Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия

Дончак после отстранения от Горного цеха почти неделю был не у дел. И в своём цехе он никто, и на новое место работы не определён – приказа о его трудоустройстве не было. И вот позвонил Хлопотушкин.

– Давай, приезжай в цех. Пойдёшь старшим мастером ко мне,

– Что, приказ вышел? – с надеждой и удивлением спросил Дончак.

– Вышел. Запрягает тебя в другое дышло, – усмехнулся он.

Хлопотушкин вводил его в курс дела, в детали работы цехов, представлял людей, службы. Но это были, скорее всего, экскурсии, а не знакомство с будущими обязанностями, поскольку Дончак хорошо знал цех и его работников.

Через неделю приказ был издан. Но поработать в должности старшего мастера Дончаку долго не пришлось. В связи с переходом Хлопотушкина на Керамический завод на должность директора, Дончак в том же приказе, о назначении Хлопотушкина, был назначен начальником цеха "Муки". От такой рокировки у Николая Митрофановича мигрень начала простреливать в висках.

В мае цеху "Известняковой муки" поступило предложение: продавать минеральное удобрение массовому потребителю. То есть самим фасовать продукт по 2.5кг. в полиэтиленовые кулёчки, этими кулёчками затаривать целлофановые кули по двадцать пять килограмм, потом их с удалью заправских грузчиков загружать в машину, а та – по торговым точкам района, области и Калуги. Процесс не обременительный и даже полезный для того же физического развития персонала цеха и выгодный, в смысле получении прибылей, – как предполагалось.

Коллектив принял это предложение без энтузиазма. Но надо, так надо. Ради эксперимента можно попробовать. Ведь эксперимент – это мероприятие временное, и ещё, быть может, даже будет оплачен, – администрация грозилась.

Вначале склепали из оцинкованной жести кружку. Угар Петрович, хотя по отцу – Александр Леонидович, постарался.

Сосуд вмещал в себя 2.5кг. пыльной продукции, и этот объём стал стандартом при фасовке кульков.

Во втором цехе к корпусу горизонтального шнека, проходящего рядом с "аквариумом", к его нижней части, приварили двухдюймовый штуцер с резьбой под навинчивающуюся гайку-крышку. Кран на него пока ставить не стали, для эксперимента и так сойдёт.

Поначалу планировали насыпать муку в вёдра, а из них продукт затаривать в кулёчки. Подготовили несколько старых вёдер, предназначавшихся для уборки в цеху, Дончак принёс со склада цеха ещё три и одно прихватил у уборщицы. Когда оборудование было подобрано, подобрать опытного насыпальщика со смены труда не составило. К штуцеру мастер смены Холодцов приставил бригадира Валерия Однышко.

К эксперименту подошли серьёзно, потому и должно всё выглядеть соответственно, от ведра до черпальщика.

Вначале Фрося Разина предложила кульки набирать прямо со шнека. То есть, открыв на нём крышку, черпать из него муку кружкой и насыпать в кульки.

Попробовали и отказались. Пыль на весь цех. И потом, мука оказалась горячей, через две-три минуты кулёчки плавились, расползались, и продукт "растекался" по полу. Но на то он и эксперимент, чтобы набираться опыта.

После этого перешли на вёдра, и в них оставляли продукт часа на два, на три до полного охлаждения продукта.

Этот момент можно считать началом работы по выпуску товаров народного потребления – ТНП.

Рабочие приходили в цех, принимали смену и, если цех в это время работал, и мельница молола отсев, то есть отходы от дробильно-сортировочного завода, и в шнеках была мука, брались за вёдра и наполняли их. Со штуцера свинчивалась крышка (глухая гайка) и из него сыпалась мука пульсирующими толчками, по степени прохождения крыльчатки винтового вала, которая прокачивала сыпучий материал по полуовальному, как закрытое корыто, шнеку. Продукт, прошедший печь и мельницу, охлаждался до пятидесяти градусов в циклонах, в электро-пыле-улавливающих устройствах. Поступал на пневмонасосы и ими поднимался на высоту силосов, где продукт и ссыпался в ёмкости-силосов. Уже в них он охлаждался до уличной температуры.

