Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия

– Завтра тебя тут Фрося Разина сменит, а ты её там.

Тоня кивнула.

– А ты, Филя, с третьего цеха возьми Константинову.

Филипп с готовностью ответил:

– Есть, – и вышел из пультовой.

После последнего распоряжения начальника цеха мастер приободрился.

Маша его уже не дичилась, не избегала. И её поведение теперь было не столь строгим – во взглядах появились искорки, и она не пряталась за Шилина или за Нинку. Стоило подмигнуть и кивнуть в сторону бункерной или "гостевой", она реагировала на немой зов с игривой готовностью. По просьбе-приказу в комнате для свиданий Притворина навела порядок, а Филипп прибил на дверь крючок с внутренней стороны – на всякий случай.

Но Маши не было ни на галереях транспортёров, ни в бункерной, ни в пультовой. Мастер специально зашёл с этой стороны, чтобы поймать её где-нибудь в укромном месте. Но её не было и в машинном зале. Несколько удивлённый и озадаченный Филипп, поднявшись в пультовую, спросил Нину, доставая сигареты:

– Где транспортёрщица? – при этом строго свёл к переносице почти сросшиеся брови.

Притворина посмотрела на него и усмехнулась.

– Вот за что я тебя уважаю, Филя, можешь ты скрывать своё раздражение за деловитостью. Прям как будто бы только о производстве и болеешь. Так весь и исходишь мозгой. А уж о персонале – особая забота, аж слюнки текут.

– Ладно, молоть. Говори, куда Марусю дела?

Нина хмыкнула.

– Улаживает дела семейные.

Филипп, поднося сигарету ко рту, остановился, вопросительно уставившись на Нину.

– К тебе что, пытку применять?

– А ты примени, пока нет никого. Я и двери закрою.

Он начал злиться.

– Ну, ты договоришься сейчас.

Она усмехнулась, игриво расстёгивая на рабочем халате верхнюю пуговицу.

Филипп, наконец, вставил сигаретку в губы и, не спеша, прикурил. Гася в себе раздражение, прошёл к уличной двери, встал в её проёме, навалившись спиной на косяк, и затянулся табачным дымом. Тёплый солнечный день согревал стоящие по периметру завода и цеха тополя, зелень, стелившуюся по земле, серой от осевшей пыли известняковой муки. За тополями расстилались поля лесопитомника. На вспаханной земле видны ровные посадки кустарников, молодь и рослые. А слева по технологической трассе, спускался с высокой насыпи железнодорожного моста двадцати пяти тонный гружённый БЕЛАЗ. Вокруг него и за ним тянулась мощная туча пыли. Автомобиль казался точкой в этом сером заряде, которую как будто бы он и гнал впереди себя. В такую погоду дорога быстро просыхает после авто поливалки.

В Филиппове тоже поднялись смятенные чувства. Не предсказуемые действия Маши и ёрничество Нины вывели его из равновесия. Кажется, он теряет контроль над ситуацией и над собой. А это состояние ему не нравилось.

Чтобы сбить с Притвориной спесь, сказал:

– Собирайся, завтра поедешь на сенокос.

– Правда! – воскликнула Нина с радостью. – Ой! Давно на сене не кувыркалась.

Филипп посмотрел на неё и криво усмехнулся.

– Вези своего Гришку.

– Так он и так там. На прошлой неделе был и на этой уж три дня. Сено ворошат, стога мечут. Загорел, как негр. Завтра должен в цех выйти. Семирожкин его поедет сменять.

– На завтра и я бригаду набираю.

– Ну, тогда я согласная.

– Тебе – отлуп. Будешь тут с Васькой загорать. Без тебя обойдусь. Так, где Машка? Дончак сказал её на сено.

Нина, смиряя игривость и ехидство, ответила:

– Да здесь она. Сашку пошла проводить.

Филипп удивлённо вскинул на неё глаза.

– А он-то что тут делает?

– Так проверяет. Нынешним малолеткам нет веры.

– А вчерашним?..

Она дёрнула в усмешке уголком губ.

Филиппа насторожило известие Нины. С чего бы это Саше здесь объявиться? Неужто заподозрил чего, или она ему что-то сбрехнула в порыве любовного раскаяния?.. Если рассказала, то – дура! Себе только хуже сделала. Совсем девка без ума.

Он не спеша стал спускаться по уличному трапу вниз.

– Так что ей сказать? – крикнула Нина.

