Сеятель. Дневник космонавта, отказавшегося от полета

Позже, когда наши встречи стали регулярными, он перешёл на ещё более простое «привет, Сереж» – и в этом не было ни капли начальственного панибратства. Была человеческая теплота. Я продолжал обращаться к нему по имени-отчеству и на «вы» – не из чинопочитания, а из уважения к той ноше, которую он взвалил на плечи.

Тогда, весной 2011-го, я ещё не знал, что Поповкин мало спит и много работает. Что он придёт в отрасль с военной прямотой и столкнётся с такой степенью косности и клановости, какую не встречал даже в оборонке. Что через два года мы окажемся по разные стороны баррикад в споре о будущем отрасли – и всё равно сохраним то самое уважение, рождённое в первые недели.

Но всё это будет потом. А пока – май 2011-го, запах кофе в переговорной ЦМТ, и ощущение, что в космической отрасли появился человек, готовый слушать.

Глава 3. Первые рабочие недели

Наёмная работа начинается с кадровиков, ими же и заканчивается. В тот майский день меня ждали две улыбчивые женщины из HR: Марина и Оля. Они говорили так, будто мы пришли не в фонд, который пытается сдвинуть страну с траектории сырьевой экономики, а в уютный банк – «паспорта, анкета, подпись вот здесь». Я тогда ещё не знал, что через несколько лет другой человек из этого же департамента принесёт мне весть о расставании. Но это будут совсем другие времена – с другим воздухом и другой тяжестью.

Я пришёл не один – с Сашей Бауровым. Представил его просто и по делу: перспективный физик и менеджер из ЦНИИМАШ, плюс писатель-фантаст. И это была правда, без маркетинга.

– А помощницу мы тебе подберём, – весело сказала Марина, будто речь шла о штурмане на рейс, а не о человеке, который станет фильтром между твоей головой и корпоративной реальностью.

Фонд жил внутри «Международной» – в коридорах, переходах, лифтах, переговорках, где ковры помнили другую эпоху. И в чреве гостиницы рос живой организм: аппарат «Сколково» набирал людей как воздух – ежедневно. HR рассылал по почте сухие объявления о новых назначениях, а я чувствовал это не письмами – шумом. Шумом совещаний, столпотворением у кофе-машины, знакомствами «на ходу», когда имена не успеваешь закрепить, но успеваешь понять: сюда пришли не случайные.

Биографии новичков были впечатляющими – консалтинг, корпорации, международные проекты, наука, госуправление. И да, оклады тоже были частью магии: по меркам отрасли – высокие. Я не буду прикидываться: мой доход по сравнению с зарплатой космонавта-испытателя вырос кратно. Вчетверо – так мне тогда самому казалось, и это ощущение «скачка» било в голову сильнее любого кофе.

Отсюда и атмосфера измененной реальности: будто тебе дали временную лицензию на невозможное. Вокруг звучали слова «особый режим», «льготы», «снятие барьеров». Идеологию проекта Владислав Сурков формулировал жёстко и почти по-военному: Сколково нужно как особая зона – с особым экономическим режимом и с ручной работой по «поштучному отбору» людей, иначе снова «всё пойдёт не так».

Той весной он ещё был в Администрации президента, а не вице-премьером – но смысл от этого не менялся: проект прикрывали сверху, и это чувствовалось.

Решения принимались «на лету». Иногда это выглядело почти анекдотом. Понадобилось мне слетать в Берлин – посмотреть, как устроен технопарк Адлерсхоф, поговорить с людьми, которые умеют превращать бывшие промзоны в фабрики смысла и денег.

– У тебя ещё нет своего бюджета, возьми из моего, – сказал вице-президент фонда Стас Наумов, будто речь шла о командировке на соседнюю улицу.

Вернулся в Москву – и почти сразу ввязался в другую историю: возникла идея поддержать Starmus на Канарах – фестиваль, который в 2011 году запускали как большую “астрономо-космическую” встречу к 50-летию полёта Гагарина.

Я не без труда нашёл спонсорский взнос, умудрился оплатить выезд нескольких астрономов из институтов РАН – и сам возглавил делегацию. Это был тот самый стиль первых недель: если видишь шанс – действуй, потом разберёмся с формальностями.

