлежит Годфри. Он ни за что ее не отпустит. Всё это — унижение и боль — теперь будут с ней навсегда.

День и ночь, что она провела в стойле, не показались ей отдыхом. Она всё время была напряжена, мучительно решая вопрос: что дальше. Убить себя? Это страшный грех. Она не избавится от боли таким образом. Ведь в аду грешников мучат еще страшнее. Пытаясь убежать от одних страданий, она попадет в другие. Нет, это не выход.

Смириться? Всё в ней возмущалось при мысли об этом. Если она смирится, значит, этот лжец, вор и предатель победил. Он будет гордиться тем, что поступил правильно, ведь это приведет его к успеху. Нет, этого не будет. Не будет! Он не будет жить спокойно. Она не позволит ему ни на мгновение позабыть о том, что он сделал.

Битва! Пусть злится, но помнит, кто такая урожденная де Монфор. Всегда помнит.

Но ведь это значит, что опять придет боль. Она сникла. Годфри будет мстить, будет смирять. Он больше не будет уговаривать. Значит…

Надо быть хитрее! Узнать о его планах, дождаться, когда он успокоится, и сбежать. Не противиться ему, чтобы он больше не бил, не издевался, но ждать возможности получить свободу. У нее получится! Она де Монфор. Она Леру.

Изо подносит к ней небольшое бронзовое зеркало. Маретта различает свое лицо, но не слишком хорошо. Пожалуй, посмотреть в чашу с водой и то было бы полезней. Она с сомнением всматривается в изображение, но сестра уже убирает зеркало.

— Хватит уже! Ты хорошенькая, этому Леру очень повезло.

— А ты его видела, Изо? — она хватает сестру за руку. — Какой он?

— Ничего особенного. Моего Шарля помнишь? — видимо, на лице Маретты отразилось разочарование, потому что сестра торопливо добавила: — Пьер не такой старый, ему всего восемнадцать. Но он хороший воин. Чуть ниже моего Шарля, но плечами, статью — очень похож. И, скажу тебе по секрету, хорошенькое личико для мужчины совсем не главное.

— А что главное? — тут же потребовала Заноза.

— Только не говори, что ни разу не видела, как это делают собаки на псарне, — и снова лицо Маретты вытянулось. — У тебя всё будет немного не так. Священники накладывают епитимью за такую позу. Так что лежать ты будешь на спине. И тебе повезет, если Леру не считает, что для женщины страшный грех — получать удовольствие, когда исполняет свой долг и зачинает ребенка. Мой тебе совет: если будет больно, добавляй пять капель себе в вино утром и вечером, — сестра сунула ей в руку склянку. — Только смотри, чтобы никто не видел! Даже служанка. Донесет. Пока пьешь эти капли, ты не забеременеешь. А если не будет беременности, то первое, о чем спросят у твоего мужа, — была ли у тебя «маленькая смерть». Желание получить наследника заставляет мужчин плевать на запреты церкви и хоть что-то предпринимать, пока ты лежишь на спине.

— Долго вы там будете возиться? — раздался из-за двери раздраженный голос отца.

— Еще немного! — крикнула Изо и скептически оглядела невесту. Маретта онемела и не понимала и половины того, что ей говорила сестра. Поэтому та махнула рукой. — Ладно, храни флакон, после свадьбы всё поймешь. Запомни самое главное: будет ночью больно — не в первую ночь, конечно, в первую всегда больно, а в другие ночи. Будет больно — пей эти капли. Потом приеду в гости, еще кое-что посоветую. Запомнила?

— Да, — неуверенно кивнула Маретта.

— Всё, идем.

Она опустила на лицо девушки прозрачную вуаль, взяла ее за руку и вывела из комнаты.

— Наконец-то! — отец в отчаянии воздел руки отец. — Либо учила ее чему-то? — подозрительно уставился он на старшую дочь.

— Вы считаете, я могу научить сестру чему-то плохому? — возмутилась Изо.

Отец только хмыкнул и подал руку Маретте. Вместе они покинули дом. Перед поместьем уже ждала мама.

— Я вырвал ее из цепких пальчиков Изо! — прогремел де Монфор и передал дочь жене. — Идите уже! Бедолага Пьер приплясывает там от нетерпения!

Отец пошел вперед, Маретта с матерью и сестрой пошли за ним.

Невеста невольно вытягивала шею, пытаясь разглядеть будущего мужа. Увидев, к кому подошел отец, буквально впилась в него глазами.

