Сеятель. Дневник космонавта, отказавшегося от полета

Алфёров был потрясающим оратором. Он заряжал оптимизмом.

– В начале двадцатого века, – говорил академик, – физика в России была в зачаточном состоянии, разве что Лебедев открыл давление света. Но Советское государство поставило науку в высокий приоритет, явился Абрам Иоффе, выросли его ученики – и в исторически короткие сроки была создана одна из лучших физических школ в мире. И сегодня ни для российской, ни для белорусской науки перспектива не потеряна.

Он говорил о том, что вся наука – прикладная. Только некоторые её открытия находят применение через несколько лет, а иные – лет через двести.

Жорес Иванович рассказал:

– В мой Академический университет нанёс визит генеральный консул Израиля в Санкт-Петербурге Эдди Шапиро. Он был послом Израиля в Беларуси. И сказал мне, что Беларусь – замечательная страна, он её полюбил. Он произнёс такую фразу: «Это страна праведников». Действительно, белорусам, нашей республике досталось больше, чем кому бы то ни было.

Глава 8. Метод "снежного кома"

Летом 2011-го мы поняли простую вещь: у Космического кластера не будет «своих» экспертов по умолчанию. Отрасль слишком большая, слишком разная и слишком ревнивая к любым новым площадкам. Если мы хотим иметь право отбирать резидентов и принимать решения, нам нужен не список «по знакомству», а живая сеть доверия.Причём доверия не кабинетного, а профессионального: чтобы эксперт мог подписаться под выводом и не прятал глаза.

Мы решили собирать пул методом «снежного кома».Не потому что это модно, а потому что другого честного способа я не видел.

Начали с бумаги. Я попросил принести отраслевой классификатор направлений космической деятельности, которым пользовались в ЦНИИМАШ. Там было тринадцать направлений – от ракетостроения и наземной инфраструктуры до спутников связи, навигации, ДЗЗ и сервисов.Эта таблица неожиданно отрезвляла: космос – это не «романтика», а система из десятков профессий, технологий и рынков. Значит, экспертиза должна закрывать весь контур, иначе мы будем принимать решения «на ощущениях».

Дальше я начал звонить коллегам. Тем, с кем мы прошагали предыдущие двадцать лет. Я называл их про себя «экспертами-стратегами». Не потому что они стратеги по должности, а потому что видели отрасль целиком и не торговали репутацией. Их отобрала биография: создание РКА, разработка закона о космической деятельности, Алтайский проект, обоснование космодрома Восточный, десятки круглых столов, где ценность человека быстро становится очевидной.

Так сложилось ядро.Первым согласился Сергей Кричевский – космонавт-испытатель, человек системного мышления, одновременно технарь и гуманитарий. Игорь Маринин, главный редактор «Новостей космонавтики», сразу задал тон: «давайте без лозунгов, с фактами и сроками». Иван Моисеев из Института космической политики напоминал нам про «землю под ногами»: если правовой контур не выдержит, любой проект сломается не в космосе – на первом же согласовании. Владимир Стешенко из отраслевой электроники и систем связи держал технологическую реальность телеком-сегмента. Академик Юрий Гуляев добавлял то, чего часто не хватает менеджерам: академическую строгость и культуру научного авторитета.

Кто-то из коллег, кажется, Андрей Ионин, произнёс на одном из наших коротких сборов фразу, которая стала правилом: «Эксперт не должен быть сервизным. Нам нужны люди, которым можно доверить спор. Не согласие, а спор». Потому что экспертный пул без спора превращается в декорацию.

Собрав ядро, мы включили «снежный ком».Каждого из «первых» мы просили порекомендовать коллег по тому же принципу: профессионализм плюс человеческая надёжность. Никаких формальных квот, никаких «представителей организаций» ради галочки. Просто: кого вы готовы поставить рядом с собой, если завтра эту экспертизу будут читать в отрасли и в правительстве?

Список начал расти быстро и, что важно, неравномерно. Где-то фамилии сыпались десятками – у телекомщиков сеть шире, у двигателистов круг уже и осторожнее. Где-то рекомендации были смелыми: «возьмите молодого, он дерзкий, но честный». Где-то – строгими: «этого не надо, он умный, но токсичный». Мы ловили себя на мысли, что строим не «совет», а нервную систему: если в неё попадёт ложный сигнал, организм начнёт болеть.

