Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия

– Родион Саныч, с кем? Сейчас забираете старшего мастера Авдеева. С ним ещё два человека косарями. Два слесаря остались. И тээнпэ?.. В сменах людей не хватает.

– Нет, ты понял, Подгузин, какие люди руководят цехами?

Подгузин согласно кивнул: откровенно непригодные…

– А ты, – вдруг резко повернулся он к начальнику кадров, – чтобы все специальности и должности проверил на их соответствие ЕТКС. Ты понял, о чём я?

Подгузин кивнул, воззрев на директора подобострастные глаза.

– Чтобы я потом за тебя по каждому рабочему не разбирался, не убивал время. Иначе ты у меня сам пойдёшь на пенсию в девяносто лет.

– Понял, Родион Саныч.

– Понял, так что сидишь. Нá, иди, оформляй, – подал Подгузину заявление Шилина.

Дончак тоже поднялся, но его осадил директор:

– А ты подожди.

Когда начальник отдела кадров вышел, Татарков заговорил:

– Ты, Коля, можешь на меня обижаться. Но ситуация… Ты сам в ней виноват. Где-то ты самостоятельный, а где-то не разгонишь. И больно демократичен, что ли. Не стоит путать демократию с производственной дисциплиной. Она должна быть, демократия, но до определённых пределов. Её рамки мы должны чувствовать. Как только люди начинают их терять, всё, хана… Ты понял, о чём я? О дисциплине. Ты сказал – должно быть выполнено. Пусть даже неправильно, но, по-твоему. Чтобы люди видели и чувствовали над собой власть и силу. Хозяина чувствовали. В тебе одно хорошо – ты умеешь с людьми работать и хорошо знаешь производства. Эти качества ценны, но… недостаточны. Не раскисай. И дано задание затаривать муку в кульки – затаривай. Изыскивай людей, время и тэ дэ и тэ пэ. Ну, ты понял. Ты умный парень. Я на тебя надеюсь.

– Родион Саныч, я уже говорил, что за условные стимулы люди на это тээнпэ, и тэ и дэ и тэ и пэ, на это корыто кучу, условно говоря, навалили вместе с голубями. И если не будет стимулов – я ничего не сделаю. Стимулы нужны ощутимые, в каком-то эквиваленте.

– Ты меня не понимаешь, или плохо понимаешь. Если я говорю, значит, знаю, что и по чём. Надо раскручивать это дело, продажу. А как её раскрутишь без товара. Вот продали первую тысячу – получили? Получили.

– То, что получили, людям даже на сигареты не хватило.

– А ты как хотел? Одну тысячу продали, и уже карманы от денег лопаются? Надо не одну и не две продавать, а сто-двести-пятьсот. Вот тогда и в карманах ощутимо будет. Понял?

– Понял, конечно. Но сейчас колхоз, сенокос начинается…

– Да, начнётся. И нам от этого никуда не деться. И я поеду, и ты поедешь, и рабочие поедут. Но тээнпэ дело стоящее, его не надо упускать. Проникнуть в это дело надо. Душой понять. Это ж золотая жила, и вы на ней сидите. Ты ж, Николай, можешь деньги лопатой грести. Так что ты мне тут маменькиного сынка не разыгрывай, а берись за фасовку. За большое дело. Договорились?

– Да я разве ж против. Тут чуть-чуть бы людей заинтересовать, и я уверен – работа пойдёт.

– Заинтересуем. Сейчас квартальный баланс подбивать будем, я постараюсь вам что-нибудь выцарапать. Заметь, не заработанные на фасовке деньги, а из бюджета. Потом ты мне их все вернёшь и притом с процентами. Я тебе не благотворитель. Делай дело, получай смело. Понял насущный момент?

– Понял.

– Всё. Свободен. У меня дел ещё до полночи.

Дончак встал. Татарков пожал ему предплечье выше локтя и проводил до двери.

– Я на тебя и твоих людей надеюсь

– Постараемся.