Первые рабочие недели в Сколково были именно такими: смесью свободы и риска, богатого кислорода и почти детской веры, что если очень быстро бежать – можно обогнать гравитацию.

Но на фоне драйва звучали голоса старших – тех, кто космос не обсуждал, а проживал.

– Ты единственный космонавт, который выбрал не полёт, – сказал мне Георгий Гречко.

Это было сказано без осуждения – скорее как диагноз: «смотрю на тебя с интересом, но не понимаю».

А космонавт Александр Серебров говорил прямее и жестче:

– Ты сначала слетай в космос, а потом поднимай отрасль. А то не ровен час, останешься у разбитого корыта…

Я тогда улыбнулся – внешне. А внутри эти слова долго не отпускали. Потому что они били не по карьере – по мечте. И каждый новый день в «Международной», среди презентаций и протоколов, становился проверкой: я правда меняю орбиту на стройку новой отрасли? Или обманываю себя красивым словом «миссия»?

Глава 4. Берлин-Адлерсхоф

В Берлине меня поразило не количество стекла, а количество расчёта. Адлерсхоф – это не «красивый инноград в надежде на будущих резидентов», а научный город, выросший из сложной истории ГДРовских институтов и бывшего аэродрома, открытого ещё в 1909 году.

После объединения Германии площадку начали перестраивать: часть исследовательской инфраструктуры переформатировали, появились новые институты, а Гумбольдтовский университет принял решение перевести сюда математику и естественные науки. Немецкая логика была простой: строят не «город мечты», а пространство под спрос – чуть больше, чем нужно сейчас, с запасом на рост. Не романтика, а инженерия недвижимости.

Когда я рассказывал о наших технологических предпринимателях, которые хотят делать частные спутники, об амбициозных планах выхода на мировой рынок, – в их глазах читалось вежливое сочувствие. Немцы слушали, кивали, задавали правильные вопросы. Но я чувствовал: для них мы были экзотикой. Русские, которые пытаются играть в SpaceX, не имея ни денег, ни законов, ни инфраструктуры.

Они были правы. И они ошибались.

Да, у нас не было того, что было у американцев: десятилетий работающего венчурного капитала, прозрачного регулирования, культуры, в которой провал стартапа – это нормальная ступенька к успеху. У нас всё это только предстояло создать. С нуля. На каменной почве.

Но я чувствовал то, чего не видели они: мы были скрытой корневой системой.

Невидимые для западных партнеров, мы уже начали вытягивать соки из старого советского фундамента – из инженерных школ, из оборонных НИИ, из памяти о том, что Россия когда-то была первой в космосе. Мы напитывали этими соками молодые ростки: десятки стартапов, о которых мир еще не знал, но которые уже начали прорастать.

Мы строили мост.

Мост между великим прошлым и неопределенным будущим. Мост, по которому пройдут другие – туда, куда я сам не полетел. Туда, где частная космонавтика в России перестанет быть мечтой и станет индустрией.

Стоя в холодном конференц-зале Адлерсхофа, слушая вежливые речи о «перспективах сотрудничества», я думал: вы еще увидите. Через пять лет, через десять – вы увидите, что из этих семян выросло.

А может, и не увидите. Потому что к тому времени многих из нас уже не будет рядом с этими проектами.

Но мост останется.

Глава 5. Стармус: Армстронг и Леонов

Тенерифе встретил нас так, как умеют только Канары: будто воздух здесь специально отфильтрован от суеты. Фестиваль Starmus – первый, самый молодой, ещё без привычки к собственной славе – задумывался как дань тем самым 108 минутам полёта Гагарина. И это было не красивое число для афиши: 108 минут действительно стали внутренним ритмом фестиваля, его мерой времени и мерой смысла.

Гарик Исраелян – астрофизик, воспитанный школой академика Амбарцумяна, – собрал это всё как собирают созвездие: учёные, музыканты, писатели, космонавты и астронавты. Он умел делать главное – соединять несовместимое, не превращая встречу в шоу.

И вот однажды он прислал мне короткое сообщение, от которого у меня, взрослого человека, дернулась рука – как перед стартом:

“Great news! Armstrong agreed to participate!!!”

