Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия

Нина взяла чайник со стула, стоящий в углу у тамбура входных дверей и спустилась с ним в машинный зал. Но прошла не по залу, а по узкому проходу между печью и стеной, чтобы осмотреть заодно печь, и трубы газового распределительного устройства. Как стоит молоточек отсекателя? Галя говорила, что два раза за смену сбрасывал молоток. Иногда, когда автоматика часто нарушается, операторы его снимают с упора газовой заслонки и опускают в крайнее нижнее положение. Опускают, чтоб не заставлял людей беспокоить, взад-вперёд бегать. Особенно это часто случается в отсутствии киповца Гены Крючкова – он тоже частый участник колхозных мероприятий, а тут – хоть взорвись всё и лети кверху тормашками.

Но молоточек стоит на автоматическом упоре, трубы, протёртые тряпкой с соляркой, поблёскивают. Конечно, с соляром подметать пол и протирать оборудование не рекомендуется, но на что не пойдёшь ради красоты производственного помещения. Любо-дорого в таком цехе работать. Начальство на это смотрит сквозь пальцы, хотя и предупреждает, что, мол, нельзя, по пожарной безопасности ‒ не положено. Так мы ж слегка…

Здесь же, у газовой разборки, через вентилёк, прокинут резиновый шланг. Другой конец, которого присоединён к небольшой металлической стоечке, напоминающей табурет с отверстием в средине. На этой импровизированной печурке кипятят операторы чайники. Иногда что-нибудь и варят-жарят.

Нина, осмотрев оборудование, вышла через синие двери в затемнённый коридор, по нему под лестничный марш к водоразборке. Набрав из крана воды в чайник, она вернулась в зал. И только тут обратила внимание на курящийся из приямка насосов парок. Поставила прямо на пол посредине зала чайник и поспешила к приямку.

Приямок затапливался мукой! И парок тут был не причём – курилась пыльца.

Когда пробегала мимо будки машинистов, ей показалось, что в ней никого нет. Может машинист на транспортёрах? Или на силосах замеры делает? А увидев, что твориться в приямке, дёрнула флажок пускателя, вынесенного наружу на металлическое ограждение, и остановила насос. Тут же побежала в пультовую. Влетала по наклонной лестнице с лёгкостью двенадцатилетней девочки, припала к переговорному устройству. И защёлкала кнопкой.

Как только услышала ответный щелчок, закричала:

– Дуня! Останавливай второй поток!

– Что случилось, Притворочка? – встревожено спросила оператор пультовой ДСЦ.

– На насосе сальник выбило. Засыпало нас.

– Надолго? А то машины, на удивление, идут и идут. Везут камешек.

– Не знаю, Евдокия!

Нина метнулась назад в машинный зал.

Спустившись вниз по трапу с такой же энергией, как и поднималась по нему, на всякий случай забежала в будку. И…

Тут он, родимый! Спяш-шый прынц! Сонливая панда!.. И она от досады со всего маха стукнула Васю кулаком в грудь. Он задохнулся. И ему показалось, что с него слетели пух и перья – сбили с райских пущ выстрелом из какой-нибудь мортиры.

А реальность оказалась такой грубой…

Вася занялся оборудование, переключением с насоса на насос.

Нина в это время через переговорное устройство запускала второй поток.

– Евдокия – поехали!

– Сичаз, – обрадовано ответила оператор. – Чё, изладили?

– Нет. Второй насос запустили. Затопили приямок мукой. Сейчас вычерпывать будем. Панда проспал. Я сейчас буду в машинном зале, включу переговорку у машинистов, так что кричи – услышу.

– Ладно.

Набрала номер телефона второго цеха муки.

Трубку поднял бригадир Однышко. Или, в народе, Однышка.

– Валера, у нас чепе – приямок мукой затопили.

– Вот те раз! Вам что, делать больше нечего? – с раздражением воскликнул он.

