Кусок взбесившейся глины

Алена Даркина

Кусок взбесившейся глины

Глава 1. Лошадь

В глазах еще темно, хотя не совсем понятно от чего: от боли?ужаса? отчаяния? ненависти? Выбирай на вкус!

Вкус металла. Железная узда холодит рот и ясно дает понять:не сопротивляйся, хуже будет только тебе. По коже пробегает холодныйпредутренний ветерок. Чуть ощутимый, неспособный разогнать туман. Боковкасается ласковая ладонь, проводит по шее, крупу, уверенно проверяет упряжь,седло. Молчит. Наверно, пока не в состоянии говорить. После ворожбы ему всегданужно время, чтобы прийти в себя.

Она различает сначала дрожащее светлое пятно, а потомлепестки огня справа. Костер. В его свете видны фигуры, лежащие на земле всамых разных позах. На первый взгляд крестьяне или ремесленники: штаны ирубахи из грубой темной ткани, накидки, лишь у двух-трех кожаные куртки.

Но у каждого есть оружие. Обычно они прячут его вскладках одежды, но, останавливаясь на ночлег, эти люди явно не скрывались.Одни сладко спят, положив под голову мешок, других сон застал внезапно, какбудто прямо по пути к укрытию — ткань натянули между ветвями деревьев,чтобы хоть чуть-чуть укрыться от влаги. У некоторых ноги неловковывернуты, а руки раскинуты так, будто они неожиданно умерли, а не уснули.

Но у Годфри не хватило бы сил на смертельную магию, иначе быони и не попали к разбойникам. Да и для того чтобы усыпить их надолго унего силенок маловато. Он что-то привязывает к седлу и вскакивает ей на спину.

Ноги чуть подгибаются. Не потому, что он тяжел, а снепривычки.

— Давай, милая, — голос чуть дрожит. Он слегкасдавливает бока, но она не трогается с места. — Не заставляй меняпричинять тебе ненужную боль! — голос становится тверже.

Долго уговаривать он явно не собирался. Годфри натягиваетудила, рот обжигает болью.

— Скачи! — каблуки на сапогах болезненно бьют в бока.

Она жалобно заржала, и тут же поняла, что ее лишили дажеголоса. Единственное, что она может, — это мчаться вперед. От этогоглаза наполнились слезами, и мир вокруг, и так почти не различимый в укутаннойтучами ночи, еще больше расплывается. Она перебирает копытами, ударяя ими вовлажную землю. Комья летят во все стороны, бьют по ногам, животу, бокам. Онанадеется, что и Годфри достается.

Не разбирая дороги, она мчалась через лес, внутренне замираяот ужаса, что налетит на дерево, расшибется, и боль будет еще сильнее. Чтотогда? Что с ней станет через три дня?

Но, кажется, Годфри точно знал, что делал. Властная рукарешительно управлялась с удилами, показывая, куда надо поворачивать, и еестрахи не оправдались: она ни во что не врезалась, благополучно выбралась набольшую дорогу.

Тракт был хорош тем, что по нему можно было мчаться ночью,не опасаясь с кем-нибудь столкнуться. Он пуст: по ночам ездят только лихиелюди, от которых они сбежали, да те, что выполняют поручения, связанные свойной. Но в Вельде люди живут так, будто войны нет. Немногочисленныеинвалиды, выброшенные на обочину противостояния двух стран, настораживали, ноне пугали.

Лесная тропинка прихотливо вилась среди огромных корабельныхсосен. Маретта по-прежнему бежала на пределе своих возможностей. Стоило ей хотьнемного снизить темп, как каблуки впивались в бока — Годфри воспринималэто как неповиновение.

На тракте быстрее посветлеет, когда взойдет солнце.Но его перемесили сотнями копыт и ног, поэтому бежать было тяжело: грязьлипла к ногам. Хотелось остановиться и стряхнуть, но это ничего не изменило бы,буквально через пару шагов копыта снова облепят комья.