К середине июля у нас уже был список, который невозможно было удержать в голове. Мы сверяли направления с тем самым классификатором ЦНИИМАШ: чтобы не оказалось так, что у нас полно людей по спутникам связи и никого по наземной инфраструктуре, или наоборот. Я несколько вечеров подряд сидел над таблицами, вычёркивая дубли, уточняя специализации, проверяя пересечения.

В двадцатых числах июля 2011 года пул был утверждён приказом по Фонду. В приказе стояло число, которое я запомнил навсегда: 138 человек. В этот момент я почувствовал почти физическое облегчение. Не торжество – облегчение. Потому что теперь у кластера появлялось право делать главное: отбирать резидентов и начинать регулярную работу, а не бесконечно «готовиться».

С этого дня всё стало взрослым. Звонки перестали быть «прощупыванием», стали задачами. Экспертиза перестала быть идеей, стала конвейером. Мы начали собирать заявки, распределять по направлениям, спорить по сути, по зрелости, по рынку, по рискам. И мне нравилось одно: когда эксперт говорил «нет», он говорил его не из вредности, а потому что понимал цену «да». Мы постепенно привыкали к этому жёсткому, но честному языку.

Иногда приходило ощущение: это и есть мой новый полёт.Только вместо старта – приказ. Вместо корабля – команда. Вместо орбиты – сеть из 138 людей, которые согласились быть частью эксперимента. И если «снежный ком» не распадётся, если он будет катиться дальше, собирая смысл и скорость, значит, частная космонавтика в России – не фантазия. Значит, у неё появился шанс.

Глава 9. "Рыцари Сколково" в Вечном городе

Июльский вечер в Риме дышал теплом, базиликом и свежемолотым кофе. После шумного дня роад-шоу мы забились в маленькое кафе во дворе-колодце старых домов – там, где не слышно ни моторов, ни протокольных голосов. Над нами висел квадрат темно-синего неба, густо прошитого звёздами, а вокруг мягко текла итальянская речь.

Мы сидели за круглым столом – исполнительные директора кластеров. Формально – коллеги. По ощущению – десантники, которых высадили в разных точках одной операции и теперь впервые дали карту местности. Я смотрел на них и ловил странное чувство: будто меня снова вернуло в те давние разговоры с людьми, которые когда-то учили меня одному главному – система двигается только там, где её толкают смыслом и характером.

Саша Туркот, наш IT, снял пиджак и откинулся на спинку стула с той уверенной расслабленностью инвестора, который видел десятки презентаций и умеет отличать живую идею от красиво упакованной пустоты. Катя Дьяченко из Энерго и Игорь Горянин из Биомеда переговаривались негромко – их связывало общее консалтинговое прошлое, привычка мыслить рамками и цифрами, и лёгкая ирония людей, которые слишком хорошо знают цену “правильным словам”. Денис Ковалевич из Ядерных технологий сидел прямо, словно даже римский вечер не отменял для него внутренней дисциплины: в его мире ошибки измеряются десятилетиями.

Я невольно сравнивал эту четвёрку с другой четвёркой – Туркотом, Ковалевичем, Дьяченко и Горяниным «до Сколково». У каждого был свой прежний фронт: у Саши – корпорации и венчур, где скорость важнее родословной; у Кати – консалтинг, где привычка вскрывать неэффективность становится профессиональным рефлексом; у Игоря – академическая биология и западная школа, где наука обязана уметь выходить в продукт; у Дениса – закрытая логика “больших циклов”, где инновация – это система, а не событие.

– Если бы мне в McKinsey сказали, что мы будем обсуждать стартапы под эгидой фонда, который год назад существовал только на бумаге, – Катя улыбнулась и покрутила бокал, – я бы подумала, что это упражнение для тренинга по лидерству.

Горянин поправил очки и кивнул:

– В консалтинге мы учили других, как работать. А здесь придётся доказать, что наука может жить рядом с рынком и не терять достоинства. Я слишком долго видел, как хорошая идея умирает в лаборатории – просто потому, что никто не умеет довести её до пациента.

Туркот хмыкнул – без злости, скорее как человек, который привык подрезать иллюзии по краям:

– А я слишком долго видел, как гениальный код так и остаётся гениальным кодом, потому что автор не понимает, кому он нужен. В Израиле и в Штатах это лечится быстро: либо продаёшь, либо закрываешься. Я хочу, чтобы в нашем IT-кластере “продавать” перестало быть ругательством.