– Ага, нечего. Потому и спим.

– Что, проспал Васька что ли?

– Сам догадался или кто подсказал?

– Как теперь выгребать? Где людей брать? У-уууу, панда! – простонал бригадир.

– И я не могу пультовую и печь бросить.

Однышка на минуту примолк, что-то соображая. Нина попыталась подсказать:

– Может, с мастером ДСЦ свяжешься? Может, выделит человека?

– Да кого? Тоже по одному, по двое на грохотах и транспортёрах работают. Но позвоню на всякий случай.

В это время на газовом узле сработала автоматика, прозвучал знакомый стук молоточка, и печь разом перестала привычно шуметь.

– Ой-ёёёё!.. Валерка! Печь погасла! – бросила трубку и нажала на кнопку переговорного устройства. Хотела сказать, чтобы второй поток вновь остановили. Но, как назло, Евдокия не ответила. Где её носит!..

Нина подскочила к киповскому щиту и рычажком на приборе убавила подачу сырья на мельницу до "0", остановила тарель бункера. Пусть пока в бункера сыплется отсев, места в них вроде бы ещё есть.

Вновь подбежала к "переговорке". Защёлкала кнопкой. Никто не отвечал.

"Да где же тебя носит-поносит?"

Выскочила из пультовой и, семеня по ступенькам ножками, обутыми в лёгкие тапочки, спустилась вниз и побежала к печи. Нужно было перекрывать вентиля на трубопроводе газовых форсунок и открывать воздушные заслонки для проветривания камеры сгорания и пода в печи.

Штурвалами трёх газовых кранов служили трубки, насаженные на оси штурвалов. Нина заучено опустила их вниз на закрытие. И тут же подняла рычажки воздушных заслонок.

Повернулась к газовому устройству – молоточек лежал, как показалось, печально опустив головку. Теперь печь можно на двадцать минут оставить в покое – под продувом, проветриванием.

Ну, что за наказание! Весь букет разом! Не дай Бог, ещё бункера пересыплем? И некому за ними присмотреть!

Притворина направилась к приямку насосов. Теперь эти двадцать минут она свободна, может "отдохнуть" за вычерпыванием вёдрами муки из приямка, и выносом её за ворота. Чайник, оставленный ею на полу у двери коридора, так и стоял. Она подняла его, поставила на "плитку", но зажигать её не стала, – не до чая теперь!

У приямка опять Васьки не было! Ну, скотина!..

Она поспешила к будке машинистов, к ней вели белые следы, на которые в раздражении она не обратила внимание.

Василий, вытряхивая из полуботинок муку, переобувался в сапоги.

– А чё печь остановила? – спросил он безразличным голосом.

– Она, как и ты, поспать решила. Автоматика сбросила.

– Ну и хорошо, хлопот меньше.

– Зато работы больше. Тебя же и Астафьев предупреждал и Чебертун, ты что, забыл?

– Да вздремнул малость.

– Ни хрена себе – малость! И на работе.

– Да думал немного, да увлёкся малость… – опять повторил он лениво.

– Сном что ли?

– Да не-ет. Загляделся там, как голубь голубку обхаживал и топтал. А на самом деле – это были Маша и Филя.

– Как… Маша… Филя?..

– Вот точно. Как вот тебя сейчас вижу. В кустах он её там, в лесочке… Вот и увлёкся.

Нина смотрела на Васю раскрытыми от удивления глазами.

– И часто тебе что-то такое сниться?

– Нечасто, но бывает. Тебя вот, например, тоже с полмесяца назад видел.

– Как?..

– Козёл тебя дрючил, а ты блеяла.

– Ккк-какой козёл?