Никогда не знала, что Годфри так уверенно держится в седле.Кто его только научил? Алларик побеспокоился? Бедный мастер Алларик!

Хотя, если бы не Алларик, и она бы не пережила столько болии унижения. Так что поделом тебе, старый дурак!

От долгой скачки Маретта начала задыхаться. Годфри крепкодержал поводья, не сползал на бок при бешеной скачке и точно знал, куда бить,чтобы причинить боль, но не травмировать. Но он всё же был плохимнаездником: не знал, что лошади нужно давать отдых, она не может долго скакатьна пределе возможностей.

В глазах появились цветные круги. Но Годфри недавал перейти на шаг, приговаривая:

— Нельзя останавливаться! Нельзя! За нами гонятся. Слышишь?

Но она в ушах шумела горная река, она даже слова Годфри струдом разбирала, не то что какие-то другие звуки. В голове всё плыло. Оназакричала, надрывая горло, на весь лес, но Годфри предусмотрительно заранеелишил ее голоса, поэтому крик получился беззвучный, такой, что, казалось,сердце разорвется от отчаяния.

А Годфри уже снова рвал ей рот удилами, принуждая свернуть влес. Она ступила под сень деревьев и тут же споткнулась. От резкогоперехода с галопа на шаг ее бросила в жар и пошатнуло. Вновь боль во рту иметаллический привкус.

— Надо спрятаться! — шепчет Годфри. — Давай ещенемного, потом отдохнешь.

Во всем теле дрожь. Она начинает прихрамывать, но тут жевыравнивает шаг. В глубине леса темнее, чем на тропе, она не видит, кудаступает. Копыта проваливаются по щиколотку. Он что, ведет ее в болото? Сновабеззвучное ржание, она упрямится, пытается сбросить седока.

На этот раз Годфри хватает ума не добивать ее. Простенькоезаклинание, и перед носом повисает блуждающий огонек. Света не дает, толькоуказывает безопасную дорогу, чтобы в болоте не утонуть.

И всё же копыта по-прежнему вязнут в жидкой тягучей топи.Мир словно потерял основание, она вот-вот потеряет равновесие и рухнет. Идти скаждым шагом всё тяжелее. В душе растут сомнения: правильно ли оннаворожил? Что он вообще задумал?

Годфри поспешно объясняет:

— У них сменные лошади. А ты уже устала. Надо переждать.Уйти чуть глубже, чтобы не заметили, не услышали с тракта.

Но они будто целую вечность идут. Она замирает, ища бокомопору у ближайшего дерева, а Годфри опять понукает:

— Давай! Давай еще, милая! Еще чуть-чуть.

Наконец, видимо, отчаявшись, положил ладонь на голову:

— Ложись! Ложись!

Это очень нелегко — лечь в жидкую холодную грязь вместес всадником, но выбора нет. Уже давно нет. Ледяная влага обдает бедра, живот,вызывая почти судорогу во всем теле. Она хватает ртом воздух.

Вскрикнула:

— Вода ледяная!

Но старая ведьма, которую к ней прислали вместо Бетти, даже ухом неповела, стала с такой силой тереть ее руки мочалкой, словно хотела содратькожу.

Маретта пыталась отбиваться:

— Не надо! Уйди! Не надо!

Но та продолжала, бурча под нос:

— Ничего... Ничего...

— Я сама! — вопила Маретта.

— Как сама? — старуха вылила на нее еще ковш ледяной воды, нотеперь это было даже приятно — кожа горела, будто обожженная. —Госпоже не положено самой купаться, противным дребезжащим голосом говориластаруха. — Вы же у нас госпожа!

Маретта заплакала бессильными злыми слезами, а потом наплевала навсе правила. Пусть эта старуха и те, кто послал ее, говорят, что хотят. Она небудет терпеть боль да еще от служанки. Ударила кулаком в плечо, замахнуласьногой, но старуха отпрыгнула. Маретта схватила ковш и, держа его в вытянутойруке стала размахивать им, целясь служанке в голову.