Ковалевич поднял взгляд и сказал ровно, без нажима, но так, что за словом чувствовалась школа больших систем:

– В ядерной теме другое. Там нет права на “сделаем и посмотрим”. Но есть огромный потенциал: материалы, технологии, радиационная медицина. И если мы не выстроим методологию отбора и сопровождения, всё утонет в ведомственных коридорах. Закрытая отрасль может быть инновационной – но ей нужна архитектура изменений.

Я слушал их – и вдруг понял, как странно сложилась моя собственная траектория. Я ведь тоже пришёл сюда не с пустыми руками: за плечами были и космическая отрасль, и мечта о личном полёте, и тот внутренний перелом, который заставил меня выбрать “строить дорогу” вместо “лететь по ней”.

– Выходит, – сказал я, – мы все привезли сюда свои прошлые жизни. И каждая – как инструмент. Катя видит утечки энергии так же ясно, как бухгалтер видит утечки денег. Игорь знает, что биомед без коммерциализации превращается в музей. Саша умеет считать скорость и капитализацию. Денис умеет держать горизонт, где ошибка не “минус квартал”, а “минус поколение”.

Катя улыбнулась уже шире:

– А ты, Сергей, будешь держать наш общий нерв – чтобы всё это не превратилось в презентацию ради презентации.

– Хочешь, – сказал я, – напишу тебе шуточную элегию в стихах про энергоэффективность?

Она рассмеялась, и на секунду этот круглый стол стал по-настоящему тёплым: не протокол, а союз.

Утро в Риме пришло воркованием голубей и запахом крепкого эспрессо в крошечном гостиничном кафе. На пленарном заседании интерес к “Сколково” был почти осязаемым – иностранцы смотрели на нас уже не как на романтиков, а как на инструмент. После сессии делегация разошлась по визитам. Мне с Ковалевичем выпал Thales Alenia Space.

В такси Вечный город проплывал мимо – как декорации, которые никогда не надоедают. Денис молчал и, я знал, мысленно раскладывал предстоящий разговор на этапы и риски. В Thales всё было делово и сухо: прохладная переговорная, макеты спутников, точные вопросы про кооперацию и вполне земные вещи – сроки, интерфейсы, ответственность, связка европейского гиганта с нашим ИСС имени Решетнёва.

И вот там, среди моделей аппаратов и аккуратных фраз, я почувствовал: вчерашний “рыцарский вечер” закончился. Началась работа.

Сколково действительно начало выходить на орбиту. И не только в России.

Глава 10. Разговор по существу

В переговорной НП ГЛОНАСС гудел ледяной кондиционер – как в рубке управления. На столах лежали блокноты с логотипом «Сколково», вода, распечатки черновой стратегии. За окном тянулась панорама Краснопресненской набережной, а за столом – люди, которые слишком хорошо знали цену красивым словам и слишком остро чувствовали, что отрасль застряла.

Я открыл встречу – без долгих вступлений.

– Коллеги, спасибо, что собрались. Нам нужно не “дописать документ”, а понять: где у Сколково то игольное ушко, через которое пройдёт новая, частная космонавтика. Мы не замена Роскосмосу. Мы – площадка, где можно ошибаться быстро и дешево, пока ошибка не стала катастрофой.

Игорь Маринин поправил очки и, как обычно, начал не с теории, а с почвы под ногами.

– Чтобы рисковать, Сергей, нужно иметь чем рисковать. Мы живём на советском запасе прочности. Формально средний возраст по отрасли держится где-то в районе сорока пяти–сорока шести лет. Но в реальности это две горки: ветераны за шестьдесят и молодёжь без школы.

Он помолчал и добавил:

– И ещё. Закрытость. Если мы не научимся впускать малые команды в в космический рынок – будем и дальше ездить на старых решениях.

Я отметил про себя: Маринин не драматизирует – он калибрует реальность.

Андрей Ионин подхватил сразу, с привычной энергией:

– Секретность – верхушка айсберга. Главная беда – бизнес-модель. Космос перестал быть гонкой флагов, он стал рынком услуг. Навигация – это не аппарат на орбите, это функция в каждом смартфоне. Если кластер будет поддерживать только “железо ради железа”, мы проиграем. Нам нужны сервисы, софт – то, что приносит деньги на Земле.

