Сеятель. Дневник космонавта, отказавшегося от полета

22.03.2012 – «Аэроб», Андрей Мамонтов

22 марта 2012 года статус получил стартап «Аэроб» Андрея Мамонтова (соучредитель). Тогда беспилотники ещё не были тем словом, от которого сегодня у многих дрожит регламент. В 2012-м это звучало как «техника будущего», но уже с ясной прикладной логикой: управление, навигация, устойчивость, полезная нагрузка, рынок.

Мамонтов держался по-деловому: без восторгов, но с внутренним азартом инженера, который видит траекторию роста. И я опять отметил: космос – это не только «вверх». Космос – это культура точного управления и работы с данными, которую можно приземлять и монетизировать.

30.08.2012 – «Даурия – спутниковые технологии», Михаил Кокорич

30 августа 2012 года статус получила «Даурия – спутниковые технологии» Михаила Кокорича. И это был момент, когда у кластера появилась настоящая тяжесть амбиции.

Кокорич вошёл в переговорную так, будто входил на сцену – не театральной, а предпринимательской. Коренастый, улыбчивый, с быстрым взглядом, который сразу считывал, кто в комнате главный, кто сомневается, кто уже готов поверить. Говорил он быстро, напористо, с лёгким сибирским акцентом, который не маскировал, а, наоборот, использовал как знак своего происхождения:

– Я не из Москвы, я – из Забайкалья, из Даурии. Оттуда и название компании.

Даурия – это не просто местность, это степь, горы, граница между Россией и Китаем, место, где люди привыкли рассчитывать только на себя. И Кокорич был именно оттуда – из тех, кто выходит из точки, где нет ничего, и идёт туда, где должно что-то появиться.

Он рассказывал свою биографию без пафоса, но с чёткими вехами, как будто зачитывал логфайл космического корабля: контрольные точки, манёвры, переходы на новую орбиту.

– Учился в физмат-интернате в Новосибирске, – говорил он. – Жил в одной комнате с Серёгой Ивановым и Димой Ханом. Мы тогда не знали, что через двадцать лет будем вместе строить спутниковую компанию. Просто были друзьями. Потом все трое поступили в НГУ – я на физфак, они на экономический.

Я слушал и понимал: это не случайная команда. Это люди, которые прошли вместе формирование – от школьной парты через общежитие в университет. Такие связи крепче, чем корпоративные контракты.

– Не дотерпел до диплома, – продолжал Кокорич с усмешкой. – С четвёртого курса ушёл в бизнес. Создал компанию, поставляли взрывчатые вещества горнодобывающим предприятиям. Это была хорошая школа: работа со сложной логистикой, с жёсткими требованиями безопасности, с крупными контрактами. Научился договариваться, выстраивать цепочки, держать слово. Но мне хотелось большего.

Потом – Америка. MBA, Кремниевая долина, мир венчурных фондов и технологических стартапов. Он вернулся в Россию уже другим: не просто предпринимателем, а человеком, который видел, как устроена новая экономика. Сначала стал соучредителем торговой сети «Техносила» – это был коммерческий успех, деньги, масштаб. Но и этого ему было мало.

– Я всегда смотрел на небо, – сказал он тогда, глядя в окно переговорной. – И в какой-то момент понял: если я не попробую сейчас сделать что-то в космосе, то не сделаю никогда. Позвонил Серёге и Диме. Сказал:

– Парни, давайте делать спутники.

Они ответили:

– Давай.

Так появилась «Даурия Аэроспейс».

Когда Кокорич говорил о своих планах, в комнате становилось тесно – не от людей, а от масштаба.

«Делаем спутники», «выходим на рынок», «строим серию», «конкурируем с западными компаниями» – и всё это без привычной отечественной оговорки «если дадут».

Он не просил разрешения. Он ставил задачу и двигался к ней, как будто разрешение уже получено – просто ещё не все об этом знают.

– Мы не будем делать один аппарат десять лет, – говорил он. – Мы будем делать сто аппаратов за год. Серийное производство. Стандартизированные платформы. Снижение стоимости. Выход на коммерческий рынок. Спутники должны быть как автомобили: не штучный товар, а продукт.

Я слушал и понимал: это революция. Не в риторике, а в подходе. Он переносил в космос логику массового производства – ту самую, которая когда-то превратила автомобили из игрушек для богатых в транспорт для всех.

Но я также видел риски. Космос не прощает ошибок массового производства. Одна ошибка в серии – и вся серия под вопросом. Один провал на орбите – и репутация рушится. Отрасль знала это и потому двигалась медленно, перепроверяя каждый шаг.

Кокорич же двигался быстро. И в этом была его сила – и его уязвимость.

В тот день, после встречи, я остался в переговорной один. За окном медленно ползли огни вечерней Москвы. Я думал о Кокориче, о «Даурии», о том, что он принёс в наш кластер.