— Уйди, я сама!

Вспышка ярости напугала старуху, и она выскочила за дверь. Мареттапробежала босыми ногами по холодному каменном полу, оставляя мокрые следы.Слегка обтерлась грубой льняной тканью и стала натягивать нижнюю рубашку, отхолода стуча зубами. Полностью одевшись, она укуталась с головой в шерстяноепокрывало и сжалась в комочек на кровати. Ее всё еще сотрясала дрожь. Удастсяли вообще согреться этой ночью?

Теперь не осталось сомнений: Эдита ей мстит. Поначалу думала, чтоей только мерещится, будто жена сэра Хардли перестала смотреть в глаза иразговаривать. Но сегодня ее ни разу не пригласили к столу, принесли еду вкомнату. И чтобы это была за еда! Конечно, в небольшом замке Леру, где онажила с мужем почти два с половиной года, тоже изысканных блюд не подавали.Но то, что принесли на обед сегодня, походило на вчерашние объедки: кускизасохшего пирога, прокисшее вино… Маретта ела и плакала. Чувствовала себяуниженной, но ела, потому что желудок сводило от голода.

Мысли скакнули к Изо. Ей единственной, кроме Аньес, посчастливилосьпобывать в Париже у Жоффруа: родители надеялись выгодно выдать ее замуж. Отецдля этой поездки последние монеты выгреб, чтобы не стыдно было дочь показать.Но всё оказалось напрасным. Аньес, как обычно, сделала вид, что они несестры, а наряды, которые в замке де Монфор считали лучшими, во дворцевыглядели смешно и жалко.

Единственное приятное воспоминание, которое привезла Изо, —это столы, где было так много еды, что, сколько бы гости ни ели, она незаканчивалась. Сестра рассказывала об этом бесконечно, а они с Колетт слушали,затаив дыхание, пытаясь вообразить это великолепие.

— А потом подали марципан, вылепленный в виде лилии и пахнущийрозовой водой…

— Что еще за марципан? — перебивает Маретта, распахивая серыеглаза.

— Не мешай, Заноза, — Изо щелкает ее по носу. — Что утебя за манеры? Тебя вообще за стол бы не пустили! Де Монфор не может себя таквести! Я всё расскажу. Молчи и слушай.

Маретта обиженно засопела, но умолкла.

— Я отломила белый лепесток и положила его в рот… М-м-м-м, —Изо мечтательно закатила глаза. — Это так вкусно! Я даже не знаю, как этоописать…

— Как хлеб с медом? — не выдерживает Маретта.

На этот раз ее толкает локтем в бок Колетт, а Изо заливистохохочет:

— Скажешь тоже! Молчала бы уж, Заноза.

Ее всегда зовут так, потому что мама говорит: она всегда торчит.Папа тоже смотрит сурово: избаловали младшенькую, много себе позволяет. Мареттахочет стать такой утонченной, как мама и Изо. Она правда старается, но… Заноза —Заноза и есть.

— Это намного вкуснее, чем хлеб с медом! — решительно заявляетИзо. — Сладость ореха смешивается на языке с едва уловимым цветочнымхолодком, будто в нем тень лепестков…

Кажется, она задремала, потому что скрип двери прозвучал так пронзительно,что она вздрогнула. В комнату стремительно вошла Эдита, остановилась передней, сложила руки перед собой, как подобает леди. Бордовое шерстяное платьемягко облегает идеальную фигуру — маленькую округлую грудь и крутые бедра.Тканый пояс с золотой нитью еще больше подчеркивает, что эту женщину Господьсоздал специально, чтобы она подарила супругу наследников. И она выполниласвой долг: старший сын уже оруженосец сюзерена, а средний — его паж.Только младший пока в замке с матерью. Всем этим Эдита поделилась, когда ещеоказывала расположение пленнице. Упоминание об умершей дочери, промелькнулозатаенной грустью в глазах, и тут же сменилось безупречным спокойствием,которое должна хранить знатная дама. Она гордилась сыновьями, и это былосправедливо. Может ли сэр Хардли мечтать о лучшей жене? Эдита красива,плодовита, умна, ее манеры вызывают восхищение.