Но затарку охлаждённым продуктом за пределами цеха под силосами производить было крайне неудобно, так как работники не могли ею заниматься вдали от рабочих мест, поскольку от основной работы никто никого не освобождал. И поэтому самым рациональным и удобным местом посчитали – отбор продукта из шнека рядом с пультовой второго цеха.

В первый месяц затарили одну тонну. Мало, но на то и эксперимент. Он показал – работать можем. Можем ТНП выдавать на горá. А главное – есть инициатива в массах, ибо не будь её, не было бы и этой тонны. Почти неделю в следующем месяце о затарке никто не заикался. В цехе за это время успокоились, посчитав, эксперимент на том завершён, – и вёдра попрятали.

Однако, "идя навстречу пожеланиям трудового коллектива", поступил новый приказ – затаривать! И план был слегка приподнят, до пяти тонн. И тоже – в качестве эксперимента.

Но в отличие от администрации, настроение в самом коллективе, энтузиазм и революционный порыв, приослабли. В нём (в коллективе) наоборот, начались брожения.

Та же Фрося Разина выразила несогласие:

– А где обещанное вознаграждение за прошлую тонну? Да нужна такая работа, за бесплатно пыль глотать.

– Будет тебе вознаграждение, – усмехнулась Антонина Серёгина. – Тебя однажды выгнал Родин Саныч из колхоза, ещё повозникаешь, выгонит и из цеха.

Миша Холодцов, мастер смены, успокоил:

– Обещают выплатить, в следующем месяце. Надо же продать вначале ТНП.

Утешительные слухи о вознаграждении расползлись по цеху, и новый план приняли к реализации.

Руководители цеха задумались: ведром такой план не осилить. Надо что-то срочно придумывать ёмкое для осуществления поставленной задачи.

Михаил Ананьин, механик цеха, предложил сварить короб из металла и поставить его под штуцер. Во-первых, – можно зараз набирать в него по центнеру, а во-вторых, – продукт охлаждаться будет быстрее, и будет возможность готовить его одной смене для другой.

Он созвонился с главным механиком мехзавода с Владимиром Аристарховичем Маркиным. Тот дал «добро», но посоветовал работу оформить через бухгалтерию. Жидкая валюта здесь не прокатит, металл не дешёвый. Да и всех рабочих не опоишь и его в том числе.

Короб сварили уже в цеху из листовой стали, что нарезали на "гильотине" мехзавода, и поставили под "сосок", так окрестили рабочие штуцер.

И работа пошла. Если короб набирали с утра, то во второй половине дня, поставив технологический процесс переработки отсева в муку на "автомат", то есть на "авось" и "как-нибудь", смена рассаживалась вокруг короба, кто на что, и засыпали удобрение в кулёчки. Продукт к тому времени был уже охлаждён, но пыли от него было не меньше, а может быть даже больше, потому что поднимали её уже не одной кружкой, а двумя, а то и тремя. Кашляли, чихали, ругались, смеялись, как и положено в дружном коллективе, пусть даже не на родственном душе занятии, но процесс двигали. А над ними при дневном свете, что сочился через мутные окна, клубилась лёгкая пыльца. О респираторах как-то не думалось.

Но прошла неделя, вторая и уже третья была на исходе после первого эксперимента, а об обещанном вознаграждении никто не заикался. И кружок вокруг "корыта", так окрестили короб остряки, заметно поредел. Ни какие увещевания, просьбы со стороны начальника цеха не действовали на остывающие души коллектива. К тому же, то ли от усталости, то ли от надоедливого приставания, принуждения, люди начали роптать насчёт дополнительного спецпитания в виде молока и, естественно, оплату. Тут уже вспомнили и о респираторах. Стало понятно, – с такими настроениями до коммунизма не дотянуть.