Георгий Малинецкий говорил иначе: медленнее, глубже, будто ставил в комнате второй уровень гравитации.

– Рынок важен. Но я напомню о динамике систем. Мы действительно у развилки: либо мы поднимаемся на новый технологический уровень, либо окончательно отстаем. Иерархическая махина плохо меняется приказами. В таких условиях вам нужен инкубатор самоорганизации: маленькие команды, которые умеют собираться вокруг задачи и так же быстро распадаться, не разрушая систему целиком.

Александр Крылов вернул разговор на землю так, как умеют люди, отвечающие за сигнал и абонента:

– Коллеги, всё верно, но давайте помнить про заказчика. Ему всё равно, как называется ракета. Ему нужно, чтобы связь работала. У нас есть практическая “боль”: терминалы, антенны, эффективность наземного сегмента, стоимость владения. Если кластер поддержит команду, которая сделает дешевле и надёжнее земной терминал – это будет измеримый успех.

Дмитрий Пайсон сделал пометку и повернул дискуссию к рамке:

– Тогда фиксируем: upstream, downstream – и экономика новой волны. Но нам ещё нужно закрыть “правовой контур”. Иначе самые перспективные ребята упрутся не в технику, а в разрешения.

Иван Моисеев отреагировал мгновенно:

– Именно. У нас есть базовый Закон РФ «О космической деятельности» 1993 года – он задаёт рамку, но частнику в реальности всё равно приходится доказывать право на существование на каждом шаге.

Он посмотрел на меня:

– Если кластер хочет выращивать малый бизнес, надо сразу думать о легальном маршруте: лицензирование, экспортный контроль, ответственность, страхование. Иначе любая инновация закончится на первом серьёзном согласовании.

Я слушал и чувствовал, как внутри, среди всех этих голосов, выстраивается простая конструкция – не “стратегия на 80 страниц”, а нерв проекта.

– Резюмирую, – сказал я. – Маринин удерживает нас в правде жизни и кадров. Ионин – в логике рынка и сервисов. Малинецкий – в научном горизонте и темпе изменений. Крылов – в реальном заказчике и наземном сегменте. Моисеев – в правовой земле, без которой мы не взлетим. Значит, космический кластер в Сколково должен стать давать право на быстрый риск, доводить до зрелости и передавать в отрасль.

Кофе на столе остывал. За окном медленно проплывал прогулочный теплоход, напоминая: жизнь идёт своим чередом, пока мы в этих прохладных стенах пытаемся запустить – не ракету, нет – частную космическую машину страны.

Глава 11. «451 градус по Фаренгейту»

30 июня 2011

Москва плавилась – не метафора, а физика. У входа в ЦМТ воздух дрожал, как над взлётной полосой в жару. Я поднялся на этаж «Международной», нашёл нужный коридор и поймал себя на том, что иду как на стыковку: формально – совещание, по ощущению – проверка системы на устойчивость. Комната 451. У ВВФ.

Вексельберг сидел спокойно, без демонстрации власти – как человек, который привык держать рамку процесса и не тратить энергию на эмоции. Мы пришли с болезненной темой: трения между кластерами и Инвестслужбой. Формально – «детали инвестиционного процесса». По сути – кто здесь фронт-офис, а кто бэк-офис. И кто имеет право говорить «да» от имени Фонда, а кто обязан сделать так, чтобы это «да» не стало ловушкой.

Кто-то тихо сказал:

– Обсуждаем одно и то же уже полгода. С декабря – точно…

– Много копий сломано, – подхватил другой.

Я подумал: в какой-то момент слова «инвестпроцесс», «экспертиза», «регламент» начинают звучать как шум вентиляции: ты слышишь, но уже не различаешь смысл. Но сегодня смысл проступил.

Вексельберг разложил всё по полкам тихо, почти педагогически. Не спорил – объяснял. Не давил – фиксировал решение.

Я вышел из комнаты с ощущением, что большая часть вопросов снята и можно работать. Я даже улыбнулся этой мысли: как редко в нашей отрасли «можно работать» звучит как сигнал к действию, а не как обещание на потом.

Сразу после я записал всё коротко – чтобы не размыть впечатление и не дать трактовкам съесть договорённость.