Будет ли Маретта когда-нибудь так хороша, как она? Если ее будуткормить так, как сегодня, то вряд ли. А вот умению вести себя достойно онаобязана научиться! Все-таки ей уже восемнадцать, Занозы давно нет, она замужняяженщина, Маретта Леру.

Нет, она вдова, которая находится в плену. Если брат не найдетвыкуп, чтобы вызволить ее, что ее ожидает? На глаза навернулись слезы.

Между тем Эдита, выдержав долгую паузу и пронзив Маретту взглядомкарих глаз, раньше бывших такими теплыми, спросила:

— Что я слышу? — голос спокойный, негромкий. — Ты удариласлужанку?

Ударила. Маретта залилась слезами, ничего не отвечая. Ударила. Онаникак не научится быть такой величавой и спокойной, как Эдита. За этоГосподь ее и наказывает.

Но почему Эдита злится на нее? Ведь это так несправедливо!Разве Маретта виновата, что сэр Хардли, прочитав уклончивый ответ Жоффруа деМонфора, решил, что пленница может скрасить его досуг? Разве она заигрывала сним? Подавала знаки? В чем она виновата, что сэр Хардли не ценитсокровища, которое ему досталось, и унижает жену, чуть ли не у нее на глазахделая намеки Маретте?

Она так и не произнесла не слова, но, наверно, плакала так горько иискренно, что Эдита смягчилась.

— Если твой брат не найдет денег на выкуп, я подберу тебедостойного супруга из английских рыцарей, — льдинки в голосерастаяли. — Надеюсь, у тебя хватит ума не противиться.

Маретта только кивнула, вытирая глаза. Что еще остается? Лучше так,чем стать любовницей сэра Хардли и терпеть ненависть его жены…

Боль в боках от удара и тут же ласковый шепот:

— Вставай! Нужно идти дальше. Они проехали. Выйдем на другуюдорогу. Следуй за огоньком.

С трудом поднявшись на дрожащие ноги, она побрела вперед,уже ничего не соображая, кроме того, что ноги нужно переставлять. Одну задругой. Одну за другой. Снова и снова. Снова и снова. Не сводя глаз сголубоватого огонька.

Рука треплет ее холку, Годфри приговаривает:

— Потерпи еще немного. Когда доберемся до города,передохнем. Там безопасно. Здесь лучше не останавливаться.

От этой ласки, накатывает такая лютая ненависть, что, еслибы она могла, оттяпала бы эту руку по самый локоть. Если бы она могла, сплясалабы тяжелыми копытами на его теле, тщательно переламывая каждую косточку.Сделала бы это так искусно, чтобы Годфри каждой частичкой прочувствовал то, чтопережила она. А напоследок разбила бы и голову, чтобы уничтожить, стеретьс лица земли это чудовище.

Но всё, что она может, это переставлять копыта по влажнойземле. Спотыкаться, брести дальше в темноте, думая лишь о том, что это некончится никогда. Надежды больше нет.

Путь за блуждающим огоньком кажется бесконечным. Думаешь,что это последний шаг, что больше не сделаешь ни одного движения, рухнешь вгрязь и больше не встанешь, захлебнешься в жиже.

Сознание меркнет, и вновь она приходит в себя, когдаласковая рука треплет гриву. Голос Годфри спокойный, уверенный:

— Ты умница. Мы справились. Теперь будет полегче, но нам всёеще надо добраться до города. Только там мы будем в безопасности.

«Ты будешь в безопасности», — думает она, но гнева иненависти больше нет, темная волна схлынула, оставляя в душе сухой песок,горячий и безжизненный.