– Да тоже Филя…

У Притвориной нижняя челюсть отвисла. Хотела что-то сказать, или спросить, но вдруг выскочила из будки и на весь зал расхохоталась. А чтобы не упасть, опёрлась бедром в пожарный ящик, стоявший у стены под широким и мутным окном. Нину как будто бы скручивала какая-то внутренняя пружина, она изгибалась и стонала:

″Козёл тебя дрючил, а ты блеяла!″…

Выйдя из будки, Вася в недоумении наблюдал за женщиной. И, видя, что Нина хохочет, тоже заулыбался.

За всё время, работая ли на уборке приямка, в пультовой ли при запуске цеха, Нина не могла успокоиться от смеха. Стоило ей, взглянуть на Васю или вспомнить их разговор в будке, она прыскала от смеха. Вся злость на него истаяла. И поработала вдоволь, и насмеялась всласть.

Уже выходя после смены из цеха вместе с Васей и идя по территории завода в бытовку первого цеха, Притворина попросила:

– Вася, ты свои сны больше никому не рассказывай. Ладно?

– Ладно.

– Но мне можешь. Хорошо?

Он согласно кивнул: хорошо.

Нина про себя усмехнулась: надо же, а сны у него как будто в руку…

А ночь летняя, хоть и поздно опустилась на землю, но была такая лунная, хоть сказки читай.

48

Автобусы ЛАЗы везли рабочих, сено уборщиков, на дальние луга, к излучине Угры – за рекой уже находился Юхновский район и сам город Юхнов. День солнечный тёплый, выгружались весело, со смехом и шутками. Едва ли не со стоном, вдыхали в себя чистые луговые запахи скошенной травы. Кто-то с интересом оглядывался, любуясь невиданной доселе красотой, разливу лугов, со скошенными рядками валков, уходящих вдаль, что ограничивалась кудрявой зеленью леса вдали. А лес, что рядом, где высаживались люди, звенел разноголосицей птиц, и лёгкий ветерок шумел в кронах берёз, осин, кустарников. Из него веяло приятной прохладой, которая была так желанна притомившимся телам после почти часовой тряски по едва пробитым лесным и полевым дорогам.

И рядом река… Мужчины поспешили к ней, на ходу расстёгивая одежды, рубахи – на ком они были, – майки, штаны, и в трусах, в плавках падали в Угру. Девушки и молодые женщины, кто на сеноуборку готовился основательно, скидывали с себя платья, халатики и в купальниках также погружались в освежающие воды реки. Над Угрой стоял гуд – от стонов и смеха.

Остальной народ, и те, кто в годах, и те, кто не ожидал такого блаженства на просторах колхоза "Мир", и не позаботился о плавках и купальниках, с завистью поглядывая на купающихся, уходили в прохладу леса.

Пока не подвезли инвентарь: грабли, вилы – можно отдохнуть, понежиться, в тени деревьев и кустарников.

Автобусы ушли восвояси, в Татарково.

Люди собирались в группы, в группки – родственники, друзья, коллеги по работе – и обосновывались на приглянувшемся месте. В лесу стал слышен смех, разговоры. Кто-то из мужчин пропел:

– Ах, сенокос, сенокос, как здесь радостно до слёз…

А женский голос добавил:

– Ага, не твои ли слёзки, вон, висят на паутинках?

– Мои. По парному молоку тоскуют.

Послышались пикировки:

– Ага. Много тебя колхоз напоил этим молоком?

– Так быки производители вывелись, коровы от тоски сохнут.

– Так ты иди производителем.

– Так не берут, да и оклад маленький, чуть больше, чем у Татаркова.

– Вот тебе и стимул.

– Так жить негде. Не в коровнике же с коровами? Вот как получу квартиру, так и подамся в какой-нибудь колхоз, коровам хвосты крутить.

– Не-ка, не подашься.

– Это ж почему?

– Ты уже привык на балкончике молоко пить из бутылки или из пакета.

– Это точно. Разбаловались.

– Это кто как. Я на работе порой так упахаюсь, не хуже буйвола в пахоту.

– Ну, за блага цивилизации тоже надо платить: пóтом, трудом. Смиряться с низкой заработной платой, бесплатными сверхурочными, переработками и работой в колхозах.