Филипп не ответил. Он, покуривая, постоял немного у распахнутых ворот и вошёл в цех с тыльной стороны. Обойдя мельницу, шуршащую и стреляющую по броне камнем внутри, прошёл к будке мельника. Васильев был на своём месте – спал на лавке.

"Ну, змей! Вот навязали дрыхало на мою голову!"

Но будить пока не стал. Даже удобней, меньше знает, крепче спит.

Шилина он отпусти на час, и тот уехал на велосипеде на дачу, подкормить молодняк и козочек и проверить их наличие. У соседей, дачки за две от его, был погром, и Палыч боялся оставлять без присмотра и на час своё хозяйство.

44

Филипп решил подождать Машу.

Вышел в ворота, но уже с противоположной стороны здания.

Напротив, цеха стояли двадцатиметровые силоса – шесть колонн разделённые посредине кирпичной кладкой от основания до крыши. В этой шахте проектом заложен был лифт, но… уже какой год рабочие для замеров высоты продукции в ёмкостях поднимаются по лестничным маршам на своих двоих и с лёгкостью.

Слева перед силосами лежит большая гора отсева. Её насыпали со второго потока ДСЦ пока строился третий цех "Муки". Гора уже оплыла под дождями, её изрезали и сточили ручейки, и над ней возвышалась наклонная галерея, теперь уже не действующая, не нужная, полуразобранная. В цех со стороны силосов можно было пройти или под галереей, или обходить эту гору с левой стороны. Скорее всего, Маша пошла провожать мужа за гору. В этом направлении и сосредоточил своё внимание Филипп.

И, как ожидал, она вышла из-за отсева. И, чтобы не насторожить её своим присутствием, он вошёл внутрь цеха и встал возле верстака, опёрся в него задом, достал опять сигарету. Успел её прикурить. Вошла Маша. Она, не глядя по сторонам, направилась к лестнице пультовой.

Филипп окликнул её:

– Маша, постой!

Маша обернулась. Увидала мастера. Губы надломились, и показалось, что она сейчас заплачет. Возможно, это был импульс недавних переживаний и объяснений с мужем, не выплаканных душевных слёз.

Подходила она медленно, с трудом, словно перед ними было какое-то препятствие или дул навстречу сильный ветер. Подошла тоже к верстаку, опёрлась на его крышку пальчиками и молчала.

– Маша… – проговорил Филипп, и почувствовал, как голос его осип. Кашлянув в кулак, повторил: – Маша, что-то случилось?

Она не ответила.

– Саша, зачем приходил?

– Его на два дня на сено посылают.

– Да! Какое совпадение. А ведь и я пришёл сказать, чтобы ты тоже завтра собиралась на сенокос. И тоже дня на два, а то и больше. – И пошутил: – Стога метать умеешь?

– Копна сумею. Да и стог завершить могу.

– Ну, вот видишь какой ты ценный специалист! Так что нам с тобой завтра прямая дорожка на сенозаготовку. Поняла? К восьми утра надо быть на площади перед поссоветом и управлением.

Маша согласно кивнула, не сводя взгляда от склона горы за мутным окном и от силосов за ней. Пальчики её рук, у ноготков побелели, она всё ещё на них опиралась, что выдавало её напряжение.

– Но там я буду с Сашей, – твёрдо сказала она.

– Пожалуйста. За пределами цеха ты – мужняя жена, а в цеху – моя.

Глянув на будку машиниста и убедившись, что панда-Васильев не проявляет признаков жизни, он, бросив в мусорное ведро не докуренную сигарету, приблизился к Маше и сзади притянул её к себе за плечи. Она не отстранилась, но и не проявила активности. Её охватил ступор.

Когда он повернул её к себе, в её глазах стояли слёзы.

– Малыш, что ты так себя изводишь? – приподнял голову за подбородок и поцеловал в глаза, коснулся нежно губ.

– Ой, Филя, ты с ума сошёл! Увидят!

– Ну, так, давай спрячемся?

Он мягко повлёк её в "гостевую". Вначале повёл, приобняв за талию, затем пошёл первым, а она за ним медленным шажком, словно спутанная.

Бытовые помещения хоть и предусмотрены были проектом в третьем цехе, но до конца их так и не достроили, не подведены к цеху канализация и горячая вода, а холодная дошла лишь до входа в цех, до распределительного узла под лестничным маршем. Тут её из полудюймового крана набирали в чайники, иногда для приготовления пищи – супа или борща – в кастрюльки. Ею же мыли обувь.