Начальник цеха «Муки» вышел от директора и окрылённый и озадаченный. И удивлённый – может, оказывается, генеральный говорить и по душам.

Вечером, как и договорились, Шилин зашёл к Дончаку. Выразил благодарность за беспокойство. А утром вышел на работу в цех, в свою смену.

36

Отовариваться решено по очереди. Вначале после приёма смены пойдут операторы пультовых, их подменят транспортёрщицы. А мельников – дежурные слесаря. Затем – наоборот: первые подменяют вторых. В первом случае кураторами в цехах остаются мастер смены и бригадир. Мастер – в третьем цеху, бригадир – в первом и во втором цехах, так как эти производства на одной площадке, под одной крышей. Хотя такая перестановка персонала и противоречит производственной дисциплине и технике безопасности, но для решения продовольственной программы на местах вынуждает идти на подобные нарушения.

В машинном зале на первом этаже стояла Нина Притворина, поджидала Филиппова. Она держала в руке полиэтиленовую сумку местного производства.

– Ну, что, мы с Палычем пошли? – спросила она.

– Да, идите. Ананьин со слесарями там. Анька Угарова вместе со своим Угар Петровичем ушли. К ним пристраивайтесь в очередь. Да всё-то не разбирайте, нам оставьте, – сказал мастер, и спросил: – Где Константинова?

– На галереях, на бункерах. Сейчас спустится. – И посмотрела на мастера с насмешкой. – Смотрите, не протрахайте здесь мельницу. А то убежит вслед за нами. Вы – здесь, Панда – там проспит, – кивнула на будку машинистов, из которой вышел Шилин, тоже с сумкой, но матерчатой.

– Ладно, балаболить. Иди уже, а то без куриц останешься.

– Я б тебя – за одно место подвесила, как кобелюку, и петь интернационал заставила.

– Ладно, иди, мститель. А то довыступаешь сейчас.

– Да, в пультовой Крючков сидит, тебя ждёт.

– А ему что, курицы не нужны?

– У него рабочий день до пяти. После пяти пойдёт отовариваться. Пакеда, Филиппок, – и Нина помахала мастеру рукой, выходя из цеха.

Он кивнул в ответ.

37

Полуподвальное помещение, в котором разместился магазин, большое, не менее ста квадратных метров. Даже прилавок, а за ним отдел для товара и продавцов не ущемляли его пространство. По прикидкам организаторов, зала должно вполне хватать для покупателей.

Прилавок был собран из трёх канцелярских спаренных столов под общей полиэтиленовой плёнкой и серой бумагой, которая свисала и закрывала столы до пола, как занавес. Чувствовалось, помещение оборудовано временное, полуподвальное, подоконники которых находились на высоте человеческого роста.

В рабочем торговом отделе стоял горизонтальный холодильник, но привезённых тушек кур было явно больше, и они не вмещались в него. Ящики с ними стояли пирамидами один на другом.

В ассортименте были и свежие тушки кур и копчённые, также отдельные их части тел, от бёдрышек до крылышек, а также сердца, желудки. Копчёная продукция была дороже едва ли не вполовину, но выглядела аппетитно, в необычном африканском загаре, поджаро, с лоснящейся маслянистой корочкой.

Кроме кур, в магазинчике было и масло: сливочное, и подсолнечное в бутылках. Крупы: от перловки до гороха. То есть в нём было всё то, что имелось ранее в магазинах и свободно. Но дефицит порождает ажиотаж, опасение за будущий день.

Продукцию вносили с другого конца цеха, через первый этаж. Грузчики из числа работников комбината. И на эту временную работу они шли с охотой и почти добровольно. Это не в склады СМУ, РСУ и не на центральный склад, где кроме железа, горбыля и щебня, нéчего на зуб взять. Тут же открывались перспективы не только зубу, но и желудку.

