Сеятель. Дневник космонавта, отказавшегося от полета

Сергей Жуков

Сеятель. Дневник космонавта, отказавшегося от полета

ПРОЛОГ. МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ

Весна 2011 года пришла в Москву внезапно – словно аварийная посадка на неподготовленный аэродром. Снег растаял буквально за сутки. Старый парк возле Центра международной торговли словно дышал: от прогретой земли поднимался лёгкий пар, пахло влажной корой, прошлогодней травой и сладковатым клевером-кашкой. Мимо, деловито гудя, пролетел первый шмель, проснувшийся в этом неожиданном тепле. Вдалеке послышался гул – над обнажившимися вершинами деревьев пролетал самолёт, оставляя в небе белый инверсионный след.

Я шёл по размокшей дорожке медленно, будто внезапно возросла сила земной гравитации. В руке у меня была тяжёлая папка с документами – в голове холодный осадок от недавней поездки в Гаагу.

Но прежде чем я расскажу о том, что произошло в Гааге, нужно вернуться назад. Туда, откуда начался этот путь.

1973 год. Москва. МВТУ имени Баумана

Я стоял в Актовом зале Училища перед стендом кафедры Э-7 «Физико-технические установки» и не решался подойти. Вокруг – абитуриенты с родителями, представители кафедр, шум, суета. А я – вчерашний школьник из посёлка Северо-Енисейский Красноярского края – робел.

Но я всё-таки подошёл к представителю кафедры и спросил:

– У вас готовят космонавтов?

Он удивлённо посмотрел на меня и сказал:

– Дай-ка аттестат.

Я протянул. Одни пятёрки.

– Конечно! – весело сказал он. – Приходи к нам, и станешь космонавтом. Спроектируешь атомный двигатель и полетишь к Луне его испытывать!

Идея мне понравилась.

Шесть лет студенчества, потом ещё семь лет научной и общественной работы пролетели как один день. Ленинская стипендия. Кафедра. Аспирантура. Диссертация в рамках большой темы создания газофазного ядерного реактора для ракетного двигателя и энергетической установки. Защита в 1986-м.

Я стал кандидатом наук.

Но космонавтом – не стал.

Первая попытка. 1986 год. РКК «Энергия»

Я перешёл в «Энергию» с намерением попасть в Отряд. В 1985-м прошёл медкомиссию в Институте медико-биологических проблем как испытатель – убедился, что здоровье позволяет.

Но в «Энергии» меня настиг первый кризис.

Три желания. Три пути. Выбрать только один – невозможно.

Первое: полёты в космос. Мечта с детства.

Второе: наука. Я только что защитил кандидатскую. Передо мной открывалась дорога в докторантуру, в большую науку.

Третье: писательство. Оно жило во мне всегда, но я не давал ему воли.

Академик Валентин Петрович Глушко, генеральный конструктор, строго сказал:

– Отработайте на предприятии три года, потом подавайте заявление в Отряд. Такое правило для всех.

Три года казались вечностью. Я разрывался.

В итоге я ушёл – в журнал «Экономика + Техника». Как в мост между научно-технической деятельностью и литературной работой.

Первая попытка провалилась. Не по медицинским показаниям. Не по отказу комиссии. А по моему собственному выбору: я не смог пожертвовать всем остальным ради одного пути.

Вторая попытка. 1989 год. Конкурс журналистов

Судьба дала второй шанс.

Всесоюзный конкурс за право полететь в космос – для журналистов. Я вышел в финал творческого этапа из более чем тысячи участников. Четырёхнедельный стационар в ИМБП, медицинский отбор. Отобрали шестерых.

Я в их число не попал.

Австралийский антиген в крови – маркер гепатита. Если он вирусный – могу заразить товарищей по экипажу.

Шестеро журналистов приехали в ЦПК и приступили к подготовке. Я ходил на занятия седьмым – как вольный слушатель. Пять прыжков на парашютах – вместе с ними – в небе Коктебеля.

Вторая попытка окончилась неудачей. На этот раз – не по моему выбору. "Нет" сказала медицина.

Третья попытка. 2001–2003 годы

Наконец мне удалось пройти медкомиссию в 7-м Центральном военном клиническом авиационном госпитале – том самом, где проходил освидетельствование и получил заключение об ограниченной годности легендарный Алексей Маресьев.

Три преграды. Три замечания Главной медицинской комиссии по отбору космонавтов.

Антиген. Изменённая кардиограмма. Полипы в носовой полости.

Три калитки – три операции, три исследования, три заключения от академиков.