Первое. С заявителем работает только кластер. Точка. Кластер – фронт-офис. Мы ведём компанию, держим контекст, отвечаем за отношения. Инвестслужба – на поддержке. Она важна, но не должна подменять разговор с командой проекта.

Второе. Экспертиза на грантовой стадии – шесть экспертов, но с правильной логикой подбора. Кластер предлагает «узкий список» – нескольких людей, которые точно компетентны именно по данной теме. Инвестслужба рассылает проект шести экспертам: трёх берёт из нашего узкого списка, трёх выбирает сама из «широкого пула». Решение выглядит простым, но снимает главную угрозу: когда эксперт формально подходит по резюме, а по сути не видит предмета, потому что компетенции не всегда читаются по бумаге.

Третье. Система фильтров – каскад защиты от случайности. Проект на ранней стадии может отклонить кластер: если сырой, если «не наш», если это не космос, а попытка пристроиться к бренду. После экспертизы начинается зона трения: бывает, Инвестслужба говорит «против», а кластер – «за». Тогда включается согласительная логика. В тот день она была зафиксирована как разбор на уровне Алексея Бельтюкова и Стивена Гайгера. Если они единогласно «за» – проект идёт на Инвесткомитет. Если единогласно «против» – закрывается. Если мнения расходятся – вопрос поднимается на президента Фонда, и он решает один.

Главный принцип, который вслух признали все: на Инвесткомитет выносятся только те проекты, по которым у Фонда есть положительная рекомендация. То есть Инвесткомитет не превращается в арену «разборок», а становится местом, где обсуждают уже созревшие решения – с возможностью заявителя ответить на вопросы.

Поднимался и болезненный сюжет: Инвестслужба «не всегда адекватно общается с экспертами». Фраза прозвучала сдержанно, но смысл был резкий: экспертов нельзя выжигать бюрократией. Вексельберг позицию не поменял: с экспертами, как и сейчас, взаимодействует Инвестслужба, а кластеры получают результаты обезличенной экспертизы. Если проект доходит до Инвесткомитета, заявитель отвечает на вопросы там, вживую. Предварительно «разогревать» его этими вопросами Босс смысла не видел: мол, зачем – всё равно главное решается в разговоре.

Отдельно я отметил то, чего не было: мы не дошли до темы облегчения задания для заявителя. Маркетинговые и патентные исследования тогда требовали объёма, который иногда ломал сильные команды на старте. Но это оставили за скобками. В тот день нам было важнее починить саму архитектуру процесса.

Когда мы выходили, я поймал себя на неожиданном ощущении: даже оппоненты держались доброжелательно. Словно все устали воевать за зоны влияния и наконец согласились на главное – на работающую процедуру.

Я написал в конце страницы два слова, как в известном фильме:

– Будем жить!

Сеятель знает: не все семена прорастут.

Из ста проектов выживут двадцать. Из двадцати – вырастут пять. Из пяти – изменят отрасль один-два.

Но какие именно? Этого не знает никто.

Поэтому сеять станем широко. Не выбирая. Не пытаясь угадать, кто станет чемпионом, а кто – провалится.

Задача не в том, чтобы выбрать победителя. Задача – дать шанс всем решившимся.

Глава 12. Первые резиденты

Осень 2011-го я запомнил не по погоде – по звуку принтера и по тому, как менялся воздух в коридорах «Международной». Пока у тебя нет резидентов, кластер похож на макет: красивые слова, схемы, презентации, правильные стрелки «upstream – downstream». Но макет не пахнет жизнью. Жизнь появляется тогда, когда в дверь начинают входить люди – со своими руками, рисками, ошибками, упрямством и надеждой.

Я вёл внутренний счёт, почти как лётчик ведёт журнал налёта. И в нём, рядом с фамилиями, стояли даты присвоения статуса участника проекта. Эти даты делали космос на земле документальным.

26.09.2011 – «Арт-Бизнес» (LiveMap), Андрей Артищев

Первым «щёлкнуло» именно здесь. 26 сентября 2011 года «Арт-Бизнес» получает статус участника. И вдруг стало ясно: мы не только про ракеты и спутники. Мы – про человека в движении.