– Ну, это у нас в полном ассортименте… То посевная, то сенокос, то уборочная, то переборка картошки в буртах, и всё – на дармовщину.

– Так тебе ж идёт рабочий день на производстве.

– Идёт. Только там за восемь часов, а тут ‒ все двенадцать. Отсюда-то, когда уедим, в десять часов вечера, а то и позже?

– Ага, если автобусы не забудут прислать. А то и пешим маршем пойдёшь.

– Зато загоришь, чистого воздуха напьёшься до самого пупка.

Константиновы ехали в первом автобусе. Они сидели на предпоследнем спаренном сидение. Саша держал на коленях полиэтиленовую сумку с двумя термосами: один с чаем – для Маши, другой с кофе – для себя. Полиэтиленовые пакеты, наподобие того, что держал Саша – продукция цеха пластмасс, освоенная года два назад – были почти у всех. Кулёк вместительный, состоящий из четырёх вклеенных один в другой пакетов, и был прочный, такой же, что сумка с продуктами, стоящая у Маши на коленях – матерчатая, обшитая бисером, с рисунком похожий на древнеславянский орнамент. Поскольку на луга путь был не ближним, молодые люди не раз пытались дремать, когда автобус выходил на более-менее ровный участок дороги. Маша дремала, приклонив голову к плечу супруга, а он – к её голове.

Но дрёму растрясало, водитель, то притормаживал, то переключал скорости со скрипом перед вечными спутниками колхозных дорог – на ямах и ухабах. Автобус качало с боку на бок, как яхту на волнах, он гремел дверями, скрипел сочленениями кузова. Но ЛАЗы мужественно преодолевали преграды, выезжали из них и, как бы обрадовавшись, с победным рёвом двигателей выходили на гладкую дорогу. Но радость оказывалась недолгой, и они, вновь чертыхаясь на канавах и избитых колеями дорогах, замедляли движение под недовольное урчание.

Маша всю дорогу не спала. Хотя глаза её были закрыты. Перед взором стоял Филипп. И то будка транспортёрщиц, то "гостевая" комната. Какой бы комната не показалась отвратительной вначале, в первую их встречу, теперь она ей всё больше нравилась. И что самое неприятное, а может и на оборот, Маша стала испытывать к Филиппу притяжение, волнение, желание. В его грубоватом поведении она находила даже приятные, дополняющие эмоции, ощущения. И она с наслаждением покорялась ему, и шла на то, чего с мужем они никогда себе не позволяли. И это её и удивляло, и восторгало. Мужчина перед ней как будто бы открылся заново, во всей своей силе, плоти и красоте. Теперь о нём хотелось думать, представлять, анатомировать и вновь складывать. Только в этот облик слабо вписывался Саша. Его застилала уже не тень, а явственный образ полюбившегося ей человека.

Когда выходили из автобусов, дышащих жаром нагретых кузовов, Константиновы прошли вначале в лес, чтобы в нём сложить свои сумки в одном месте с работниками цеха. Потом Саша, глядя, как молодые мужики и парни бегут к Угре, тоже засуетился.

– Маш, пойдём на речку! Искупнёмся.

Маша отказалась.

– Нет, я здесь побуду. Я купальник не одела.

– Да я ж тебя предупреждал… Ну, ладно, как хочешь. Я скоро.

И, по-детски подпрыгивая, устремился к Угре.

Филипп, выходя из последнего автобуса, вместе со своей бригадой из пяти человек – Маша была бы шестой, но она сразу отошла к Сашиной бригаде ещё на поселковой площади, – огляделся. Люди радовались освобождению из нагретой бочки на колёсах, и устремлялись кто куда. Волковичев-младший Олег и Клочеков-младший Олег, передав свои худые сумочки и пакеты Серёгиной и Угаровой, тоже поспешили к реке. Филипп было двинулся за ними, но мимо проходили пассажиры со второго и первого автобусов. Шли к лесному околку. И он притормозил, натолкнувшись взглядом на Машу.