Грузчики, пронося товар, сквозь очередь, которая начиналась на входе в здание со двора, покрикивали:

– Разойдись! Посторонись! Дорогу кормильцам!

И в их окриках слышались нотки озорства, торжественности, хозяйской грубоватости. И перед ними публика сужалась, создавая коридор. Люди наступали друг другу на ноги, поругиваясь, шутили, гудели не громким гудом.

Когда пришли на "отоварку" Шилин, Притворина, их коллеги по цеху "Муки" стояли в коридоре в полутора метрах от заветной двери в подвал, в зал магазина. Коллеги протиснулись к ним через толпу, под огнём недовольных взглядов. Хотя их обладатели, так же принимали к себе в очередь своих товарищей. Но свои – не чужие.

Из посёлка шли на отоварку и ехали на велосипедах, на попутном транспорте, на служебных автобусах пенсионеры, а также и рабочие, кому предстояла выходить в ночную смену. И этим, одиноким, было особенно обидно, когда мимо них прошмыгивал кто-то без очереди. И они возмущались:

– Вставайте в очередь, куда прётесь!

– А я уже в очереди! Вон она где… – показывала вперёд на дверь отоварки Притворина, и невозмутимо прокладывала грудью дорогу.

Пробравшись к Угаровым и слесарям ремонтной бригады, Нина и Шилин облегчённо вздохнули.

– Вселенское столпотворение, а не отоварка, – проворчала Притворина.

– Это да, – согласилась Зина. И обеспокоенно добавила: – Говорят кур мало. Может не хватить.

– Завтра тогда с утра приеду очередь занимать.

– Так отоварка работает с трёх часов.

– Ну, с обеда.

– А вы вроде бы своих курочек в сарайке разводите?

– Да кого там… – отмахнулась Нина. – На прошлой неделе трёх штук украли. И до этого две. А их всего-то было семь штук. Да и кормить ведь тоже надо чем-то, а зерно, вон, тоже в копеечку. И крупы не всегда возьмёшь. Смех и маята. Хлебом кормим. Хорошо, вон, Палычу. У него козы зерно не клюют, – кивнула она на мельника, усмехнувшись.

– Ага, хорошо. Тоже на даче днюю и ночую.

– Что, жена прогоняет? – вступил в разговор Казачков.

– Ага, если бы. Тоже, того гляди, хамло бесстыжее заберётся. Счас же у людей не стало никакого понятия. Вот и сплю в обнимку с дубинкой, да за голяшкой нож придерживаю.

– Ну, ты, Палыч, рыцарь! – с нарочитым удивлением воскликнул Угаров.

– А ты, Угар Петрович, не смейся. Тут будешь лыцарем. Жизнь заставит.

– Всё правильно, Палыч, – поддержала Нина, – бей их, чертей бессовестных, чтобы другие оглядывались.

– За это и посадить могут, – сказал Ананьин, механик цеха.

– Это за што, за моё же собственное? Я за чужим не лезу, но и ко мне не лезь. А полез – получи.

– Вот за это и посадят, – с усмешкой настаивал Угаров.

– А ведь, Палыч, точно, – продолжил механик. – Ты этого бессовестного должен любезно проводить из своего двора, или попросить его, чтобы он покорно дался себя связать, и тогда уж сдать его в милицию. Тёпленьким и покорным. И только. По-другому – тюрьма.

– Это ж где ж такая насмехаловка прописана?

– В нашем законодательстве. Не веришь, съезди в город на консультацию к юристам.

– Вот те, ёлки-моталки! – обескуражено воскликнул Шилин, и стоящие рядом очередники рассмеялись. – Мне может ему ещё и полянку накрыть?

– А что, хорошая мысля. Напоил грабителя до чёртиков, и он весь твой. Тут его милиция точно повяжет.

– Ага, если её не забудешь угостить, – поддакнул кто-то из очереди.