А зимой, чтобы она не перемёрзла, приоткрывали кран, и из него она текла небольшой струйкой в отверстие металлического рифлёного листа, что накрывал приямок, и куда-то под фундамент здания. И бежала водичка так до потепления, а вместе с ней копейки, превращённые за четыре-пять месяцев в рубли и не с одним нулём. Но это мелочи, по сравнению с недостроем и сэкономленными на эти средства.

В комнате было прибрано, подметено, лавка стояла у стены, застелена фуфайками. Кто-то заботливо соорудил даже некое подобия изголовья. Зарешеченное окно по-прежнему завешено серой плотной бумагой, которой работники транспортного цеха, загрузчики, забивают щели в вагонах, чтобы из них не "протекали" просыпи щебня. Сквозь такую занавеску на окне дневной свет проходил тускло, и в помещении создавался общий затенённый фон. Хоть и был это не спальный номер, но по сравнению с первым его посещением, сейчас комната не казалась такой дикой и страшно запущенной.

Пока Маша осматривалась, мастер закрыл дверь на крючок.

Филипп вёл себя сдержанно, не торопливо. Приобняв Машу, он нежно поцеловал её возле уха в щеку. Потом, взяв мочку в губы, пощекотал её языком. За этими нежными процедурами подвёл Машу к скамье.

Сел сам и, разведя ноги, поставил её между ними. Стал медленно раздевать, расстёгивая на ней рабочую курточку. Маша полностью отдавалась его рукам, грубоватым и волнующим. И поняла, что от этой власти, искусительной и притягательной ей уже не спастись, и не отказаться. Она зависима от неё, как земля от солнца.

45

Шилина пришлось отозвать в первый цех на шаровые мельницы. Ещё со вчерашней смены. У машиниста Платона Фёдорова приключился некстати приступ аппендицита. И вместо Шилина в третьем цехе пришлось ставить машинистом вновь Васильева. По этой причине не удалось парню проявить свои способности на сельской ниве, на сеноуборке.

У Васи Васильева, наверное, с раннего детства, может быть, в зачаточном ещё периоде, жизнь не задалась. Похоже, ещё в утробе матери. И когда народился, испытывал постоянную тягу ко сну. И этот талант был настолько силён в его интеллекте, что проявлялся всегда и всюду, как в других вундеркиндах тяга к знаниям, к поэзии, к музыке, в конце концов, к еде. В дет садике воспитатели на него не могли налюбоваться, поскольку с ним не было никаких хлопот. В школе, при обязательном среднем образовании, этого полусонного индивида перетаскивали из класса в класс по обязанности. В армии его "законным" местом была кухня, наряды за постоянные сны на посту или за несвоевременный подъём. Ему доставались насмешки и сочувствия в полной мере, поскольку этот дар природы не слишком уважаем среди себе подобных. В Татарково в общежитии на Советской улице дежурные и воспитатель так же от него были в восторге – ангел, а не постоялец. О Книге Гиннеса он знать не знал, и потому не догадался подать заявку для увековечивания своих сверхъестественных способностей. Но там, где волею судьбы он появлялся, о нём долго вспоминали.

После увольнения на пенсию Шилина, Хлопотушкин из-за неимения под рукой специалиста машиниста молотковой мельницы, дежурного слесаря Васильева перевёл в машинисты. До своего ухода, Шилин кое-чему обучил его, показал и рассказал тонкие и сложные места в работе. И если даже, то обучение и уложилось где-то в памяти ученика, но этот навык был действенен лишь до тех пор, пока Вася не присаживался где-нибудь в укромном месте. Тут его сознание погружалось в заоблачные миры, далёкие от реальной жизни. И этот мир мог продолжаться нескончаемо. Или до первых приступов голода.

Болезнь это или дар – никто ему не объяснял, да и сам он не копался в тонкостях этого состояния. Но желудок требовал, и его хозяин вынужден был где-то на него работать. Этой нуждой его и занесло в цех "Муки". О его способностях никто не знал, но судя по внешним данным, по телосложению, по уравновешенному характеру, как будто бы человек не выболевший, у которого прямо на лбу можно было прочитать – сменный слесарь, и не иначе. На эту должность его и определили.

Пока был в цеху мастер Филиппов, в сознании Васильева постоянно светился красный маячок – сигнал опасности. Филя уже не раз предупреждал, что выгонит его со смены, и даже тряс его за "грудки". И Вася всячески боролся со своими способностями. Если раньше и "прикемаривал", то тогда, когда процесс шёл ровно, спокойно, и знал, что Палыч всегда рядом, стукнет чем-нибудь или столкнёт при надобности с лавки. То есть был всегда под контролем.