Пока выбирали для бригады место, руководила этим Антонина, складывали термоса и сумки, Филипп ни на миг не выпускал из поля зрения Константиновых. Видел сквозь кустарники суету в их стане, кто куда уходил или где располагался на траве в тени. И как ему показалось, создавалась благоприятная обстановочка – в стане Керамики обезлюдило.

– Так. Ну, вы, бабоньки, тут отдыхайте, я пойду… – проговорил он, расстёгивая на себе лёгкую нейлоновую рубашку в мелких оранжевых, зелёных, жёлтых и голубых цветочках и разводах. Рубашка хорошо сочеталась своей пестротой с лесной палитрой, а вдали – сливалась в её общем фоне, как камуфляж.

– Ты тоже купаться?

Филипп ничего не ответил, направился по сочным травам по леску.

Маша, расположившись под тенью ивового кустарника, подстелила на траву Сашину рубашку и прилегла на неё, на спину, прикрыв глаза предплечьем правой руки. Была она в коротком лёгком сарафане, полы которого от нижней пуговица расходились, оголяя белые колени. Ножки стройные, и кожа ровная, чистая, туго обтягивающая мышцы и икры. Назойливые мушки щекотали их, и Маша, не открывая глаз, время от времени отгоняла насекомых ивовой веточкой, держа её в левой руке. Филипп, оглядывая молодое тело, невольно взглатывал, гонял кадык по упругой шее.

Ещё не видя, кто к ней подошёл, Маша вдруг испытала волну нервного озноба, вслед за которой тут же набежала тёплая, возбуждающая. Она непроизвольно закусила нижнюю губу и сбросила с глаз руку – перед ней стоял Филипп.

– Ты!

Он кивнул, продолжая её гипнотизировать.

– У-уходи…

Она пугливо обернулась, приподнявшись на локоток.

На этот раз он отрицательно покрутил головой. Неподалёку находились люди, и говорить что-либо с высоты своего роста было рискованно. Он подсел к ней на корточки.

– Слушай, вон там, – проговорил он полушёпотом, кивнув вглубь леса, – хорошие кустики. Я пойду к ним по бровке леска, а ты можешь напрямую. Я тебя там жду. А оттуда в лес дальше уйдём.

Маша смотрела на него распахнутыми глазами – в них были и удивление, и страх. Она хотела отчаянно запротестовать, но сразу, находясь в растерянности, ответить не успела, а он уже отходил от неё в сторону ерника. Кричать – не отважилась. Умолять было некого.

Маша едва не впала в панику. Её охватил нервный озноб. Она села, обхватив колени, прижалась к ним лицом, съёжилась, словно бы находясь на десятиградусном морозе. Что делать?.. Что делать?.. У неё к ногам словно бы привесили гири, они притягивали к земле, и она не в силах была сдвинуться с места. И в то же время за спиной как будто бы начали отрастать крылья, и чем дольше проходило время, тем они вырастали всё шире и шире.

Маша вначале прилегла на прежнее место, словно подчиняясь притяжению земли. К нему притягивали долг жены, совесть, воспитание. А призывали к действию, к полёту, вспыхнувшая страсть, и душа её от страха переметнулась к желаниям.

Она вновь вскинулась, обхватила колени и молила неизвестно кого, чтобы освободил её от искушения. Хотя бы – появление мужа! Но он был далёк от переживаний жены, занимался водными процедурами. И находящиеся вокруг люди сидели и лежали с безразличием отдыхающих…

49

Послышался рык КрАЗа самосвала. Вначале его рокот накатывался, как отдалённый раскат грома. Затем всё ближе и ближе. И вот машина покатилась по покосу, рыча и урча, словно выражая недовольство большим пробегом длинною в два десятка вёрст. КрАЗ, подъехав к группе сено заготовщиков, где находились Тишкин и Петров, остановился. Приподняв немного кузов, заглох, испустив дух.