29 мая 2002 года – допуск ГМК получен. Сроком на 12 месяцев.

27 мая 2003 года – новый набор утверждён. За два дня до истечения годности моего медицинского заключения.

В июне 2003-го я был зачислен в Отряд космонавтов.

Третья попытка удалась.

Эпопея прихода в Отряд, если считать с первой попытки в 1986-м, заняла семнадцать лет.

2003–2011 годы. Восемь лет в Отряде

Два года общекосмической подготовки. Центрифуга. Сурдокамера. Парашюты. Выживание в лесу, в пустыне, на воде. «Союз», «Прогресс», системы МКС. Полёты на невесомость на Ил-76. Скафандры «Орлан» и «Сокол». Государственный экзамен, удостоверение космонавта-испытателя.

Затем подготовка «в составе группы» – когда ты тренируешься, сдаёшь экзамены, но не знаешь, поставят ли тебя в экипаж. Ты один из многих. Ты в резерве. Ты ждёшь.

И вот – 2011-й. Март

Заместитель начальника ЦПК космонавт Олег Котов говорит:

– Сергей, планируем вынести твою кандидатуру на межведомственную комиссию, затем на межагентскую рабочую группу Роскосмоса и NASA. Полёт на МКС в 2013-м. Заседание в мае. Готовься.

Это значило: я полечу.

Семнадцать лет пути в Отряд. Три попытки. Восемь лет подготовки.

Наконец – свершилось.

Апрель 2011 года. Гаага. Развилка

Я стоял в зале Дворца мира на приёме, посвящённом пятидесятилетию полёта Гагарина.

За месяц до этого, в марте, ко мне пришли товарищи по Московскому космическому клубу. Сколково. Космический кластер. Частная космонавтика.

– Построить Космос 2.0 в России – можешь?

Я сказал:

– Могу.

И с того момента жил на разрыве.

Днём – занятия в ЦПК. Тренажёр «Союза». Система управления движением и навигацией. Квартальный медосмотр. Английский язык. Зачёты по физо.

Вечером – концепция космического кластера Сколково. SpaceX. Virgin Galactic. NewSpace.

Два мира. Два пути. Один выбор.

Три недели назад, на набережной голландского канала, произошёл разговор, после которого для меня всё встало на свои места.

В тесной переговорной один из европейских партнёров сказал мне с ледяной учтивостью:

– Россия – это прекрасная история о прошлом. Но в инновациях нужна скорость, которой у вас нет.

Эти слова ударили в самую цель.

Я помню, как внутри у меня всё вспыхнуло протестом и болью, ведь для меня слово «космос» было не мечтой, а повседневным делом. Но вместе с обидой пришло и прозрение. В тот миг я остро почувствовал, что моя привычная орбита больше меня не держит. Отрасли я нужен теперь не как пилот морально устаревающей техники, а как архитектор новых систем.

Либо я сойду на землю сейчас, либо вскоре сгорю в атмосфере надвигающихся перемен.

Я вспомнил 1988-й. Первый кризис в «Энергии». Тогда я не смог выбрать один путь. Я ушёл – и потратил ещё пятнадцать лет, чтобы вернуться.

Я вспомнил всё, что сделал за эти пятнадцать лет: Закон о космической деятельности, Московский космический клуб, ЗАО «Центр передачи технологий», обоснование системы государственного управления космической деятельностью в новой России. Всё это было не «вместо космоса», а «ради космоса». Системная работа. Строительство дороги для других.

Я всегда чувствовал миссию. Не персональный успех, а вклад в общее дело. Не «я полетел», а «я сделал так, чтобы могли полететь другие».

И теперь – снова развилка.

Полететь самому. Или построить дорогу для других.

Важное и более важное.

Только на этот раз я уже знал: если откажусь – это навсегда. В 1988-м у меня были ещё пятнадцать лет. В 2011-м – второго шанса не будет.

Принять такое решение оказалось мучительно трудно.

Наконец я всё же набрал номер Олега Котова. На том конце провода долго молчали, словно слушали сигнал спутника, который вот-вот пропадёт из зоны связи. Наконец Олег заговорил, медленно подбирая слова:

– Сергей, ты понимаешь, что говоришь? Тебя через месяц ставят в экипаж. Это твой шанс. Последний.

– Понимаю.

– Почему?

Как объяснить? Что миссия важнее мечты? Что я выбираю не между «полететь» и «не полететь», а между «полететь один раз» и «дать полететь сотням»?