После увольнения Шилина, стал сам себе контролёром, хозяином положения – лежащего или стоящего. Бывали случаи, когда и стоя засыпал, была бы только точка опоры, те же стена или косяк.

Потом вновь вернулся наставник, и на смене стало легче жить. Васю поднимали лишь при необходимости.

Но вот Палыча опять нет, в первом цехе на шаровых мельницах, и нет Филиппа. Валере Однышке, бригадиру, не до него – сам на процессе в двух цехах, так как цеха оголили полностью, отправив людей в колхозы.

И Вася расслабился.

Придя на смену, Васильев обошёл оборудование на предмет проверки его работы. Шнеки привычно поскрипывали, из шести питателей под циклонами два стояли, сгорели двигатели ещё накануне. По этой причине отключены и пара электрофильтров, и пыль во взвешенном состоянии вылетала в трубу. Она оседала слабым туманом на прилегающую территорию на несколько десятков километров, в зависимости от силы ветра. Тем самым нанося на зелёную фауну дополнительные серые тени. Но поскольку из бригады электриков остался один лишь бригадир электриков и энергетик цеха, то съём электродвигателей откладывался на неопределённое время – после сенокоса, а там и уборочная на носу. Так что, дай Бог, к новому году снимут и сдадут в ремонт.

Николай Астафьев, машинист первой смены, подмёл вокруг мельницы. Мельница хоть и обтянута жаропрочным полотном, однако из неё просачивается пыль и мелкий щебень-отсев – находят известняковые камешки бреши в асбестовых шнурах уплотнений под чугунными крышками. Убрано и в насосном приямке, где стояли два пневмонасоса, перекачивающие муку в силоса. И в маленьком приямке, в котором стоял вихревой насос, для откачки грунтовых вод, особенно после дождей и в весенне-осеннюю и даже зимнюю распутицы. Выметено и у слесарных верстаков, до печи. У печи тоже чисто – эта территория оператора печей. И полы убираются с соляркой, которая набрызгивалась из ведра, поскольку иначе пыль не смести. При сухой уборке она поднимается, оседает на оборудовании, и кое-что достаётся и органом дыхания. Зачем здоровьем рисковать, когда можно этого избегать. Правда, подобная уборка несколько противоречит пожарной безопасности: но мы же немного, мы ж слегка…

У Васи претензий к сменщику не было, и Астафьев ушёл в бытовку первого цеха, там была раздевалка.

Обойдя машинный зал и осмотрев оборудование, Вася Васильев расписался в журнале приёма смены, который лежал на столике в будке машинистов. Затем поднялся в пультовую к Притвориной. Та разговаривала со сменщицей Галей Чебертун.

– Здорово, – поздоровался Вася.

– Привет, – ответила Галя, окинув его взглядом. Вася выглядел свежим, и как всегда – молодо, хотя и было ему под тридцать лет.

– Вась, я тебе тут невесту нашла, хочешь, присватаю?

Вася пошевелил белокурыми бровями, мозг его усваивал информацию, мысли буравили чело.

– Хорошая девка, и всего двое детей.

Нина усмехнулась и подыграла:

– Не надо будет стараться, киндеры уже готовы.

– Не-е, однако. Мне и так хорошо, – вздохнул он, как позевнул.

– Смотри, проспишь своё счастье.

– Какое это счастье – хлопоты одни. Никакого покоя.

– Потерпишь немного, лет этак через пять-десять детки вырастут, вот тебе и покой.

Нина вновь усмехнулась:

– У него тогда покой, когда он спит. А спит он всегда.

– Но с молодой женой не до сна будет, – подмигнула Галя Васе.

– Он, по-моему, и с ней уснёт…

Женщины засмеялись, но незлобиво. Вася тоже усмехнулся.

– Да ну вас, пошёл я к себе.

– Иди, – согласилась Нина, – да только время от времени просыпайся и за оборудованием поглядывай.

– Кстати, тебе Коля говорил, что на первом пневмонасосе сальниковую набивку выбивает? – спросила Галина.

– Говорил.

– Так что, поглядывай.

– Ланна, – он вышел из пультовой.

– Ох, соня, – вздохнула Нина.

– Ты за ним посматривай, – посоветовала Галина. – Упадёт, чего доброго, в приямок или, не дай Бог, в силос при замере уровней. Нырнёт с двадцатиметровой высоты в муку, не сыщешь. На них до сих пор перекрытья не везде есть, доски переброшены.