Люди зашевелились. Послышались голоса, команды.

Руководитель сеноуборщиками парторг предприятия Тишкин подошёл к машине, из которой выпрыгнул водитель. КрАЗ привёз вилы и грабли. Но инвентарь не скатывался из приподнятого кузова. Одни вилы встали поперёк, упёрлись в борта и перегородили движение остальному инструменту. Залазить в кузов в приподнятом состоянии было неудобно и опасно. Поэтому и Тишкин, и подошедшие мужчины с озабоченностью топтались возле машины. И поднять выше кузов нельзя, так как, если вилы сорвутся, то может поломаться часть инвентаря при падении на землю.

Но проблему разрешил Коля, рабочий ЖКХа, придурковатый, но работящий. Человек большого роста, с широкими плечами, и маленькой головой. Голова не только была ассиметрична по отношению к туловищу, но и по некоторым повадкам можно было догадаться, что и ума в ней ровно столько же не достаёт, как и пропорциям тела. Он был говорлив, шумлив, громогласен, и всё это выдавало его природный изъян. Одно было положительным в его характере – он не был задирист и обидчив. Да и никто не отваживался его обижать. Его кулак был с его же голову.

Коля подошёл к задумчивому коллективу и громогласно спросил:

– Кому стоим?

Тишкин, зная о природном недостатке работника, как можно мягче ответил:

– Да вот, Коля, инструмент застрял. Снять как-то надо…

– Ха, чё башку ломать? Взяли грабли, да и стащили.

Коля выхватил грабли у одного из мужчин, которые, видимо, тот привёз на автобусе с собой или здесь были припрятаны заранее, и, довольно-таки сноровисто подцепив ими злосчастные вилы, потянул с машины. Инвентарь медленно пополз вниз.

Все облегчённо вздохнули.

– Ну, Николай, ну, молодец! – воскликнул Евгений Васильевич.

– А то как же ж, – ответил Коля, улыбаясь на похвалу парторга. – Мы ещё и не то могём. Мы ж не как некоторые, немножко соображаем.

И, действительно, от его замечания кое-кому стало неловко: таких простых вещей не сообразить… Недотёпы!

Коля выбрал из свалившего инвентаря вилы, здесь ему было предоставлено право первого лица, и спросил:

– Ну, товаришш парторг, хоть в партию ты меня не принял, всё равно – щитай меня коммунистом. С чего начинать? – и приставил вилы к ноге, как винтовку.

Тишкин улыбнулся. Он был в серой хлопчатобумажной рубашке с диагоналевыми разводами, в лёгких брюках, в тонких носках и плетёнках на ногах. Голову прикрывала матерчатая цветная кепочка с коричневым пластмассовым козырьком.

– Сейчас, Коля, на этом участке, – обвёл рукой окружность Тишкин, – будем сено ворошить, собирать в копны, эти копны будем грузить вот на эту машину и скирдовать. Будешь у нас на самой ответственной работе – на скирдовании.

– Есть!

– Вон, Петров Николай Петрович, поступаешь в его распоряжение. Понял?

– Так точно!

– Ну, вот к нему и ступай, доложись.

– Есть доложиться.

Петров, начальник ДСЦ, как знающий и опытный в заготовительных работах человек, направлялся на сенозаготовку ежегодно, будучи ещё мастером цеха. Но его Татарков до сих пор привлекал на колхозные работы, невзирая на его должность и на положение в самом цехе. Его командировка в колхоз длилась от двух-трёх недель и до месяца. В зависимости от погодных условий.

Сейчас он и несколько работников из его цеха и столько же человек из других цехов и заводов, ворошили валки сена у мыска лесного околка, подготавливая площадку под зарод.

Коля, закинув на плечо вилы, как солдат старой армии трёхлинейку, едва ли не маршевым шагом направился к бригадиру стогомётчиков.