Энергию. Амбицию. Веру в то, что можно не ждать, пока государство создаст условия, а создавать их самому.

Но также – давление. Рядом с «Даурией» уже невозможно было прятаться за скромность. Нужно было либо расти, либо честно уходить. Он поднял планку для всех остальных. И это было хорошо – но и опасно. Потому что высокая планка притягивает внимание. А внимание в России – это не только инвесторы и партнёры. Это ещё и те, кто не любит, когда кто-то выбивается из строя.

Я записал себе в блокнот: «Кокорич – ракета. Может вывести нас всех на орбиту. Может взорваться на старте. Главное – не дать ему взорваться в одиночку».

Итог первой волны

Когда я позже перелистывал эти даты – 26.09.2011, 23.11.2011, 07.12.2011, 12.12.2011, 26.02.2012, 20.03.2012, 22.03.2012, 30.08.2012 – я понял простую вещь: это и есть «первые ступени» нашей частной космонавтики. Разные по характеру, разные по теме, разные по темпераменту. Но все – живые.

Кто-то пришёл со «шлемом пилота» для земной дороги. Кто-то – с платформой малых спутников. Кто-то – с ровером, который ещё только ищет свой грунт. Кто-то – с инженерной опорой, от которой зависит ресурс. Кто-то – с лазером, который требует дисциплины. Кто-то – с машинным зрением. Кто-то – с беспилотниками. Кто-то – с большой ставкой на серию и рынок.

И в какой-то момент я поймал себя на неожиданной мысли: кластер перестал быть «моей работой». Он стал общей историей. А это, как в полёте, самое важное. Когда корабль перестаёт быть твоим – и становится экипажным.

Глава 13. Сэр Ричард Брэнсон

14 ноября 2011. Гаага (Нидерланды), Spherium Space Trade Center

Второй мой визит в Нидерланды. В самолёте пахло сухим кофе и разогретым пластиком салона; кондиционер гнал холодный воздух так, что хотелось укрыться пиджаком, как пледом. Я раскрыл книгу Ричарда Брэнсона и, делая вид, что читаю, на самом деле готовился – выписывал в блокнот темы, за которые можно зацепить разговор с человеком-брендом.

На полях, коротко, «для себя»:

1. авиатопливо с меньшим выбросом CO₂;

2. экологически более чистые ракетные топлива;

3. биотоплива;

4. возобновляемые источники энергии;

5. суборбитальные и орбитальные системы для туризма и транспорта;

6. ядерная энергетика как способ «разгрузить» атмосферу;

7. совместные программы с Роскосмосом и Сколково;

8. «двигатели на иных физических принципах», за пределами химического сжигания.

Список был дерзкий, местами наивный – но мне нужно было не «попасть в точку», а показать масштаб намерения: мы в Сколково не играем в презентации, мы ищем траекторию.

Офис ISTA в Гааге стоял у канала – вода темнела, как стекло, и отражала фасады аккуратно, по-голландски: без лишних эмоций, но с точностью. Внутри – запах бумаги, полированной мебели и какого-то холодного металла, как в переговорной, где решения принимают не голосом, а паузами. Все ждали только Брэнсона. Напряжение росло – не потому что боялись, а потому что событие было редким: он уже тогда умел исчезать из публичности, появляясь только там, где видел смысл и эффект.

Он вошёл под вспышки фотоаппаратов – casual, без позы, без «величия». Сильнее всего поразило другое: внимательность. Не «я вас вижу», а «я вас рассматриваю», как будто проверяет, не врёте ли вы самим собой. Худощавое обветренное лицо – не кабинетное. Длинные светлые волосы, бородка – след той самой неформальной юности, которая у некоторых не проходит, а превращается в стиль. Да, «сэр» – не фигура речи: он действительно был посвящён в рыцари за предпринимательство.

На ланче меня посадили рядом. И вот тут случилось смешное и неприятное: я сидел и не знал, что сказать. В голове было много слов – но ни одно не проходило внутренний фильтр «не банально». Сказать, что читал его книги? Сказать, что восхищался? Сказать про удачный перелёт на Virgin Atlantic? Всё звучало как автограф в пустоту.

Потом настала моя очередь выступать.

Я начал по плану, но маленький экран с презентацией стоял сбоку – под углом, где слайды превращались в белые прямоугольники. Я сделал шаг в сторону, потом второй – и в какой-то момент понял: хватит держаться за сценарий. И понёс «от себя».

Коротко изложил, что такое Инновационный центр «Сколково»: особый режим, льготы, попытка собрать новую экономику не приказом, а притяжением. Обозначил приоритеты космического кластера. И тут меня, как всегда, потянуло на любимый конёк – на мечту.