– Я что теперь, должна его на поводке водить. Или сама за него бегать? Мне отсюда нельзя уйти, я ещё за ним на силоса полезу. Хоть бы лифт был…

– Да есть он. На центральном складе стоит. Колю недавно на разгрузку вагона посылали со спецовкой, стиральными порошками, краской. Так, говорит, стоит там кабина, и двигатель для неё в крытом складе. Только бери да ставь.

– Хм, пешком способней. А он-то чего там забыл? Что у них грузчиков нет?

– Есть. Но для нас сейчас что важнее? – колхоз. Все там, и даже две кладовщицы. Вот и срывают из цехов мужиков, кто ещё остался. Вместо двух часов, полсмены там отработал. Я тут одна – и печник, и мельник, и транспортёрщица, и слесарь вдобавок. Хорошо – всё обошлось. Транспортёры и шнеки диким воем воют, заменить ролики или смазать их некому.

– Я тоже, гоняю по цеху, как очумелая. Да ещё за Васькой следи. А ты что, правда, ему нашла невесту?

– А вон, Наташку Крымову. Мужик от неё не то сбежал, не то сама выперла. Баба боевитая, придаст этому увальню энергии. Враз забудет про сон.

– Сомневаюсь, – покачала отрицательно головой Нина. – Тут с ним что-то не совсем в порядке. Может в детстве упал откуда-то, зашиб чего? Или мама с папой слишком темпераментные были, не давали ему покою в утробе, – усмехнулась. – Ему бы к психиатру обратиться, или неврологу.

– Так кто ж его поведёт? – поводырь нужен. И притом с характером.

– Думаешь, Наташке он поддастся?

– Бабёнка шустрая, справится, – Галина поднялась. – Ну, ладно, пошла я. На свой огород бежать надо, поливать. Девчонок в пионерлагерь вчера отправила, Толик на мехзаводе тоже пашет за троих. Тоже людей нет. Теперь самой всё, только успевай. Да ещё на Пятовскую к родителям надо ехать, тоже помогать, картошка не до окучена. Крутишься, как веретено.

– А он кем у тебя там, на мехзаводе?

– И токарь, и фрезеровщик, и шлифовщик, и слесарь…

– Ух ты! На все руки мастер, – с удивлением проговорила Нина.

– Так будешь мастером. Мы тоже мастера, только зарплата за всё одна.

И сменщица вышла из пультовой через уличную дверь.

46

Спустившись с пультовой в машинный зал, Вася подошёл к насосному приямку и, навалясь на перила – металлические уголки, покрашенные красной краской, – посмотрел вниз. В свете солнечного дня в нём хорошо были видны насосы, не надо и фонарь включать. Один из них устойчиво гудел под нагрузкой. У грундбуксы виднелась кучка насыпи, но это обычное явление.

Хотел подняться на галереи транспортёров, но передумал. Упредила это намерение ленца, и всё разрастающееся притяжение к лавочке в будке машиниста. Устойчивый скрип с посвистыванием валиков, доносящийся с улицы начал в сознании притупляться, а душа успокаиваться. Всё равно без остановки транспортёров их не заменишь, да и готовых отремонтированных валиков нет. А самому их ревизировать… Да скрипи оно!

Вася ушёл в будку машинистов. Он не курил. Табак почему-то вызывал тошнотворное чувство и горечь во рту. На столике лежало несколько обрывков газет, в которых машинисты приносят с собой обед. Присев у столика, привалясь спиной к углу между ним и стеной, Вася взял газетку и приступил к прочтению прессы. Какое-то время строчки выстраивались перед глазами ровными линиями, улавливался какой-то смысл прочитанного. Но затем буковки стали выпадать из текста, или складываться в замысловатую мозаику, бледнеть, теряться из вида. Наступало самое прекрасное состояние – дремота, безмятежный сон. Вася ещё успел забросить на лавку правую ногу, поскольку прилёг на левую лавочку, и из его рук выскользнул носитель информации.

Вася не был экстрасенсом, предсказателем, всевидящим – на это нужен тоже дар божий, но не которые сны походили на реальность, правда, несколько в необычных картинках, которые разгадывать он, конечно же, никогда не пытался, да и не хотел в силу сонливой лености. А сны у него бывали интересными с подтекстом.