– У меня другая задача, Олег. Я должен строить частную космонавтику. Здесь, на земле.

Он долго молчал.

– У тебя есть шанс сделать для космонавтики больше, чем ты уже сделал, – произнёс он тихо. – Но этот шаг будет уже не в небе… а на земле, в Сколково.

Я выдохнул, ощущая огромное облегчение: его слова лишь подтвердили то, о чём я начинал догадываться сам.

– Ты уверен? – спросил он.

Нет. Я не был уверен. Я разрывался. Но я знал, что если не уйду сейчас – до официальной постановки в экипаж – то уклонюсь от большого дела. А если встану в экипаж и всё же потом уйду – то подведу многих людей, пилотируемую программу.

– Да. Уверен.

– Жаль. Ну, удачи тебе!

Я нажал на кнопку и понял: решено.

Звёздный городок. Апрель 2011

Вернувшись из командировки, я написал заявление об увольнении с должности космонавта-испытателя Роскосмоса.

В отделе кадров на мой рапорт об уходе ответили лишь тяжёлым вздохом:

– Жаль, Сергей. Кровью и потом заработанное место освобождаешь… Через год ведь мог бы полететь.

Эти слова отдались во мне эхом, и внутри снова поднялась буря сомнений. Один внутренний голос кричал: ты предаёшь мечту всей своей жизни, бросаешь всё перед самым стартом! Другой шептал в ответ: а что, если именно это и есть твой настоящий полёт?

Космонавт Сергей Волков, мой товарищ и коллега по Отряду, пытался меня отговорить:

– Серёж, ты с ума сошёл! Тебя через месяц ставят в экипаж! Ты же всю жизнь к этому шёл!

– Знаю.

– Слушай, – он понизил голос, – есть информация, что может освободиться кресло в другом экипаже. Можешь полететь уже через год!

Я посмотрел на него и понял: он искренне не понимает, почему я отказываюсь.

– Серёжа, моя задача не в том, чтобы полететь самому. Моя задача – двинуть космонавтику вперёд. Через Космос 2.0. Через частные компании. Через то, чтобы полететь могли не только избранные из Отряда, но и инженеры, предприниматели, учёные.

– Но ты можешь сделать это после полёта!

– Нет. Не могу. Если я сейчас останусь – погружусь в подготовку на два года. А потом – полгода на орбите. А потом – реабилитация. Это три года. За три года окно возможностей в Сколково закроется. Частная космонавтика в России не случится. Или случится без меня.

Волков смотрел на меня с недоумением.

– Ты жертвуешь полётом ради… чего? Ради идеи, которая может не сработать?

– Ради миссии.

Он покачал головой и ушёл.

15 апреля 2011 года. Интервью у Вексельберга

Космический кластер оставался последним вакантным звеном в структуре нового проекта. Предприниматель Виктор Вексельберг, возглавивший Сколковский проект по просьбе Президента Медведева, подбирал директоров кластеров лично. Мы с Виктором Феликсовичем оказались ровесниками, и между нами сразу возникла та искра понимания, что важнее любых званий и резюме.

Он рассказал, что уже пересмотрел два десятка кандидатов – генералов, чиновников, предпринимателей – и всё ещё искал человека нужного ему склада.

Наконец Вексельберг внимательно посмотрел мне в глаза и сказал:

– Мне нужен не администратор, а созидатель. Нужен интерфейс между консервативной отраслью и будущим. Ты готов построить такой интерфейс?

Я кивнул.

Выходя из его кабинета, я почувствовал облегчение и тревогу.

Точка невозврата была пройдена.

Весна 2011. Парк ЦМТ

Остановившись на крыльце здания, я глубоко вдохнул сырой весенний воздух. Улица шумела автомобилями. Где-то над головой пролетал самолёт. Запах клевера был таким сильным, что на мгновение я закрыл глаза и замер.

Я невольно сжал кулаки так сильно, что переплёты папки хрустнули. Сердце бешено колотилось.

Я сознательно отказался от личного полёта к на орбиту Земли ради того, чтобы проложить дорогу в космос для сотен других людей. Но мне было страшно потерять тот трансцендентный опыт, который даёт только полёт.

По крайней мере, так мне казалось.

Внутренний голос прозвучал по-новому – уверенно и спокойно:

Теперь ты не пилот. Ты архитектор новой отрасли.

Осенью 2011 года решением Межведомственной комиссии при Роскосмосе я был отчислен из Отряда космонавтов.