Она уже не чувствует себя усталой, сломленной. Она вообщесебя не чувствует. Она телега, колеса которой вертятся бесконечно, пока несломается что-нибудь, не отвалится колесо. Тогда ее ремонтируют, и она сновавезет. Срок службы заканчивается в крестьянском очаге. Наверно. Она никогда незадумывалась, куда деваются старые телеги.

Идти было легче: опять на пути не было деревьев, небо изчерного стало черно-серым, но до рассвета еще несколько часов. Раньше никто ихв город не пустит. Это значит, что до отдыха тоже несколько часов.

Но больше бьют в бока, не рвут удила рот. Можно брестив беспамятстве.

Наверное, она задремала, потому что очнулась, когда копытастукнули о твердое покрытие дороги, а не погрузились в чавкающую грязь, идтисразу стало легче — город вымостил дорогу перед воротами.

Восходящее солнце подсветило облака и туман, придавая имжемчужный оттенок. Но еще очень рано, перед воротами только несколькокрестьянских телег. Годфри поехал вперед. Люди еле слышно бурчали, но возражатьгромко не осмеливались. Пусть и не рыцарь, но не каждый день на улице можновстретить послушника ордена Силы. У него может быть знатный покровитель,который отомстит за проявление неуважения к своему магу. А может и сампослушник превратить обидчика в хряка — никто ему не возразит, разве чтоденьги господину графу придется заплатить за потерю работника.

Годфри бросил монету стражнику, не сходя с лошади. Кактолько они попали в город, снова погладил ей шею и повторил:

— Осталось немного. Здесь есть хороший постоялый двор. Тамчисто, тепло. Отдохнем день и отправимся дальше.

Она передернула плечами, чувствуя, как в душе поднимаетсяраздражение.

— Ну-ну, — увещевающе произнес Годфри. — Нам надобыло бежать. Почему ты так упрямишься? Признай уже, что я был прав.

В ответ она зло фыркнула. Голос вернулся к ней, эта магияразвеялась, но невероятная усталость душила так, будто горло затянула петля.

Очень скоро Годфри свернул сначала на узкую улочку, кудапочти не выходило окон, зато ноги снова погрузились в грязь, на этот раз еще ивонючую. Снова вздрогнула всем телом, а Годфри потянулся и погладил между ушей.Она сразу опустила голову.

— Чуть-чуть, — в очередной раз повторил Годфри, —скоро я тебя помою.

Эти слова вызвали приступ очередной дрожи.

Наконец он спрыгнул у одной из дверей и постучал: три разабыстро два с паузой, а потом еще четыре быстро. Маленькое окошко в двериоткрыли почти сразу, а следом загремели засовы, и калитка распахнулась.

— Добрый вечер, брат Готт!

Судя по мальчику-служке, это был постоялый двор дляслужителей церкви, монахов и послушников. Настоящее имя Годфри здесь не знают,значит, он появился здесь уже после инцидента с Аллариком. Удобно, что сэрХардли знал Годфри под именем Фрида. Интересно, какое имя он выдумает вследующий раз: Отфри или Отф? Он явно опасается выдать себя, придумывая имя,которое слишком сильно отличается от настоящего. Не откликнется, если егокликнут Ричардом, и вызовет подозрения. Актер из него и вправду плохой.

Служка открыл не самую маленькую дверь, в которую мог пройтитолько человек, а побольше, куда легко въезжал всадник. Кареты, наверно,подъезжали с парадного входа, выходящего на широкую улицу. Тот, что впустил их,оказался еще мальчиком, даже пушка на бороде не появилось, значит, нет итринадцати. Он ухватился за повод, но Годфри кивком поблагодарил его иотпустил:

— Я сам позабочусь о лошади.

Почему-то эти слова вернули ей силы. На этот раз потелу прокатилась дрожь от предвкушения.

Когда Годфри завел ее в стойло, служка принес воды в ведре итут же исчез. Ее мучитель достал крюк и объяснил:

— Пока грязь подсохнет, почищу тебе копыта. Давай ногу.