Родион Саныч потребовал к себе Дончака.

– Уволю! Ты меня знаешь… Почему муку не фасуешь? – вскинул на начальника цеха сердитый взгляд генеральный директор.

– Так я-то тут причём? Люди забесплатно не хотят работать.

– Нет, он меня не понял. Ты у меня один раз проскользнул от увольнения, так? Думаешь, это будет бесконечно? Я тебя, зачем опять на цех поставил?.. Так оправдывай доверие. Организовывай. Во время работы рабочие, что должны делать? – работать. Вот и обеспечь их работой.

– Так они и так работают. Слесаря – свою работу выполняют, электрики – свою, кочегары и мельники – свою. А побочную – не хотят.

– Нет, это ты не хочешь! – голос генерального загремел. – Ты что не понимаешь насущного момента? Стране, сельским гражданам в деревнях нужно удобрение! Вот и обеспечь. Вам такое дело поручено, а вы?.. У тебя и твоих людей совести нет. Садись сам за корыто, если не можешь организовать людей. И чтоб сегодня, вот с этого самого часа у меня были товары народного потребления. Иди, и начинай процесс. Не то, ты меня знаешь.

– А оплата? Люди с меня её спрашивают.

– Будет оплата. Подумаем.

Начальник цеха, после энергетического заряда, полученного в кабинете генерального директора, приехав в цех, сделал строгое лицо. Собрал совещание ИТР, сход из четырёх человек: механика, энергетика, старшего мастера, сменного мастера, и сам – пятый.

– Разъясняю насущный момент, – начал он, поднимая глаза от письменного стола. – Страна остро нуждается в товарах народного потребления. Как заставить людей работать? У кого, какие соображения.

– А до этого как страна обходилась без удобрения? – спросил Ананьин.

– Тут вопрос серьёзный, – вставил энергетик Плюшевый, серый лысоватый человек, он же и парторг цеха. – Задача поставлена, надо выполнять. Тут не до шуток.

– У кого есть настроение пошутить, прошу к Татаркову, – предложил Николай Митрофанович. – А сейчас, давайте по делу.

Михаил Холодцов сказал:

– Людей обманывать я уже не могу. Совестно. А так, на голом энтузиазме, они к кружке не притронутся. Я ещё вчера насыпал корыто, стоит, ни одна смена к нему не притронулась, только голуби в него какают.

– Надо собрание собрать, разъяснить людям задачу, – предложил Плюшевый.

– Это тебе что, военное или послевоенное время, чтобы звать людей на сверхурочные и бесплатные работы, как на подвиги, – вновь усмехнулся механик.

– Но задача поставлена.

– Поставить легко, когда сам от корыта далеко.

Зашевелился старший мастер, Авдеев Николай Михайлович.

– Я согласен с Виктором Васильевичем, нужно собрание, – сказал он. – Пригласим на него кого-нибудь из руководителей, может из ОТиЗ8[1]. Заранее предупредить о повестке дня, пусть подготовятся.

Плюшевый от поддержки товарища, казалось, ещё больше залоснился. Бледный от природы, тут слегка порозовел.

– Так, с собранием порешили. На какой день? – спросил Дончак.

– Сегодня вторник. Лучше бы на субботу, – предложил в запале Плюшевый.

– Выходной, – напомнил Михаил Иванович.

– Когда ты его последний раз отдыхал? – усмехнулся Холодцов.

– Он не даёт, – кивнул в сторону управления Ананьин, подразумевая Татаркова, – так ты хоть не порть людям день.

– В пятницу проведём, – сказал начальник цеха, и к Плюшевому: – Подготовься, Виктор Васильевич. Да и вы тоже, не сидите там, как воды в рот набравши. К тебе это к первому относится Михаил Иванович, как к председателю цехкома.