Поначалу Пьер совсем ей не понравился. Ниже не только Шарля — мужа Изо, но и отца. Голова словно ушла в плечи. Взгляд такой же настороженный, будто опасается, что ему ведьму вместо невесты подсунут. Но котта добротная, с вышивкой, ножны тоже вполне приличные. Волосы слегка вьются. Глаза карие, блестящие. Что ж… могло быть и хуже. У мужа Колетты через глаз шел шрам, так что он казался кривым. Колетта на свадьбу не пришла — ей скоро рожать. Интересно, Изо говорила ей то же, что Маретт?

Жених слегка поклонился, протянул руку и ввел Маретту в приходскую церковь. Она вышла оттуда Мареттой Леру, хотя и не перестала быть де Монфор. И довольно скоро ей пригодился флакон, врученный сестрой перед свадьбой. Она готова была выполнить супружеский долг и родить наследника, но торопиться с этим точно не стоило.

Следующим утром всё в конюшне зашевелилось, будто одновременно все обитатели этого постоялого двора собрались уезжать. Маретта смотрела, как седлают лошадей и переминалась с ноги на ногу. Что сделает Годфри? Он вряд ли задержится здесь надолго, не в его интересах. Но поедет ли он с этими паломниками или предпочтет путешествовать в одиночестве? Маретта предпочла бы первое. Перемещаться с другими людьми, особенно с церковниками, это значит, вовремя есть и не самую плохую пищу, ночевать в тепле. Впрочем, о чем это она? Ее пища — сено и овес. Но даже и просто отдых в конюшне, а не в сырой разбитой хижине, а то и вовсе под открытым небом — это тоже очень много. Там хотя бы немного восстанавливаются уставшие ноги и стертая спина.

Она смотрела на вход уже с надеждой, и, когда заметила Годфри, покорно опустила голову. Однако он ей не доверял. Подходил осторожно и цедил слова, так чтобы она его слышала, а все остальные могли различить только шипение:

— Угомонилась? Нам надо отправиться с ними до аббатства Святого Катберта. Там переночуем и отправимся в Нортбридж. Чем быстрее мы покинем королевство, тем лучше. Дашь себя оседлать?

Она стояла не шевелясь. Годфри осторожно шагнул ближе, затем положил попонку на спину, следом седло. Затянул подпругу. Потянулся и ласково коснулся морды. Ей показалось, что он и сам этого не ожидал, оттого смутился, когда она дернула головой, отворачиваясь. Послушник нарочито быстро подвесил дорожные сумки, вскочил в седло. Вместе с остальными — их было семеро — выехал за ворота.

Даже путь по городу выдавал внутреннюю иерархию каравана. Впереди ехал монах ордена Клинка, его собрат завершал кавалькаду. Они были основными защитниками и выделялись не только разнообразием оружия — у обоих был меч, кинжалы, щит, дротик. У одного к седлу был приторочен боевой топорик, у другого — клевец. Под белым орденским сюрко виднелась не полноценная броня — она была бы неуместна в столь коротком пути, — а облегченный кожаный доспех с вшитыми металлическими пластинами, характерный для монахов и послушников ордена Клинка.

За ними следовал монах ордена Посоха со своим послушником. Эти тоже умели сражаться, но предпочитали договариваться или убегать. Их узнавали по притороченным к седлу посохам. Говорили, что у них есть и другое оружие, в основном небольшое, но не менее смертоносное, а самое главное — невидимое. Пока монах его не применит, ты о нем и не узнаешь. Другая пара из ордена Посоха ехала за ней с Годфри.

Священник и ее мучитель были ядром группы, которое прикрывали остальные. Когда церковники встретятся у городских ворот с остальными путешественниками, ядро останется тем же, только монахи ордена Клинка переместятся в начало и конец каравана.

Годфри здесь не менее уважаем, чем священник. Всё дело в том, что в ордене Силы состоят только маги, и у них особые условия. Только им среди всех служителей церкви разрешается создавать семьи. Таким образом церковь надеется получить больше магов, ведь нередко этот дар наследуется. Поэтому, с одной стороны, их называют послушниками, священниками им никогда не стать, а с другой стороны, они могут свободно перемещаться по стране без наставников, в отличие от послушников других орденов. Магов берегут, оказывают им почтение гораздо большее, чем любому другому монаху. Разве что епископ их выше, но и то не всегда.

Остальная часть каравана ожидала их за городскими воротами. Компания собралась разношерстная. Даже бегло окинув их взглядом, она заметила и крестьян, и ремесленников с самым разным достатком — это в первую очередь было заметно по лошадям. Бывшие солдаты выделялись среди остальных увечьями. Сейчас это чаще всего единственный способ уйти с войны — потерять руку или ногу в сражении. Один из паломников ехал, скривившись на один бок. Молодых людей среди странников было не больше пяти. Все они сопровождали кого-то более взрослого, только один ехал обособленно, ни с кем не разговаривая.