Армстронг – человек, который десятилетиями избегал публичности и почти не появлялся “на людях”, – внезапно соглашался приехать. И это было не просто «звёздное имя в программе». Это был знак: проект, которому едва исполнился год, вдруг становился событием мировой орбиты. Не случайно потом про первый Starmus будут писать: ключевой докладчик – Армстронг, и сам факт его участия выглядел невероятным именно из-за редкости его появлений.

Американская сторона действительно попросила усилить протокол безопасности. Я не стану делать вид, что помню формулировки – но ощущение было простое: приехало **национальное достояние**, с которым никто не играет в импровизацию.

Мы встретились прозаично – не на сцене, не под вспышки, а в обед. Я отказался от электрокара, поднялся от пляжа по дорожке среди экзотических растений – в шортах и футболке, по-тенерифски – и буквально “влетел” в ресторанную зону, срезая путь к лифтам. И вышел прямо на него.

Он сидел с тарелкой супа, рядом Гарик. Тихий стол, спокойные жесты. Никакой “первый человек на Луне” – просто сильный пожилой мужчина с прямой осанкой и ясными глазами. Нас представили. Я ожидал формального кивка – он же легко согласился на снимок. На фотографии он получился именно таким, как я его тогда запомнил: чуть усталым, но добродушным – будто человек, который давно решил главный вопрос в жизни и теперь не доказывает ничего никому.

В зале слушали истории, которые мы знаем по книгам – но, когда их рассказывает живой участник, меняется температура воздуха. Джим Ловелл говорил про «Аполлон-13» – без героизации, как про работу, где ошибка стоит не карьеры, а жизни. Билл Андерс возвращал зал в эпоху «Аполлона-8» и первого облёта Луны – в то чувство, когда человечество впервые увидело Землю “со стороны”. Чарльз Дьюк – самый молодой из лунных астронавтов – рассказывал уже не легенду, а быт Луны: как они ехали на ровере дальше, чем следовало по строгим инструкциям, и как свобода там всегда измерялась запасом кислорода и временем возврата.

Армстронг сидел передо мной и слушал – спокойно, без позы. Он вообще был поразительно “ровен”: не искал внимания и не раздавал его демонстративно. И было ещё одно: он почти всегда отвечал “нет” на просьбы об автографах. Это совпадало с тем, что о нём давно знали коллекционеры и журналисты: в какой-то момент он почти полностью прекратил подписывать что-либо, опасаясь коммерческого оборота подписи.

Но здесь, на Starmus, он всё-таки сделал несколько исключений – не ради людей, ради смысла места: оставил подпись в официальных “книгах” фестиваля и обсерватории. (Это я фиксирую как факт своего наблюдения; публичных подтверждений этим конкретным подписям я не встречал.)

Отдельно меня поразило, что Армстронг вообще выступил. Коротко, по регламенту, без красивостей – и тем сильнее это звучало. Для человека, который избегал сцены, сам выход к микрофону был поступком. Позже я прочёл у организаторов формулировку, которая многое объясняет: Starmus-2011 стал его последним публичным выступлением.

Финальные события уходили на Ла-Пальму – к телескопу, к тому самому «куполу», где небо ощущается как предмет. Там проходил знаменитый круглый стол на 108 минут, прямо с пола 10-метрового телескопа: дискуссия шла в ритме Гагарина и транслировалась вовне – как попытка связать космос с людьми, а не только с отраслью.

И там же, под звёздами, которые действительно “ничем не тревожимы”, я впервые физически понял, что такое закон, защищающий небо. Это не метафора: на Канарах с 1988 года действует «Sky Law», который охраняет от засветки воздушное пространство над обсерваториями. Реальный, написанный человеческим языком договор общества с небом.

Закрывающий приём был на скале над океаном. Внизу дышала тьма воды, сверху – тьма неба. Алексей Леонов говорил о Гагарине и о тех, кто ушёл раньше нас, – без пафоса, но так, что у людей перехватывает горло. И в какой-то момент Армстронг подошёл и обнял Леонова.

Я не знаю, как это выглядит на видеозаписи. Я знаю, как это выглядело вживую: один герой признаёт другого – без слов, без политики, без соревнования, просто по-мужски. И в этот момент вся “лунная гонка” – со всеми её флагами, цифрами и амбициями – на секунду исчезла, остались только люди, которые реально там были, и цена, которую они за это заплатили.