К тому времени я уже дописал и издал книгу «Стать космонавтом! Субъективная история с обратной связью». В ней – дневники, размышления, рассказы о русской школе отбора и подготовки космонавтов, документы. Я в деталях представлял и мысленно совершал свои путешествия – на МКС и не только.

Но это не было настоящим полётом.

Я не чувствовал перегрузки на старте. Не видел Землю из иллюминатора. Не ощущал невесомости – настоящей, не на тренировках в Ил-76, а той, что длится месяцами. Не знал, что значит вернуться сквозь плазму и заново учиться ходить.

Я не получил трансцендентный опыт, к которому шёл тридцать восемь лет – с 1973-го, когда робко подошёл к стенду кафедры Э-7 в Актовом зале Бауманки.

Вместо этого я выбрал другую дорогу.

Неуютно находиться на развилке между важным и более важным. Только тот, кто проходил такую развилку, меня поймёт.

И я выбрал более важное. Без страховки.

Но была ли это правильная жертва?

Или я просто бежал от своей мечты, прикрывшись «миссией»?

Я чувствовал, что это не бегство. Моя мечта о космосе никуда не делась. Просто она выросла вместе со мной и обрела иные горизонты.

Но вопросы к себе оставались.

Стоило ли то, что я (возможно) построю в Сколково, – того, от чего я отказался?

Можно ли испытать трансцендентный опыт, не полетев в космос самому, а построив дорогу для других?

Я выбрал землю. В третий раз.

Теперь предстояло доказать – себе, семье, коллегам, стране, – что это был не отказ от мечты, а её расширение.

Не побег, а необходимая жертва.

Не слабость, а сила.

Но в глубине души – там, где живут не аргументы, а сомнения, – я не был до конца уверен.

Много лет спустя я напишу стихотворение, в котором попытаюсь ответить на этот вопрос:

СЕЯТЕЛЬ

Могуч, как ровная сосна,

Украшен сединою,

На пашню сыплет семена

Обильно, пеленою.

Наветам противостоя,

Не кланяясь интригам,

Идёт один. Его друзья

Рассеяны по книгам.

Он проникает в суть зерна,

Упорный в обороне,

И прорастают семена

На каменистом склоне.

Не про богатства и венцы

Звенят его псалтири.

…Но что бы делали жнецы

Без Сеятеля в мире?

ЧАСТЬ I. СВЕТЛЫЙ ПЕРИОД (2011-2013). Глава 1. Уход с пилотируемой орбиты

Апрель–май 2011 года. Я ещё был наполовину в Звёздный городок – мыслями, инерцией восьмилетней работы, привычками человека, который готовится к полёту. Казалось, ещё вчера – зимой и весной 2010–2011 – мы учились в паре с Олегом Новицким, и нам двоим – вот она, привилегия профессии! – читал лекции по системе управления движением и навигацией опытнейший инструктор Юрий Маняк. Ещё вчера я оставался на ночь в гостинице Орбита перед экзаменом по радиосвязи, чтобы не тратить время на дорогу домой и обратно. Ещё вчера я был космонавтом-испытателем, готовящимся к назначению в экипаж.

А сегодня я уже принимал другое решение.

Звёздный отпускал меня неохотно. В первых числах апреля, в годовщину полёта Гагарина, мне дали поручение выступить перед школьниками – рассказать о подготовке, о том, каково это – мечтать о космосе и идти к нему. Я говорил с ребятами про центрифугу, невесомость, парашюты – и чувствовал странное раздвоение: я рассказываю о своём пути, но сам уже стою на развилке, где этот путь меняет направление.

Ещё я ходил на проводы экипажей. Провожали Александра Самокутяева и Андрея Борисенко – первенцев нашего Тринадцатого набора. Стоял в толпе провожающих на площадке перед автобусом, смотрел, как они машут руками, улыбаются, уезжают на аэродром – и понимал: я не пойду за ними. Не в этот раз. Может быть, никогда. Автобус глухо хлопнул дверью – на секунду стало тихо, и только камеры щёлкали, как кузнечики.

– Ты уверен? – спросил меня как-то в коридоре ЦПК имени Ю.А. Гагарина Борис Крючков, начальник научного управления, доктор наук, человек, который хорошо меня знал. Мы стояли у окна, за которым виднелось здание Гидролаборатории.

– Не знаю, – честно ответил я. – Но если не попробую сейчас, то потом не прощу себе.

Он кивнул.

– Понимаю. Но если захочешь вернуться – дверь открыта. Я предложу тебе работу научного сотрудника, на четверть ставки. Чтобы не терять связь с Центром.