– Честно признаюсь, не знаю, к чему готовиться? И к чему призывать?

– Ну, тогда сам будешь сидеть с кружкой у корыта, – усмехнулся Плюшевый.

– Посмотрим, – пожал плечами Михаил Иванович.

Ананьин поднялся. Большой, с пышной шевелюрой на голове, с заметной в ней проседью не по годам, словно обсыпанной пыльцой муки.

Он первым покинул кабинет.

За ним потянулись остальные.

– Николай Михайлович, а ты задержись, – остановил Авдеева начальник цеха. – Обсудим с тобой ещё вот какое положение. Присядь.

Авдеев сел на прежнее место.

– Пока не хочу этот вопрос ставить на активе, но с тобой давай о нём потолкуем. Ведь не только эти пять тонн нам отвалили. В колдоговор на следующий год нам забивают пятьсот тонн на ТНП! Это где-то по сорок тонн в месяц.

У Авдеева круглое лицо удлинилось. Рот раскрылся в немом восклицании.

– А каким?.. – выдавил он из себя, что Дончак дополнил мысленно: "Тем самым…" А вслух сказал:

– Надо нам продумать этот вопрос технически.

Николай Михайлович покачал головой.

– Вот это да… Вот это экспериментики!

В тот же день, в первой его половине, Дончаку позвонили из ОТиЗ и попросили приехать, получить деньги за ТНП, за прошедший месяц.

Вопрос с собранием тут же само собой отпал. Стимул вдохновил народ.

Это известие обрадовало и начальника цеха. И, спустившись из кабинета вниз, в цех, Дончак сообщил эту радостную весть присутствующим в пультовой Холодцову, бригадиру Однышке и Разиной.

– Давайте, приступайте к фасовке, – сказал Дончак перед уходом из цеха. И, почувствовав, как у людей начала пробуждаться сознательность, у него настроение слегка приподнялось.

Известие тут же облетело по цеху, как голуби из отделения в отделение.

Ждали начальника цеха с нетерпением. На фасовку даже потратили обеденное время, и корыто опорожнили. Кульки затарили в мешки и мешки соскладировали у ворот, чтобы удобнее было их забрасывать в машину.

Машина ГАЗ-56, на удивление, пришла сразу же по звонку. На базу ОРС позвонил мастер, и она не заставила себя долго ждать.

Дончак появился, когда сборная бригада из слесарей, электриков и двоих мужчин из смены заканчивали погрузку мешков в машину.

Но начальник цеха не подошёл к машине, а прошёл как бы бочком в мех мастерскую. Застал там механика и энергетика. Вернее, заглянув в мастерскую к электрикам, кивнул Плюшевому: иди сюда… И они вместе прошли в слесарку.

Михаил Иванович и бригадир слесарей Клочеков Геннадий были в мастерской. Подготавливали инструмент и запчасти для ремонта шнека в третьем цехе и поджидали людей с погрузки. Из-за их отсутствия затягивались ремонтные работы.

На появление начальника цеха и энергетика оба обернулись и смотрели на Дончака с интересом, выжидающе.

Николай Митрофанович прошёл к столу, текстолитовая плита-столешница была источена ножичками, отвёртками, ногтями, в разных надписях и узорах. Тяжело вздохнув, сел за неё и молчал.

Нарушил молчание Клочеков:

– Митрофаныч, а где дипломат с баксами?

Дончак словно очнулся. Вновь вздохнул и покрутил головой.

Михаил Иванович с усмешкой проговорил:

– Наверно, столько отвалили, что и портмоне много?

Николай Митрофанович полез во внутренний карман пиджака и извлёк из него две бумажные купюры, сотенную и пятидесяти рублёвые. Бросил их на стол.

– Вот нам и бакса, вот нам и такса.

– Это что, на одного? – спросил Клочеков, дёрнув серым усом.

– Делите, как хотите… У меня нет сил.