Глава 6. "Экипаж" формируется

Команду я собирал «по пульсу». В инновациях, как в полете, важна не только квалификация, но и общая частота дыхания. Нам предстояло бросить вызов косной системе РКП и заложить основы новой отрасли. Нас было всего семеро – два физика, четыре инженера и филолог. Читатель спросит: не маловато ли ресурсов? Но за нами стояла грантовая мощь «Сколково», поддержка правительства и экспертное сообщество.

Люди и смыслы

Первым, вместе со мной, пришел Александр Бауров – молодой физик из ЦНИИмаш. В нем удивительно уживались расчеты траекторий и фэнтезийные сюжеты о драконах. Саша принес в нашу сухую бюрократию искренность и дерзкое видение. Позже он вырос в глубокого аналитика, чьи статьи в журнале «Россия в глобальной политике» заставили многих по-новому взглянуть на орбиту. Для него космос – это не просто «последний фронтир», а зеркало, отражающее наше земное размежевание и поиск новых центров силы.

Марина Каленкович своим появлением мгновенно превратила административный хаос в работающую систему. Павел Шаров, журналист из «Новостей космонавтики», добавил нам драйва энтузиаста Google Lunar X-Prize.

За системное планирование отвечал к.т.н., д.э.н. Дмитрий Пайсон, выпускник МАИ с уникальным сплавом технического и экономического мышления. Дима стал моим заместителем по промышленности, внедрив культуру анализа, где механизмы приватизации и коммерциализации перестали быть ругательствами. Он доказал, что даже в стратегических сферах ГЛОНАСС и GPS могут дополнять друг друга в рамках новой конкурентной логики.

Аквитанское эхо

Международный вектор взял на себя Алан Фурнье-Сикр. Французский аэрокосмический инженер и дипломат с родословной от XV века, он был нашим мостом в ЕКА. Летом 2025 года мы с Таней гостили в его шато в Аквитании. Там, среди виноградников, Алан развивает проект «Digital Farming». Это поразительно: технологии орбитального зондирования и электромагнитной томографии, изначально созданные для Марса, теперь помогают выявлять болезни виноградной лозы и оптимизировать полив в Бордо. Космос оказался гораздо ближе к земле, чем мы думали.

Физика пределов

Последним в нашу «кучку» вошел доктор физико-математических наук Вячеслав Турышев из JPL NASA. Слава – человек-феномен, живший на два дома: две недели в Москве, две в Пасадене. Казалось, джетлаг просто не смеет его беспокоить. Он принес в кластер дух большой науки, окончательно закрыв вопрос с «аномалией Пионеров» и предложив безумную, на первый взгляд, идею использования Солнца как гигантского телескопа¹.

Его работа над проектом солнечной гравитационной линзы (SGL) – это наш пропуск к другим мирам. Слава рассчитал, как отправить рой малых аппаратов на солнечных парусах к границе в 550 а.е., чтобы получить прямые изображения экзопланет. Это и есть «Космос 2.0» – когда фундаментальная истина встречается с дерзостью частной инициативы.

Глядя на свой экипаж, я видел не просто резюме. Я видел семена. Каждый из моих «космонавтов» нес в себе зачаток будущей ракеты, нового закона или мечты. Моя работа теперь заключалась не в проверке систем корабля, а в подготовке почвы, чтобы эти люди не заледенели при первых же аппаратных заморозках.

Моя работа теперь заключалась не в проверке систем корабля перед стартом, а в подготовке почвы. Почвы, которая десятилетиями была каменной – пропитанной монополизмом, страхом перед частной инициативой, инерцией советских структур.

Я нанимал не администраторов, а тех, кто понимал: мы здесь не для управления процессами. Мы здесь для того, чтобы создать экосистему, в которой новое перестанет быть преступлением.

Когда Пайсон в первый день работы спросил меня:

– Сергей, а мы точно успеем? У нас же три года максимум, пока система не поймет, что мы тут делаем.

Я ответил не сразу:

– Дима, мы можем не успеть увидеть урожай. Но успеем посеять. Этого достаточно.

– Урожай надо ещё вырастить…

– А мы постараемся!

Тогда, в 2011-м, я еще не знал, что через два года плотину действительно «прорвет». Что придут обыски, допросы, проверки. Что многие из тех, с кем мы начинали с таким энтузиазмом, уйдут, не выдержав давления.