Артищев говорил быстро, как будто боялся, что идею у него отберут на полуслове. Его продукт выглядел дерзко: навигация и подсказки прямо в поле зрения – не в телефоне, а перед глазами. «Шлем как у пилота, только для мотоциклиста», – объяснял он. В этом был азарт: взять технологическую культуру авиации и перенести её в гражданский рынок. Я ловил себя на улыбке: да, это не «космический аппарат», но это точно из той же породы – интерфейс, безопасность, данные, скорость принятия решения.

23.11.2011 – «Спутникс», Владимир и Ольга Гершензоны

23 ноября 2011 года статус получили Владимир и Ольга Гершензоны со своим «Спутниксом». И здесь у кластера впервые появилась «настоящая» частная космонавтика – в том виде, который можно показать любому: инвестору, журналисту, студенту.

Гершензоны были разными по манере, но одинаковыми по внутреннему каркасу. Он – инженерная собранность и технологическая дисциплина. Она – ясность, порядок, умение говорить о сложном так, чтобы не терялась суть. Они не продавали мечту – они строили её в виде платформы, процессов, учебных программ, макетов, испытаний. В их речи было главное: «мы сделаем», а не «мы хотим».

Я помню момент, когда поймал себя на непривычном чувстве: я не защищаю «стартап» от отрасли – я защищаю отрасль от собственного скепсиса. Потому что «Спутникс» был доказательством: можно делать спутники не только на госпредприятии.

07.12.2011 – «Селеноход», Николай Дзись-Войнаровский

7 декабря 2011 года статус получил «Селеноход», Николай Дзись-Войнаровский и партнёры. Это была другая энергия – не производственная, а экспедиционная. Луна в его словах звучала не как далёкая программа, а как площадка, на которую можно зайти через робототехнику, через инженерные решения, через соревнования и прототипы.

Он говорил так, как говорят люди, которым тесно на земле: в его фразах постоянно мелькали траектории, колёса, грунт, «как пережить ночь», «как пройти по рыхлому». Я слушал и понимал: нам нужны такие – они держат высоту смысла. Даже если потом их будет бить реальность, они успеют заразить десятки молодых людей идеей, что космос – это не только отчётность.

12.12.2011 – «Кулон», Павел Булат

12 декабря 2011 года статус получил Центр трансфера технологий «Кулон», Павел Булат и разработчики. И это был резкий разворот от романтики к тяжёлой инженерии.

Булат говорил не словами, а допусками. Там, где у других «возможности», у него были ресурсы, нагрузки, устойчивость, вибрации. Газостатические опоры тяжёлых роторов – звучит сухо, пока не понимаешь, что за этим стоит: надёжность узлов, срок службы, снижение рисков отказа. Такие проекты редко становятся героями пресс-релизов, но именно они держат отрасль на своих «опорах».

Я тогда записал себе в блокнот: «Кулон – это наша проверка на зрелость. Если мы поддерживаем только красивое, мы не кластер. Мы кружок мечтателей».

26.02.2012 – SpectraLaser, Дмитрий Цейтлин

26 февраля 2012 года статус получил SpectraLaser, Дмитрий Цейтлин. Это был проект из тех, где не стоит говорить громко – не потому что «секретно», а потому что тема требует уважения к физике и осторожности в обещаниях. Лазерное зажигание, высокоэнергетические решения – область, где легко уйти в фантастику и очень трудно удержаться в инженерной правде.

Цейтлин был спокойным и улыбчивым человеком с опытом коммерциализации технологий в Израиле и Европе. Он говорил ровно, но в его ровности чувствовалась уверенность лаборатории: «мы пробовали», «мы измеряли», «у нас есть режимы». Не «мы изменим мир», а «мы доведём до работы». Я люблю таких инноваторов: они не создают шума, зато оставляют след.

20.03.2012 – «РобоСиВи» (RoboCV), Сергей Мальцев

20 марта 2012 года статус получила команда «РобоСиВи», Сергей Мальцев. Это было про зрение и автономность – две вещи, без которых современная техника становится слепой и зависимой.

Мальцев производил впечатление человека, который умеет одинаково уверенно говорить и с инженером, и с заказчиком. Он не увлекался метафорами – он показывал, как система «видит», как принимает решение, как ошибается и как эту ошибку можно сделать управляемой. Мне было важно другое: RoboCV – это мост в рынок. Ты можешь начать с космических задач, а потом выйти в промышленность, транспорт, робототехнику. И наоборот.