– Да он что, смеётся? Ха!

– Думали, думали месяц, и ничего лучше не придумали. Да сейчас людям покажи это… Пошлют вдоль по перекатам, вот и всё ему теенпе будет! – и всегда сдержанный, тут механик выругался.

– Ну почему же, Родион Александрович настроит, – возразил Плюшевый. – Это мы здесь, сейчас такие ершистые, а у него не забалуешь.

Присутствующие переглянулись.

– То-то ты такой гладкий и пушистый, – Геннадий бросил на стол гаечные ключи. – Пойду, мужиков обрадую, – и направился к дверям.

– Стой! Погоди, – остановил бригадира начальник цеха. – Пусть отправят машину.

– Ну да, им сейчас только скажи, – назад всё выгрузят, – усмехнулся Ананьин. – Чёрт, тут работы столько, хоть цеха останавливай, а мы занимаемся ерундистикой.

– Почему ерундистикой? С кружкой за прибылью рванули, да широко шагнули, – мрачно пошутил Клочеков и тоже присел к столу.

Сидели, молчали в ожидании людей с погрузки, даже шутить не хотелось.

"И каким же образом план-то по кол договору будем выполнять? Ведь всё равно план забьют в него!" – думал Николай Митрофанович о плане, который вдохновенно "по просьбе трудящихся цеха" администрация комбината планирует ввести в колдоговор на следующий год.

34

После праздника Шилин, почесав "репу", как он сам называл голову, направился на завод, в свой родной цех, как посоветовал на демонстрации Крючков.

К лучшему другу на приём не пошёл, постеснялся.

А куда деваться? Пенсия закончилась, пора дорабатывать трудовой стаж. Иначе …

Нет, можно было бы и на овечках, козочках выжить, да ведь неправильно поймут, пришьют тунеядство и сошлют куда-нибудь за территорию республики Татарково за сто первый километр. Или в ЛТП 9[1] по соседству. А он смолоду тунеядцем не был.

Антонина Серёгина вскинула глаза на ворота, – через их калитку в цех входил Шилин.

– Ба! Кого нам Бог послал! – изумилась она.

В "аквариуме" находились Однышко, Угарова, Разина и машинист первого цеха Платон Фёдоров. Готовились к обеденному чаепитию, поджидали мастера, засыпщика и сменного слесаря. На появление Шилина смотрели с удивлением и интересом. Полдень, тёплый и погожий, а он на заводе.

Шилин, проходя мимо молотковой мельницы, окинул хозяйским взглядом свою бывшую кормилицу. До перехода в третий цех, семь лет отработал и на ней. Как ответственного и передового рабочего Хлопотушкин с шаровых мельниц перевёл его на освоение нового оборудования, позже перевёл и в третий цех на большую мельницу.

Родное оборудование.

Но у квадратного короба, наполненного мукой, он приостановился: – что-то новенькое?

Ему навстречу вышли бригадир смены Валера Однышко и Платон.

– Чей-то тут? – спросил Павел Павлович, подаваясь к рабочим и протягивая им руку. – Привет!

– Здорово! – пожимая расслабленную кисть пенсионера, здоровались коллеги.

– А это, Палыч, теэнпэ, – с усмешкой ответил Фёдоров.

– Чё это?

Он подошёл в двери пультовой.

– Привет, бабоньки! Как живёте, можете?

– Да нам-то что, мы-т могём. Рассказывай, как ты можешь?

– Мочь, могём, да мало толку.

– Так что, выходит, совсем плохо?

– Да нет. Выходит хорошо, да заходит, ето, плохо.

Здороваясь, женщины шутили, смеялись.

– Что к нам завернул? Соскучился?

– Ага. Сплю и видю.

– Так переодевайся, дадим тебе кружку, и зарабатывай: детишкам на молочишко, да жене Луизе на капризы, – сказала Разина, кивая на корыто.

– Так чё тут? Зачем?