Я говорил о том, что человечество всё равно будет расширять границу жизни: жить в космосе, работать там, выращивать детей, строить новые формы цивилизации – и, возвращаясь на Землю, приносить ей не отчёты, а чистые технологии, новые знания и свободу от «старых» ограничений.

Зал, поначалу занятый тарелками и разговорами, постепенно замолчал: кто-то отодвинул приборы, кто-то перестал кивать «из вежливости» и начал слушать по-настоящему.

Когда я вернулся на место, Брэнсон легко – почти дружески – коснулся моего плеча. Не жест «патрона», а знак: услышал.

И тут я выстрелил фразой, которая у меня давно жила внутри:

– В России есть концепция одноступенчатой аэрокосмической системы: аппарат с двумя авиационными двигателями и одним космическим…

Он поднял взгляд, без улыбки, но с интересом:

– Very interesting.

(Я потом много раз вспоминал: как мало нужно иногда, чтобы разговор стал реальным. Одна «живая» инженерная деталь – и ты уже не «гость из далёкой страны», а собеседник.)

Дальше было вручение премий – современное искусство в металле, голландский восторг от конструкции, похожей на закрученную ленту. Я восторг разделял не до конца, но скульптор понравился: молодой, умный, спокойный, с аккуратными длинными волосами – и ещё музыкант.

Потом – пресс-конференция. Между мной и Брэнсоном села Седа Пумпянская – великолепно собранная, «королевская» по манере держать линию разговора. Вопросы сыпались в адрес сэра Ричарда – он отвечал терпеливо, ровно, без театра. И тут пожилой голландский журналист (оказался моим давним знакомым) спросил, будет ли он работать с русскими.

Брэнсон ответил осторожно – в его осторожности была не холодность, а опыт: он слишком хорошо понимал цену обещаний.

Я не выдержал и добавил:

– Сэр Ричард, вы даже не представляете, насколько вы популярны в России – и как эффективно могут помочь вам русские инженеры.

Он кивнул, а после – пожал мне руку:

– Oh, thank you.

Ладонь у него была прохладной. И почему-то именно это запомнилось сильнее любых слов: рукопожатие человека, который умеет держать температуру – и эмоций, и риска.

Глава 14. Наш первый форсайт

4–5 декабря 2011. Москва, Swissôtel «Красные Холмы». КНС и "Первая российская конференция экспертов Сколково"

Я помню этот зал почти физически – длинный стол, папки с материалами, стаканы воды, микрофоны и сухой гостиничный воздух, в котором всегда чуть слышен кондиционер и кофе из коридора. Swissôtel жил своей парадной жизнью: мягкий ковёр глушил шаги, стекло блестело, а за окнами висела зимняя Москва – серая, тяжёлая, как свинцовый лист.

Мы приехали докладывать не «стратегию в целом», а предварительные итоги форсайт-исследования – то, что потом в документах стало называться Первым форсайтом Кластера. От нас форсайтом занимался в основном Дмитрий Пайсон. Материалы мы выносили из отчета, который Кластер заказал у Института космических исследований РАН (ответственный исполнитель – Юрий Руфимович Озорович), а в презентацию их собрал Владимир Арсентьевич Рубанов – сделал так, что сухие выводы начали звучать как конструкция, а не как набор слайдов. Я ловил себя на странном чувстве: будто это не отчёт, а первый выход на орбиту – ещё без красоты, но уже с траекторией.

Во главе стола сидел Жорес Иванович Алфёров – спокойно, без позы, как человек, который привык держать темп и не тратить внимание на лишнее. По правую руку – Валерий Александрович Черешнев: внимательный, доброжелательный, но с той медицинской привычкой «смотреть до конца». Чуть дальше – Владимир Евгеньевич Фортов: напряжённый, пристальный, с ревнивой требовательностью человека, который не любит, когда в его поле заходят «сбоку», под новым флагом. Рядом – Юрий Васильевич Гуляев, мой куратор от КНС: он поддерживал не комплиментом, а точностью формулировки – так поддерживают в сложной работе.

Алфёров кивнул:

– Сергей Александрович, прошу. Предварительные итоги форсайта. Двадцать минут – и вопросы.

Я включил презентацию.

Доклад – коротко, по делу

– Уважаемые коллеги, – начал я. – Мы завершили первый цикл форсайт-работы и диагностический анализ отрасли. Вывод стартовый, но жёсткий: у российской космонавтики разрыв между тем, что мы умеем делать «в железе», и тем, что мы умеем зарабатывать «в сервисах».

Я сознательно дал цифры – как опорные точки:

– К 2010 году Россия обеспечивала более 40% мировых запусков, но доля на глобальном космическом рынке конечных услуг оценивалась в районе 3% при объёме рынка свыше 200 миллиардов долларов. Доминируем в «транспорте» – проигрываем в продуктах и услугах.