Вскоре она поняла, что старший каравана — монах лет сорока, ехавший перед ними. Он то и дело отправлял вперед послушника с поручениями. Слушались его беспрекословно.

Процессия растянулась по дороге. Путешествие предстояло легкое. Не самое большое паломничество — без телег, запасов еды, всего лишь однодневный путь. Весь день в седле ехать непросто, но, если бы это растянулось на несколько дней, да еще пришлось подгонять лошадей, то и дело переводя их в галоп, было намного хуже.

Дорога нырнула в сосновый бор, солнце скрылось за высокими корабельными соснами, сразу стало еще более мрачно. Она снова месила грязь на тракте, только теперь никуда не торопилась, а Годфри в свою очередь не рвал ей рот удилами и не бил каблуками в живот. Вокруг клубился туман, но в Пайнхолте он привычен. Это солнце здесь редкость, поэтому изумляет.

Но сегодня сюрпризов нет. Она монотонно месит грязь вместе с другими лошадьми, уже не обращая ни на что внимания, отключаясь от всего вокруг, даже от звуков, вновь чувствуя себя бесчувственной деревянной телегой.

Из этого состояния ее вырывает спокойный, но властный голос Годфри:

— Не трожь!

Она хлопает глазами и видит, что послушник из ордена Посоха подъехал очень близко. Хотел прикоснуться? Парень лет двадцати, обиженно поджимает губы:

— Красивая лошадка, как ее зовут?

Кажется, вопрос поставил Годфри в тупик. Он никак не ожидал, что придется кому-то представлять свою лошадь. Она почувствовала, как он поколебался, а потом прозвучал недружелюбный голос:

— Что тебе до этого?

На голос обернулся монах, тот самый, что вел караван, в глазах мягкий укор.

— К чему оскорблять дорогу пустыми ссорами? Разве мой послушник чем-то оскорбил тебя?

Снова долгая пауза. Годфри явно собирался с мыслями, отыскивая верный тон и правильные слова, которые помогут угасить конфликт.

— Мар молода, это первое ее путешествие, — буркнул он не дружелюбно, но и без вызова. — Она и так беспокоится. Мне бы не хотелось тревожить ее еще больше.

— Не думал, что можно потревожить лошадь лаской, — заметил старший каравана, но тут же смягчил слова, добавив примирительно: — Впрочем, вы лучше знаете свою лошадь.

И снова чавканье грязи под копытами, монотонный говор, в котором она различает то чьи-то молитвы, то негромкий богословский спор, то историю жизни.

В сознании застревает фраза, которая эхом откликается ее болью:

— …Я, конечно, считаю, что Бог ее наказал, но священник сказал, нужно совершить паломничество и покаяться. Зачем спорить?

Мысли недолго крутились вокруг услышанного. Что именно имелось в виду — болезнь, побои или просто смерть, о которой не принято спрашивать, — так и осталось неясным. С ее болью это всё равно не сравнить. Это ведь случилось с крестьянкой. Такие ближе к скотам, чем к людям.

Ветер унес чужие слова, оставив только жажду. Когда уже будет привал?

Наконец у развилки они свернули направо. И тут же туман, будто чтобы придать сил лошадям, чуть раздвинулся. Она ощутила запах жилья, дыма. Всадники перешли на рысь, и на этот раз бежалось легче, потому что впереди был отдых.

Сосны расступились, открывая небольшой замок, окруженный крестьянскими домами. Ворота были распахнуты — их ждали.

На замковом дворе уже стояли столы. Конюхи подскочили к лошадям — для них приготовили поилки и сено чуть в стороне. Годфри лишь чуть помедлил, но потом позволил увести ее. Видимо, счел, что если он не отдаст лошадь, его действия точно вызовут подозрения.

А что если разговор о лошади Годфри монах и послушник затеяли не просто так? Она же надеялась именно на это: на постоялом дворе кто-то обратит внимание, что спокойная лошадь почему-то пытается избить своего хозяина и всячески ему противится. Может, служка рассказал кому-то?

Она старательно угасила надежду. Кому в этом мире есть дело до лошади? На ней нет клейма, значит, доказать, что Годфри ее украл, невозможно. До всего остального никому нет дела, даже если маг решит убить ее на глазах у всех каравана. Самое большее он услышит мягкий укор.

Хозяин замка удостоил паломников своим присутствием. Подошел под благословение священника, а затем отсел вместе с ним и старшим каравана за отдельный стол. Аристократ не ел, только спрашивал о чем-то путников.

Она облегченно выдохнула, когда сняли седло, обработали ее ноги. Наконец напилась вдоволь. Рядом фыркали от удовольствия другие лошади, но Маретта то и дело поднимала голову и смотрела в сторону людей. Благо они сидели шагах в десяти.