Через пару минут Вася уже улетел в райские пущи. И не таким как он есть, а в образе какой-то необычной птицы, в цветном оперении, переливающееся всеми цветами радуги. Рядом и внизу тоже были райские птицы, они перелетали с ветки на ветку, пели красивыми голосами, разговаривали между собою, и говор их походил на щебет, который он хорошо понимал. И все они были удивительно знакомы.

Вон тот, сидящий на самом верху райских веток – Хлопотушкин, – маленький, но строгий красавчик. А рядом с ним – Дончак. И как слаженно они поют… к их пению прислушиваются, им подпевают остальные птицы. И Вася тоже им вторит, чирикает. А внизу на небольшой полянке, среди пышной зелени, прячась в ней, воркуют двое: голубок и голубка, ‒ и голубок так и норовит голубку приголубить, так и ходит вокруг неё, распуская крылышки. Не иначе к укромному местечку её подталкивает. И она что-то ему пригурковывает… Васю стала интриговать их игра, и он решил спуститься пониже, слетел на кустики. А голубок голубку уже прижал к травке, и та в истоме защебетала. Вася узнал в ней Машу, а в голубе – Филю. И его вдруг начали охватывать обида и ревность. Он почувствовал в её поведении что-то аморальное, неприличное. Ведь она только что была рядом, и он сам ей что-то там чирикал. Как же она могла?.. Ему (Васе) изменить, и с кем! Он ли её не любил, он ли её не лелеял… А она! Он хочет подлететь и отогнать Филиппа, но боится. У Фили клюв твёрдый. Но всё-таки срывается и летит к ним…

В это время ему, этой райской птичке, кто-то дуплетом выстреливает в грудь, и он летит кубарем…

Вася вскинулся, открыл глаза… перед ним стояла разъярённая Нина и била его в грудь и в плечи кулаками.

– Вставай! Вставай, боров! Дрыхало!..

– Что, что случилось?.. – заполошно вскинулся Вася.

– Пойдём, покажу, панда!

Нина была взбешена до крайности. Порывисто дышала. Лицо её, в общем-то, привлекательное, от ярости исказила гримаса, оно было красное, с бледными подглазьями, розовый губы дрожали. И, казалось, подстриженные коротко волосы, вздыбились.

Притворина, схватив его едва ли не за шиворот, поволокла к приямку насосной.

– Смотри! Чтоб тебе в этой муке утопиться!

Фундаменты, на которых стояли пневмонасосы, были полностью погружены белой, словно блинной, мукой. Мука засыпала весь пол сантиметров на тридцать. В помещении приямка – куба, высотой три метра и десять на десять метров в ширину и в длину, – казалось, пол приподняло. И покрытие на нём было бархатистое волнообразное, словно под лёгкой рябью. Такого Вася даже во сне не видывал – прелесть!

– Смотри, дрыхало!.. Я уже завод остановила. Лезь, переключайся на другой насос. И живей!

Вася был в полуботинках. В них он ходил на работу и в них же работал. При необходимости переобувался в сменные сапоги, стоящие в будке. Тут, захваченный врасплох, сбитый столку и растерянный, забыл переобуться в дежурные сапоги. Спустился в приямок и погрузился в тёплую "муку" по колени. Побрёл к насосам. Перекрыл краны на трубопроводах "приёма" и "выкида" остановленного насоса, открыл такие же краны на резервном насосе.

Притворина от досады стукнула кулаком по перилам.

– Ну, панда, ну наделал делов! Теперь всю смену придётся выгребать это добро вёдрами.

– Давай! – крикнул он Нине. Она дёрнула флажок пускателя второго насоса.

– Я пошла запускать второй поток! – крикнула Нина. Вася кивнул.

47

Прошло полтора часа после приёма смены. Приборы работали ровно, режим шёл спокойно, только ролики скрипели на галереях, и в цеху шнеки, привычно гудела печь, да постреливало мелкой дробью в мельнице. От нечего делать в столь спокойной обстановки, Нина сделала несколько звонков: на пультовую ДСЦ, во второй цех "Муки", в посёлок родным и подругам.

Недавно Милка Прокошева интересовалась на счёт вакансии в цеху. После развода с мужем и выхода замуж за второго, решила поменять место работы – с первым мужем в одном цехе ей работать как-то неловко. "Не комильфо…" – как она обрисовала ситуацию. Разговор с Дончаком у Нины был, и он согласен принять её транспортёрщицей. Поболтала и с Милкой полчаса.

Так привычно и спокойно время шло и не предвещало никаких эксцессов. Постепенно оно подошло и к чаепитию.