Тишкин и мужчины, стоявшие рядом, улыбнулись ему вслед.

По округе послышались команды:

– Выходи на работы!

– Выходи сено ворошить!

– Разбирай орудия труда!

50

Маша как будто бы очнулась. Её услышал кто-то – отвёл от греха! Хотя грех этот, вопреки сознанию и здравому смыслу, она, кажется, возжелала едва ли не до помутнения сознания. Ещё какие-нибудь минуты и не усидела бы. И тут машина! Она как будто проехала по её грешным крыльям. Схлынула волна возбуждения.

Маша с облегчением и в то же время с сожалением оглянулась на лес, посмотрела на темнеющие в отдалении заросли и, достав из сумки лёгкий ситцевый платок, приложила его к лицу, промокнула влагу, выступившую на глазах, и стала повязывать им голову.

Послышались сзади возбуждённые голоса мужчин, возвращающихся с Угры. Маша обернулась и увидела мужа. Он шёл сквозь ветви кустов и деревья, поправляя ремень на брюках. И почему-то показался каким-то неказистым, нескладным, маленьким. Словно за время купания в реке, он наполовину измылился. И в сознании невольно пронеслось: обмылок… И это метаморфоза полоснула по сердцу брезгливостью. Испугавшись этого чувства, она резко отвернулась от него и закрыла глаза. Если до этого она испытывала только стыд перед мужем и раскаяние, теперь на поверхность вдруг всплыло, пусть на короткое время, презрение.

– Фу-у… А вода какая! Блаженство! – восторженно говорил Саша, подходя. – Зря ты не пошла. Там много женщин купались.

Она молчала, делая неосознанные движения. То поднимала свою сумку, заглядывала в неё, то вновь опускала на место. Подняла с земли его рубаху, встряхнула и, не глядя на Сашу, подала её.

– Ты чего-то потеряла?..

Маша остановилась. Поглядела растерянно на кустик и на то место, на котором лежала – что она тут потеряла? Вроде бы и ничего, а в душе уже чего-то не доставало. Она ещё раз переставила сумки с места на место, и коротко сказав:

– Пошли, – первой направилась на луг.

51

Женщины и мужчины, независимо кто из какого цеха, встали к волкáм скошенных трав и начали "ворошить" их, переворачивать. Многие волкú были сухими, однако ворошили все, оставляя за собой пышные гряды. Затем, через некоторое время, возвращаясь обратно, и сворачивали из них копна. Луга стали наполнятся тёмно зелёными пирамидами и шарами.

Троих мужчин перевели на "волокушу". Два Олега из цеха "муки", вилами накидывали собранные копна в кузов машины, в котором хозяйничал Коля, принимая навильники сена и утрамбовывая его, создавал в кузове большую и широкую копну-волокушу, похожую больше на стог. Казалось, он был неутомим, и покрикивал:

– Давай, давай, шевелись. Не спи, партия приказала.

Его голос прокатывался далеко, веселил своим задором и нелепостью.

Для зачина Петров под основание зарода выгрузил двенадцать волокуш, по шесть пар в два ряда, расположив их плотно один к другому. Последующие сгружались уже вокруг и стогомётчики забрасывали их на основу, наверх двенадцати.

Николай Петрович для этой работы сам подбирал людей, крепких, ладных, чтобы могли подхватить хороший навильник и забросить его на шапку зарода. Работа простая, состоящая из четырёх несложных операций: наколол копну трёх рожковыми деревянными вилами, поднял над собой, поднёс к стогу и швырнул наверх. Шапка не тяжёлая, этак килограммов десять-двадцать, и на высоту – от полутора до трёх метров, иногда выше. И всего-то. Но для того, чтобы эта работа действительно проходила легко, Петров заранее приглядывался к мужикам, а выбрав, предлагал идти к нему в команду стогомётчиков.