– Так приработок наш. Товары народного потребления. Смотри, у ворот мешки лежат с кулёчками, вот их и продаём. На то и живём.

– После обеда машина придёт, так подключайся и тебе перепадёт, – добавила Антонина.

– Чё кобенитесь? Правда чё ли?

– Ага, шутим. У нашего Родиона Саныча пошутишь. В прошлом месяце по одному корыту затаривали в сутки, теперь уж по два за смену.

– Поговаривают, и по четыре будем.

– И много платит?

– Как на паперти, и всё мелочью.

– Так послали б…

– Ага, пошлёшь. Ты знаешь, что такое саботаж, забастовка?.. – спросила Фрося. – А мы уже это проходили, знаем.

В пультовой засмеялись.

– Будешь с нами чаёвничать?

– Нет. Не счас. Мне Дончак нужон. Где он?

– Так у себя был.

– Ну, ладно, пойду до него.

Шилин поправил белую кепочку на голове и направился к двери, выходящая во двор цеха. Выход был между газовой сборкой, огороженной жёлтой сеткой и газовой печью. И с той и с другой стороны в них шумел в трубах газ.

Павел Павлович, выйдя из второго цеха, тут же повернул направо и вошёл в светло коричневую дверь первого цеха. Печь кирпичная покрашенная в светло–оранжевый цвет, находилась напротив двери, припахивая газком, тихо шумела. Сушильный барабан вращался, и в нём шумел отсев. Вращались и два барабана шаровых мельниц. В помещении цеха стоял монотонный тяжёлый гул от перекатывающихся в цилиндрических барабанах металлических шаров и щебня.

Шилин не спеша прошёлся по цеху, осматривая оборудование. Когда-то этому цеху он отдал свои лучшие годочки. И как так могло получиться, что на этих шарах он не заслужил льготной пенсии?.. Ведь Федя Борисов позже него пришёл в первый цех, а подошла пенсия – не задержали. А тут… И старше-то он был по возрасту тоже на два года.

Павел Павлович тяжело вздохнул. Обидно…

Выйдя из цеха, тяжело стал подниматься на третий этаж. Гул и грохот шаровых мельниц, теперь уже пригашенные дверью на выходе, остались позади, а к ботинкам как будто бы прицепились шары от мельницы. Даже не верится – что на них ли он прыгает и бегает по старому карьеру за козочками и овцами. Эх, ёлки-моталки…

Заслышав неторопкие шаги на лестнице, а потом и на площадке перед кабинетом, Дончак в ожидании посетителя поднял глаза от стола, на котором писал проект распоряжения по цеху на следующий день. И удивился. В кабинет вошёл старческой походкой Шилин. И вдвойне, поскольку не мог и предположить его появления здесь.

– Привет, Николай Митрофаныч!

– Привет, Пал Палыч!

Дончак приподнялся из-за стола и протянул Шилину руку. Обменялись рукопожатиями. Николай Митрофанович показал на стулья у стены перед столом: садись.

Шилин сел и тяжело вздохнул. Стянул с головы кепочку и обтёр ею лицо.

– Что случилось, Палыч?

Шилин встряхнул за козырек кепку и накинул её вновь на голову.

– Примешь на работу?

– Тебя?

– Аха.

– Да, Палыч, с большим удовольствие! Что, решил на пенсии ещё поработать? Пиши заявление.

– Не торопись, – вздохнул Шилин, – ёлки-моталки. Тут не всё, ето, так просто.

– А что за проблемы?

– Да, ёлки-моталки, опростоволосился я. Отняли у меня пенсию. Нет её у меня. Месяц только и побыл на пенсии, как в отпуску.

– Как это?

– Да вот так. Правды хотел добиться, написал в собес письмо, штобы помогли разобраться, почему меня на пенсию отправили не в пятьдесят пять, а пятьдесят шесть и два месяца?

– И что же?