Она дала. Но Годфри оказался проворней. Он явно ожидалчего-то подобного, поэтому, прежде чем копыто пробило ему висок, он отпрыгнул ипостоял, тяжело дыша. Испугался, мерзавец!

Как же жалко, что не достала. Теперь он будет еще осторожней.Эх, надо было подождать, пока он расслабится, доверится ей. Надо было поступитьс Годфри так, как он сам поступил с ней!

— Ты абсолютно не умеешь ценить хорошего отношения, —процедил сквозь зубы Годфри. — Надо было отдать тебя на забавуразбойникам. Надо было оставить тебя им и бежать одному. Я хотел почиститьтебя, чтобы другой мужчина к тебе не прикасался, но, кажется, я тебянедооценил. Тебе нравится, когда тебя трогают, да? В таком случае, какзнаешь!

Послушник направился к выходу из стойла, но она перегородилаему дорогу и оскалилась: пусть попробует выйти! Пусть зовет на помощького-нибудь или ночует здесь, вместе с ней. Может, кто-то задумается, почемулошадь так агрессивна с ним? Может, кому-то придет в голову мысль, что онобычный вор?

Но она забыла, что Годфри не обычный вор. Он маг. Подойдяближе, он выбросил вперед руку, и глаза обожгло болью. Она закричала во весьголос и стала бессмысленно метаться по стойлу, мотая головой из стороны всторону, словно пытаясь сбросить с морды колючие шипы.

Даже и теперь она надеялась, что сможет хоть как-то егозацепить. Однако голос Годфри раздался уже у выхода из конюшни:

— Что-то она сильно разволновалась, не дает себя осмотреть.Лучше не подходи к ней, а то зашибет.

Всё это Годфри произносил, явно рассчитывая, что она услышитего слова, полные яда.

На нее вдруг навалилась невыносимая тяжесть. Ногиподогнулись, и она еле нашла в себе силы, чтобы не рухнуть на пол, а медленноопуститься на дрожащих ногах. Из глаз текли слезы.

Служка не послушал Годфри, и едва тот скрылся, заглянул кней. Внимательно оглядел, потом спросил ласково:

— Ты чего? Болит что-нибудь? Давай посмотрю. Седло, наверно,спину натерло.

Голос его был умиротворяющим, усыпляющим. Умелые рукиосвобождали от упряжи, и она не сопротивлялась. Не потому, что вериламальчику. Она больше никому не верила. Просто если не позволить ему, будет ещехуже. Пусть делает, всё что нужно: и чистит, и грязь из копыт выбирает. Пусть.Она уже давно себе не принадлежит. И вряд ли когда-нибудь ее жизньизменится к лучшему.

Глава 2. Объедок

Глава 2. Объедок

Каждое утро начинается одинаково. Сначала желудок скручивает от боли. Затем рукам возвращается ощущение холода — жалкая дерюжка уже светится и дает очень мало тепла. Если отец пьян, удается лечь поближе к очагу. Чаще всего он пьян, поэтому примерно половину ночи он спит в тепле, а затем тело поочередно терзают холод и голод.

Годфри растирает руки, чтобы немного согреться. Верное средство. Мама всегда так делала утром сначала ему, потом себе. Он не помнит ее лица, ее голос. Даже цвет волос не помнит. А вот руки растирающие его до тех пор, пока он не станет горячим, помнит очень хорошо. И слова:

— Сейчас, сейчас, Годфри. Сейчас согреемся так, что жарко будет…

Пока он трет себя, нос уже чует запах рыбы. Этот запах повсюду в городе, но в жилищах бедноты он особенно отвратителен. Слюнки от него не потекут, скорее наизнанку вывернет, потому что пахнет смесью свежей, тухлой и соленой рыбы, к этому запаху примешивается запах водорослей. Иногда Годфри кажется, что он, как собака, может последовать за каждым запахом: у соседей варят похлебку, чуть дальше разбогатели — купили рыбу покрупнее и жарят ее над очагом. Запах почти приятный. А еще дальше, в Верхнем городе, булочник открыл лавку и предлагает за грош аппетитный хрустящий ломоть. Только где взять тот грош? Ему и за неделю такое богатство не заработать. Больше тычки да оплеухи получает.