Но я знал другое: если мы не начнем сейчас, то не начнем никогда. Окно возможностей в России открывается редко и ненадолго. Мы – страна с рискованным земледелием.

Глава 7. Академик Алферов и его КНС

Мы готовились к дебюту, как к первому выходу экипажа на связь: без права на «разогрев» и без права на лишние слова. В нашем офисе на шестом этаже я собрал совещание на троих – с Дмитрием Пайсоном и Александром Бауровым.

– Послезавтра заседание Консультативного научного совета Фонда, – сказал я, раскладывая черновики. – Не просто встреча. Наш первый экзамен. Если Совет поверит – Кластер начнёт дышать. Если нет – нас будут воспринимать как офис с красивым названием.

Пайсон сразу перешёл к структуре:

– Тогда не «слайды про всё», а рамка. Три тезиса, три цифры, три решения. И обязательно показать, где мы дополняем отрасль, а не спорим с ней.

Бауров улыбнулся своей мальчишеской искренностью:

– А я бы ещё сделал так, чтобы у них в голове осталась картинка. Не «космос вообще», а конкретные дорожки: Земля – Космосу, Космос – Земле… и новая экономика, где частники не еретики, а партнёры.

Я кивнул. Вот оно – простое, ясное, живое. Именно так и нужно говорить с Советом, где во главе – Алфёров, а рядом люди, для которых наука не декорация, а вопрос достоинства.

Санкт-Петербург. Май 2011. Магический кристалл

В Петербург я приехал вечером. Гостиница оказалась из тех, где время застывает в имперском ампире: тяжёлые портьеры, зеркала в золоте, тишина коридоров – будто ты не накануне доклада, а перед балом. И вот там, уже собираясь к ужину и автоматически перебирая вещи, я вдруг понял: запонки… я забыл запонки.

Смешно? Конечно. Но наутро – доклад перед академиками, костюм, белая рубашка, и эта мелочь вдруг становится упрямой проблемой, как отвалившаяся заклёпка на старте.

Я спустился к стойке и обратился к молодому метрдотелю:

– Скажите, где здесь можно купить запонки? Мне завтра выступать.

Он посмотрел на часы, на меня – и честно сказал:

– В столь поздний час, боюсь, это невозможно.

Пауза длилась ровно столько, чтобы я успел внутренне выругаться. А потом он улыбнулся, широким жестом расстегнул и снял свои запонки.

– Вот. Возьмите мои. Вот как мы решаем вопрос.

Я растерялся, поблагодарил – и вдруг поймал себя на том, что этот простой питерский жест успокоил меня сильнее любых заготовленных тезисов: если даже запонки находятся вот так – значит, и остальное сложится.

Заседание проходило в Научном центре РАН. Совет возвращался с приёма у губернатора Валентины Матвиенко, накрапывал дождик. Академики выходили из автобуса, а организаторы раскрывали над ними зонтики – будто берегли не людей, а саму идею научного авторитета.

Повестка затянулась, оставались вопросы от утреннего заседания. Алфёров был решительно настроен «провернуть» остаток в ускоренном темпе и каждому напоминал о регламенте.

Жорес Иванович Алфёров – сопредседатель Консультативного научного совета Фонда Сколково – был для меня чем-то вроде магического кристалла, близ которого яснее видишь прошлое, настоящее и будущее. Лауреат Нобелевской премии по физике, создатель гетероструктур, человек, чей авторитет позволил собрать в КНС двадцать пять выдающихся учёных, восемь из которых – иностранцы. Именно по его призыву эти люди пришли помочь рождению нового инновационного центра с университетом.

Авторитет Жореса Ивановича был настолько высок, что члены КНС практически не пропускали заседаний. С осени 2010 года прошло уже несколько встреч, и явка была близка к ста процентам, несмотря на неблизкие, порой трансатлантические перелёты. «Текучка кадров» – нулевая, хотя у Совета с Фондом возникали острые дискуссии и случались поводы для разочарований.

Я держал в голове наш позавчерашний разговор с коллегами и говорил коротко, по делу. Пять слайдов. Три направления: «Земля – Космосу», «Космос – Земле» и «новая космическая экономика».

Предварительно поддержанный академиками Юрием Гуляевым и Игорем Федоровым, я старался говорить кратко, по делу. Зал слушал внимательно. Алфёров вдруг поставил мой спич в пример – как надо держать темп и не уходить в лирику.