Из подвала выходили потные и счастливые отоварившиеся покупатели. В руках несли по две полиэтиленовые сумки местного производства цеха "пластмасс" и "науки". Сумка четырёхслойная, широкая, как торба, в которую запросто может вместиться ведро картошки, а то и больше.

Отоварившихся спрашивали:

– Вы не всё там расхватали? Нам-то оставили?

– Хватит всем. Говорят, ещё подвезут. Льва-Толстовкий птичник на конвейер поставили. Курочки только успевают нестись, коптиться и к нам прикатиться, – весело балагурили покупатели.

– А масло-то ещё есть?

– А вот насчёт масла не скажу. Пока есть, вроде.

В коридоре было жарко. Люди стояли в нём: кто-то в рабочей одежде, кто-то в повседневной. Последние старались обособляться от рабочих, поскольку у них была спецовка не первой свежести, у некоторой этой свежести или чистоты не было со дня её трудового стажа. Но обладатели этого наряда чувствовали себя вольготно и не больно-то сторонились тех, кто стоял за ними или перед ними в домашней одежде.

Одного парня толкнула в спину пожилая женщина, видимо, пенсионерка.

– Да што ты вертишься? Всю меня уже измазюкал!

Парень обернулся, бросил на неё снисходительный взгляд.

– А ты что сюда припёрлась, на банкет что ли?

– На банкет. С тобой вот танцевать.

– Вот и танцуй.

– Я такому танцору давно бы яйца выкрутила!

Раздался дружный хохот. Парень смутился.

– Вот и стоит тут чего-то, вот и вертится.

– Ты, Серёга, поосторожней с ней, – подал голос Шилин. – Она, ето, слов на ветер не бросает. Не одну, поди, сотню жеребцов кастрировала и боровов тоже. Правда, Вера?

– Правда, Жень, правда. Вертится, как на гребешке вошка, – ворчала женщина, отряхиваясь. – Всю измазюкал, окаянный. С автобазы что ли?

– Ну…

– Вот только там такие чумазые.

Виновник отодвинулся от женщины и присмирел.

Шилин знал женщину – ветеринар. Она когда-то работала на конном заводе, потом в отделении совхоза Горбёнки, и на пенсию пошла уже с ТКУ, где несколько лет отработала ветеринаром на подсобном хозяйстве. Павел Павлович не однажды обращался к ней и по вопросам прививок своего козьего поголовья, и по вопросу той же кастрации боровов, баранов, козлов, которых держал в разное время. Поэтому знал и биографию этой женщины.

– Вера, иди к нам. А то эти чумазые тебя там затрут.

Вера без жеманства и отговорок прошла вперёд очереди к работникам цеха "Муки", которые стояли уже у двери торгового зала. Она первой и спустилась в него по каменным ступеням.

В торговом зале было ничуть не легче, возможно, даже хуже, – теснота и духота, замкнутость пространства. Окна находились высоко и открывались только верхние фрамуги, при помощи шнуров, которые отсутствовали. Здесь все потели, и продавцы, и посетители. И потому все как будто бы находились в сонливом анабиозе. Едва, казалось, шевелились продавцы, едва двигалась очередь. Единственное, что немного оживляло эту среду, это громкий Колин голос. Он по своей придурковатости и простоте фантазии время от времени покрикивал на продавщиц и на рабочих.

– Я с вами што тут?.. А? Насучный момент не чувствуете? Нет, так дальше дело не пойдёт, раздолбаи! Нет, вы поняли меня, об чём я?

Понимая, кому Коля подражает, люди посмеивались. И подбадривали его:

– Так их, Николай! Пусть пошевеливаются.

– Строй их! Ты там у них за генерального, али как?

И Коля старался. Сам ворочал ящики с тушками куриц и подгонял своих напарников, троих рабочих посланных, как и он, в магазин с разных производств на ответственные работы. Но если для него принести ящик с улицы из машин или переставить с одного места на другой не представляло большого труда, то его напарники ящики перетаскивали на пару. И он на них ворчал:

– Савсем поистрепались, жеребцы! На куриц сил не хватает. Меньше на молодок тратьте. Я им такую ответственную работу поручил, а они, ишь, тут. Завтра я вас всех в горный цех сошлю. Будете у меня там бут кувалдами крошить, силу нагонять. Раздолбаи…

– Ладно тебе тут. Орать-то, – осаживали его рабочие. – Начальник сыскался.