– Разобрались. Списались с нашим отделом кадров, видимо, свои ему задали вопросики. А отдел кадров свои дал ответы, што, мол, по ошибке рано отпустили на пенсию.

– Как рано? Ты же лет двадцать только тут на шаровых проработал…

– Ето мы с тобой знаем. А отдел кадров и собес не знают. Нет такой, мол, записи в трудовой книжке, вот и рано. Пенсию снимаем.

– Мда-а… попал ты.

– Хотел было к Татаркову идтить, помнишь возле управления с тобой встренулись? Ты отговорил.

– Помню, но как в тумане. Сам был в таком же положении, как ты сейчас.

– Ну, вот я и передумал. Вряд ли он назад возьмёт. А если и возьмёт, так таких белых лебедей навтыкает… А Подгузник и вовсе майской розой расцветёт. Одиозная рожа, ёлки-моталки. Мы ж с ним поцапались. Так что я решил к ним пока не идтить. К тебе пришёл.

– Ладно. Раз пришёл, значит, так тому и быть. Я пойду за тебя, – прихлопнул по столу ладонью Дончак. – Им не нужны, мне нужны такие рабочие. Нá, пиши заявление о приёме на работу.

Начальник цеха достал из ящика стола лист писчей бумаги, из подставки выдернул шариковую ручку и подал Шилину.

– Садись к столу, – кивнул на приставной, – и пиши.

Шилин поднялся, принял пишущие предметы и придвинул стул к столу.

Писал долго, кропотливо. Потом подал лист Дончаку.

Тот стал читать и чем глубже вчитывался, тем более его глаза расширялись.

– Палыч, ты, что пишешь? На хрена здесь нужны твои выкладки о лишении тебя пенсии и причины её лишения? Кому это надо?

– Так заявление пойдёт в отдел кадров…

– Ну, так и что? Не в следственный же комитет.

– Так Подгузник заартачится…

– Да зачем ему нужны эти подробности. Он их и без твоей писанины знает лучше тебя.

– А как тогда?..

– Вот нá, другой лист. И пиши: Начальнику цеха, прошу принять меня на работу в цех известняковой муки на должность машиниста помольного оборудования. Понял?

– Опять помольного?

– Да тебе теперь какая разница? Хоть – помойного. Тебе теперь нет разницы, кем последние до шестидесяти дорабатывать.

– А, ну да, ёлки-моталки.

Два предложения сложились быстрее, и заявление, наконец, было подписано.

– Ты сейчас куда? – спросил начальник цеха.

– Так куда? В посёлок, к своим овечкам.

– Хорошо. Давай я тебя отвезу, – предложил Дончак. – Поеду в отдел кадров к твоему другу, ну и, наверное, к другому поднимусь. Вечером, когда вернёшься с пастбища, зайди ко мне домой или позвони.

– Ланно.

Уехали с завода на мотоцикле Дончака, Шилин в коляске.

35

Вместе с Подгузиным Дончак поднялся к Татаркову. Пришли удачно, он только что освободился от посетителей.

Вначале к нему вошёл Подгузин. Через две-три минуты появился в двери и кивнул Дончаку: заходи.

Татарков держал в руке заявление Шилина. Воззрел на начальника цеха "Муки" насмешливые глаза. На приветствие кивнул.

– Подписал заявление?

– Да.

– Молодец. Таких рабочих терять не надо. Но раздолбай он оказался последним. Надо же такую дурь отхохмить, ха! Благо, что руки золотые. Словом, Подгузин, оформляй и пусть работает.

– Спасибо, Родион Александрович, – поблагодарил Дончак. – Мне мельник нужен позарез. Собственно, он в свою смену и пойдёт.

– Пусть идёт, пусть работает. Не хотел коз пасти, пусть муку мелет. Но… – Родион Александрович поднял руку, – спасибом не отбудешь. Ты понял меня, Дончак? Ты мне товарами народного потребления отработаешь.