В перерыве он задержал меня, пожал руку и поблагодарил.

– Хорошо говорили, – сказал он. – Ясно, без воды. Продолжайте в том же духе.

Из Петербурга я уезжал окрылённым. И, кажется, впервые по-настоящему поверил: у нас получится.

Так, с благословения Совета, началась систематическая работа над космическим форсайтом. Сборы и споры в экспертной группе, обсуждение подходов и выработка технического задания, привлечение компетентного консультанта – Института космических исследований РАН – всё это была отдельная история. В декабре 2011 года мы представили промежуточный отчёт.

Москва. Декабрь 2011. Спор о Сколтехе

Следующее заседание КНС проходило в Swiss-отеле «Красные Холмы» на Павелецкой. В красивом зале разгорелась горячая дискуссия о том, по каким лекалам создавать Сколковский институт науки и технологий – Сколтех.

Идею университета, состоящего из магистратуры и аспирантуры, Алфёров поддержал. Но вместе с коллегами из КНС воспротивился копированию модели Массачусетского технологического института – MIT.

Члены Совета предлагали использовать опыт Московского физтеха, где многие поколения студентов, начиная с третьего курса, совмещали теоретическую подготовку с работой в научных и промышленных организациях. Так было воспитано несколько поколений сильных инженеров и исследователей. Члены Совета выступили также за привлечение нескольких зарубежных университетов с мировым именем – в их числе Сорбонны, Калтеха, Пердью.

Алфёров говорил резко:

– Нам пытаются навязать развитие Сколковского университета на базе одного западного, с обычной методой: мы заплатим деньги, они всё сделают. Но только для себя, а не для нас.

Спор растянулся на несколько заседаний, но модель MIT победила – вероятно, из-за бюджетных ограничений и давления сверху. Позже мне доводилось бывать на конференциях «пропоузеров» (авторов предложений по созданию исследовательских центров Сколтеха) и видеть, что профессора MIT не лишены желания взять себе и часть профессорских мест, и часть исследовательских центров.

Алфёров предвидел верно.

Я вспомнил улыбку истории: в 1873 году возглавлявший в то время MIT президент Дж. Рункль написал директору Императорского московского технического училища В.К. Делла-Восу письмо. Американцы, говорилось в письме, принимают «русский метод обучения» и считают, что в Америке техническое образование не может строиться по другим принципам. Теперь, 139 лет спустя, MIT возвращал нам знания, обогащённые живой практикой капитализма. К методу инженерной подготовки добавлялось искусство обучения технологическому предпринимательству. А для того, чтобы мы крепче его усвоили, американцы помогали нам на контрактной основе…

Новосибирск. Май 2012. Дома в Академгородке

В Академгородке Жорес Иванович чувствовал себя как дома. Ему было комфортно в научной среде. Здесь были его соратники, товарищи и друзья. В академических НИИ работало до трети молодёжи, если учитывать аспирантов Новосибирского госуниверситета. Есть успехи в коммерциализации технологий.

Алфёров мастерски вёл заседание, смело и уверенно переходил с русского на английский – не затрудняя себя произношением, – где-то метал молнии, где-то шутил, а мог рассказать анекдот, если чувствовал, что присутствующие утомлены. Этот демократический и в то же время уверенный стиль был характерен для всех заседаний Совета.

Для Алфёрова главной ценностью было время. Он видел: уходит молодежь, стареют опытные специалисты, закрываются лаборатории. И понимал: каждый год промедления в поддержке науки— это потерянное поколение.

Минск. Сентябрь 2012. Страна праведников

Жемчужиной конференции «Россия-Беларусь-Сколково: новое инновационное пространство» стала блестящая лекция Алфёрова на пленарном заседании. Послушать нобелиата пришли сотни человек. В зале стояла тишина.

– Это мой дом, моя земля, говорил Алферов. Руководство республики понимает, что у Белоруссии нет сырьевых ресурсов и экономику можно развивать только на индустриальной базе, которая создавалась в советское время, – предприятий машиностроения, приборостроения, оптической промышленности, электроники, вычислительной техники… Есть утечка мозгов, но масштабы её не сопоставимы с российской. Но главное: белорусская наука востребована у себя дома.