– Ты мне поговори, поговори. Шевелись. Не то, как приставлю к тебе Подгузника, живо хавальник прикроешь. Ишь, разговорился. Не-ет, так дело дальше не пойдёт.

– Увольняй их, Коля, увольняй, – смеялись очередники.

– Вы слышите, что народ подсказывает? А он не дурной. Но и я не раздолбай. Не я буду, если я не наведу здесь порядок… Выгоню, как из колхоза выгонял, к чёртовой матери.

– Слышь, наводило? Мы тебе сейчас сами наведём дорожку отсюда! – прикрикнул рабочий с механического завода. Голос у него прозвучал грубо со злом.

– А вот этого не надо, – дрогнувшим голосом проговорил Коля. – Меня сюда партия направила и сам Родион Ляксандрыч. Я тут по заданию. Так што не имеете права.

– Тогда примолкни.

Коля замолкал. Но ненадолго.

Вскоре подошёл трейлер из Льва-Толстовской куриной фабрики, и рабочие вновь стали его разгружать. Продукцию: тушки свежие и копчённые, ножки, крылышки, сердечки, желудочки, – носили в ящиках через толпу очередников, начиная с улицы.

38

Прежде, чем отоварить очередного покупателя, тот проходил регистрацию. За приставным столом сидела женщина из торгового отдела управления комбината, и по названию завода и цеха перебирала листы.

– Дэсэзэ, цех муки, Шилин Пал Палыч, – представился очередной покупатель.

Женщина с высокой причёской, в очках жёлтой оправе, перебрав несколько подшивок, такой фамилии не нашла.

– Нет такого, – сказала она.

– То ись, как это нет, ёлки-моталки? – удивился Шилин, воззрев на неё округлившиеся глаза.

– А я почём знаю?

– Нет, ты посмотри со вниманием, – стал настаивать он, тыча в листы пальцем.

Он растерянно обернулся на коллег по цеху. Глаза, лицо выражали недоумение. Работники цеха тоже стояли, озадачено глядя, то на женщину, то на Шилина.

– Макаровна, вы, действительно, посмотрите внимательнее, – подал голос Ананьин. – Это наш мельник, Шилин Павел Павлович.

– Да, мы с ним с одной смены, – вставила Нина Притворина.

– Да он же тут с основания карьера, – обернулась Вера-ветеринар, уже отоваривая свой паёк у прилавка.

У Шилина во взгляде вдруг промелькнула догадка.

– А ето, кто енти листы составлял? – спросил он женщину.

– Так отдел кадров, – ответила она.

– Вот, Подгузник, одиозная скотина! – воскликнул Шилин, – И тут подъеее… подговнял! – он сорвал с головы кепочку и шлёпнул ею о стол. Листы взъерошило, и не будь они скреплёнными скрепками, разлетелись бы со стола.

Женщина от неожиданности отклонилась.

– Вы что себе позволяете! – изумилась она.

– Я? Да я ничё не позволяю! Ето вы с ним чё себе позволяете?

– Ну… Ну это не слыхано! Как вам не стыдно? Я порядочная женщина и ни с кем ничего не позволяю… Вы спятили!

– Аааа… – простонал Шилин. – Вы все одним миром мазаны, бюрократы!..

Люди притихли в заполненном зале.

– Как вам не стыдно? – подскочила переписчица.

– Мне стыдно? Мне?.. Ето вам должно быть стыдно! То пенсию отняли, теперь ещё и на курях нагрели! – лицо Шилина покраснело от возмущения и злости.

– Это ж хулиганство! Да вызовите милицию! – крикнула она продавщицам.