Отец пьяно ворочается на лавке, и Годфри торопится выскользнуть из дома. Отец с утра всегда злой, дерется почем зря, требует еще выпивки. А где же ее взять? Вот к вечеру он вернется добрый. Днем иногда выпивает в долг, иногда довольствуется водой из чайника, отправляется в порт, разгружает какой-нибудь корабль. А получив за работу пару монет, снова пьянствует. И тогда уже он не помнит про Годфри, да и вообще мало что видит.

Когда Годфри вырастет, он тоже будет работать как папа, и тогда обязательно купит ломоть у булочника. А может даже два!

А пока…

— Эй, Объедок! Хочешь миску супа?

От этого хриплого голоса он останавливается как вкопанный и возвращается назад. Мама звала его Годфри, все остальные, даже отец, если они вдруг встречаются, — Объедком. Наверно, это что-то забавное. Они выкрикивают его имя и хохочут. Он тоже смеется, хотя уже закрадывается мысль, что смеяться тут не над чем. Но он пока не очень понимает, что не так.

Годфри с готовностью подбегает к Лиз. У нее всклокоченные рыжие волосы, огромные глаза и красные губы с чуть размазавшейся губной помадой. А еще у женщины всегда грудь наружу. Ему кажется, это очень холодно, даже несмотря на лето. У него всё закрыто и то ветер пробирает иногда, а Лиз, только когда с неба сыплется белая крупа, накинет на плечи что-то такое же яркое, как вся она. Чаще терпит, так что кожа синеет.

Лиз наклоняется к нему, неожиданно оглушительно кашляет и шмыгает носом, затем заявляет:

— Сгоняй к Джону Крысе, скажи, пусть приходит ко мне с деньгами, если не хочет, чтобы я представление устроила у него под окнами на радость его беременной жене. Понял меня?

Годфри кивнул, хотя взяло сомнение. Крыса мог и избить, если поймает. Этот грузчик таких визитов не любил. Но желудок вновь скрутило от голода, и мальчишка помчался к нужному дому, надеясь на маленький рост и проворство.

Поручение было исполнено почти идеально: Джон Крыса все-таки стукнул по уху, но лишь вскользь. Спасибо не схватил за вихры или за ухо, а то бы больше досталось.

— Передал, — отчитался Годфри, переводя дух после пробежки и потирая опухшее ухо.

— Что сказал? — нахмурилась Лиз, уперев руку в бок.

— Ничего. Драться полез.

Женщина разочаровано фыркнула и ушла в дом. Вернулась с миской холодной жижи, в которой на дне плавал маленький сухарик и скелет рыбки. Годфри тяжело вздохнул и поклонился:

— Благодарю, мадам.

Лиз снова фыркнула, на этот раз насмешливо:

— Не подлизывайся, всё равно больше не дам, у самой нет. Стала бы я тебя к Крысе посылать!

Годфри еще раз поклонился и сел на корточки, прислонившись к стене. Деревянный настил — доски, брошенные в грязь, чтобы хоть немного облегчить хождение по улице, — тоже были грязными. Сядешь на них — одежда намокнет. До вечера, пока не ляжешь возле очага, не просохнет. Далеко уходить нельзя — миску могут отобрать или сам разобьешь случайно. Тогда к Лиз на глаза можно больше не показываться.

По правде говоря, он рассчитывал, что похлебка будет хотя бы пахнуть рыбой и что она будет теплой. Но спорить и возражать нельзя. Не ему. Будет только хуже, придется еще и боль от побоев терпеть. Поэтому в глаза — благодарность и поклоны. Мадам — женщины в портовых кварталах любят, когда их так называют.