Тут послышался громкий голос Николая:

– Кто тут милицию вызывал?.. Я за неё!

Перед ним стали расступаться. Он выходил из торгового отдела, большой, покачивающийся, на рукав, на рабочую куртку подвязывая белую тряпку, как повязку.

Его реплика и появление привнесла в народ оживление, смех, шутки. Коля, видимо, хорошо знал комедию Леонида Гайдая "Операция Ы", и спонтанно вошёл в роль Бывалого. И по телосложению, и по движениям, и по ситуации его выходка оказалась смешной и своевременной.

Подойдя к столу переписчицы, он посмотрел вначале на неё. Потом на маленького Шилина. Спросил:

– А где бабуля?

Палыч смотрел на Колю снизу, моргая глазами. Злость с его лица схлынула.

– Ты ето, того… – отмахнулся от него Шилин, и растерянно проговорил: – Не мешай. Я за курями пришёл…

– Так это ты тут табаком травишь? Ты людей чихать заставляешь?..

В зале народ смеялся.

И неизвестно, чем бы закончилась эта сценка, не вмешайся Ананьин:

– Коля, погоди, остынь. – И обратился к женщине переписчице: – Валентина Макаровна, вы простите его, – кивнул на Шилина. – Тут, действительно произошло недоразумение. Это наш работник. Отработал в цеху больше двадцати лет. Уходил на пенсию, теперь вернулся обратно. Его, видимо, не успели внести в список цеха. Я механик цеха и пред цехкома. Вот наши работники, они подтвердят, – он показал на людей своего цеха, окружившие их. Те закивали, выражая подтверждение. – Поэтому прошу вас внести его в список и выдать ему полагающийся паёк.

Женщина села за стол. Но заявила:

– Пусть он вначале извиниться за оскорбление.

– Какое, то ись? – не понял Шилин.

– А кто тут лил на меня всякую грязь?

Шилин недоумённо пожал плечами.

– Ето какую грязь?

– Что, память отшибло? Не то Колю сейчас попрошу, он живо её восстановит.

С задних рядов послышались реплики возмущения, видимо, комедия у прилавка начала надоедать.

– Хватит вам там!.. Выдай ему потроха с желчью, да пусть отваливает…

Однако женщина стояла на своём:

– Нет! Пусть он вначале извинится.

– Да в чём мне перед тобой виниться? В том, что Подгузник не вписал меня в твой список? – не понимал Палыч.

Сзади одёрнула Нина:

– Скажи: извини. И она уймётся.

– Ну, теперь без пол-литра не разберёшься, – вставил Угаров.

– В чём? – проговорила Валентина Макаровна с вызовом, – я не буду пересказывать, но как мужу расскажу – в чём, да как, – он вам живо фонарей наставит для осветления памяти.

– О, Господи Иисусе! – едва не перекрестился Шилин. – Да прости ты меня, бога ради, если я чё не так брякнул. Я ж понимаю, ты маленький человек, и бабёнка справная, вот на тебе и ездют кому не попадя.

– Нет, я его сейчас сама чем-нибудь огрею!

– Ой, Господи! Чё опять-то не так?

В зале поднялся смех.

– Да впишите его… Не то вы действительно подерётесь!

Коля стоял, не зная, как ему дальше действовать, других сценариев он не знал. Он, то улыбался по-идиотски, то хмурился, крутил по сторонам маленькой головой на широких плечах.

– Слушай, Валя, да впиши ты его в список, и весь сыр-бор прекратиться, – подошла к столу Вера, уже с полной сумкой.

Переписчицу, похоже, она хорошо знала.

– Так, – повысил голос Ананьин, – этак мы тут действительно до драки дело доведём. Будем считать, что он извинился. Записывайте его в цеховой список, а я распишусь. А если мой подписи мало, то вот ещё семь человек из цеха, и они подпишутся.

Видимо, авторитет Ананьина Колю покорил, он добавил:

– И я тоже. Пиши, Макароновна! – я приказываю.

И, взяв наугад какую-то бумагу со стола, подсунул переписчице.

Та с испугом выдернула листок из-под его руки.

– Иди, Коля, спасибо за помощь, – скрывая раздражение, вежливо сказала она.

– Вот то-то же. Смотрите у меня тут. Не то я вас живо на бут отправлю, раздолбаи. Никакого насссучного момента не понимаете.

И Коля, развернувшись, покачиваясь, вновь направился за прилавки.

Женщина, наконец, вписала Шилина в список цеха и развернула листы на подпись. Михаил Иванович, наклонившись, расписался, рядом расшифровал свою роспись, и указал занимаемую должность. А также общественную, профсоюзную.

– Так, что будете брать? – спросила женщина Шилина, строго глядя на него. Видимо, уже боясь его любой реплики.

– Дэк, ето, чё все берут, то и я.

– Конкретно?

Вера пожала Шилину руку чуть выше локтя, в благодарность за очередь, и попрощалась:

– Пока, Паша.

Павел Павлович торопливо отмахнулся: не до тебя тут!.. И стал перечислять:

– Дэк, пару копчёных курей, можно с килограмма полтора-два, лыток, да с килограмм сливочного масла…

– Э-э нет, – оборвала женщина, холодно глянув на него и промокнув вспотевшее лицо платком.

– Чё нет?

– По две курице, – пояснила женщина, – одну сырую, одну копчённую. И по кило копчёностей – ножек, крылышек. По двести грамм масло.

– А потроха?

– Что, потроха?

– Потроха: сердца, ето, желудки, чё там ещё?..

Из очереди кто-то подсказал:

– Сиськи, письки, хвост…

– С помётом.

В зале засмеялись.

– И сердца и желудки, тоже, не больше килограмма.

– Вот тет-твою, ёлки-моталки!..

– Ладно, двигай дальше, хулиган, – раздражённо отправила его женщина, указав шариковой ручкой на соседние столы. Но тут же, спохватившись, остановила: – Эй, Шилин, сам-то распишись! – развернула перед ним листки.

Шилин достал из кармашка рубашки в роговой оправе тяжёлые очки, надел на переносицу. Склонился над листами. Сделал росписи на каждой странице, напротив наименования продукта.

Процедура за столом регистрации затягивала процесс прохождения очереди и создавала нервозность – у женщины к покупателям, у покупателей к регистраторше. Ей надоели лишние и ненужные, как ей казалось, вопросы. А тут ещё этот инцидент с покупателем. Отвечала с раздражением, потела и злилась. Но как человек, находящийся у продуктов питания, с ней старались быть сдержанными, и любезными.

Когда отоварились и шли в цех, Нина смеялась:

– Ну, ты, Палач, и выдал.

– Чё выдал? Чё я ей плохова сделал? – в недоумении спрашивал он.

– Да у тебя, что ни слово, то подковырка. Как ты её с Подгузиным скрестил, а?

– Да ничё я ни с кем не скрещивал…

– А то, что на ней ездят все, кому непоподя?

– Я ж имел в виду, что она маленький человек, вот на ней и отыгрываются. То ись суют в каждую бочку затычкой.

– Ха-ха! – рассмеялась Нина. – Опять сказанул. Ей бы очень это понравилось.

– Да ну вас! – в сердцах отмахнулся Павел Павлович. – Вам чё не скажи, вы всё перевернёте.

39

В пультовую пришёл Филиппов. В ней никого не было. У мастера вначале возникло раздражение: "Где Гена?" Но тут же успокоился – металлическая дверка непосредственно в щитовую была приоткрыта.

Филипп прошёл к ней и заглянул в помещение. Крючков веником подметал в ней пол. Уже сметал на совок пыль и окурки. Поднял на мастера глаза, проворчал:

– Вы курите, так хоть сюда окурки не бросайте.