Я поблагодарил. Эта четверть ставки была больше, чем формальность – это был мост, который оставляли для меня открытым.

В те же дни я активно входил в новую деятельность. Организовывал работу инициативной группы по формированию космического кластера – пока на общественных началах, без контракта, просто потому, что идея казалась правильной. Обсуждал новые вызовы на встречах Московский космический клуб.

А вечерами читал про SpaceX, Virgin Galactic, NewSpace – про то, как в мире строится новая космонавтика: частная, дерзкая, иногда безрассудная, но от этого ещё более живая.

25 апреля меня пригласили на заседание Попечительского совета Фонд «Сколково». Оно проходило в Digital October – в комплексе зданий бывшей шоколадной фабрики Красный Октябрь, где пахло свежим кофе, стояли дизайнерские столы, а по коридорам ходили люди в джинсах и футболках с логотипами стартапов.

Заседание вёл Президент России Дмитрий Медведев. Часть приглашённых осталась в фойе – я был среди них. Мы бродили, перекусывали сэндвичами, смотрели трансляцию на больших экранах. Я слушал вполуха: говорили о технологических прорывах, кластерах, особых условиях для резидентов. Всё звучало амбициозно и немного нереально – как если бы кто-то всерьёз решил построить в России Кремниевую долину.

Наконец двери распахнулись. Медведев в сопровождении свиты вышел в коридор – охрана, помощники, журналисты с камерами. Я стоял в толпе наблюдающих, чуть в стороне. И вдруг он сделал шаг в мою сторону и протянул руку.

– Удачи, – сказал он коротко.

Я пожал ему руку, сказал «спасибо» – и только потом, когда кортеж уже уехал, поймал себя на мысли: почему мне? Почему одному из толпы? Я уже на ходу придумал этому смысл – человек на развилке всегда ищет знаки, даже когда их нет.

Я шёл обратно к метро, вдоль по набережной, и думал: вот она, развилка. Одна дорога ведёт на орбиту – через годы ожидания, через «может быть», через надежду на назначение. Другая – сюда, в этот странный мир «Сколково», где ещё не всё построено, но уже кипит.

Пилотируемая космонавтика отпускала меня неохотно. Но шаг уже был сделан – и я не собирался отступать.

Глава 2. Первые контакты

Май 2011. Москва. ЦМТ. Пятый этаж. Видеосвязь. Переписка. Переосмысление.

Когда говорят «Сколково», воображение рисует стекло, кампус, космическую чистоту будущего. А у меня перед глазами – Центр международной торговли: бордовые ковры, лакированная мебель, глуховатый запах кондиционера и ощущение музея позднесоветского менеджмента. Моя «командная рубка» тогда была вовсе не в иннограде – она пряталась на шестом этаже гостиницы «Международная».

В лифте я оказался с иностранцем лет сорока. Костюм сидел идеально, глаза – дерзкие, как у человека, который привык ускорять процессы, а не объяснять их.

– Жуков? – спросил он по-русски с лёгким акцентом. – Из Центра подготовки космонавтов?

– Да.

– Стивен… можно Стив. Гайгер. Я операционный директор Фонда, – сказал он так, будто мы давно знакомы. – Давай поднимемся, покажу наш штаб.

«Штаб» оказался двумя комнатами. В одной – карты будущего кампуса, планы кварталов, стрелки, легенды, подписи. В другой – белая доска, исписанная маркерами: диаграммы, английские слова, чьи-то наброски «архитектуры экосистемы». На полу – коробки с бумагами. На столе – кофе, который давно стал холодным.

– Здесь мы пока всё проектируем, – сказал Гайгер почти оправдательно. – Кампус скоро начнет строиться, но система должна родиться раньше бетона. Пять кластеров, международные партнёры, правила игры… всё это нужно придумать и запустить.

Он посмотрел на меня с тем самым ожиданием, от которого в авиации хочется проверить чек-лист ещё раз.

– Ты понимаешь, что мы делаем?

Я честно пожал плечами:

– Пока нет. Но я сюда пришёл именно за этим: понять.

Совещание началось без церемоний – как всё в Сколково тогда и начиналось: быстро, на ходу, «на коленке». Человек десять. Кто-то говорил вполголоса, кто-то громко и дерзко – как будто мы сидим не в ЦМТ, а в калифорнийском акселераторе. В разговорах всё время сталкивались две реальности: отчётность и мечта.

– Нам нельзя строить ещё один Роскосмос, – сказал кто-то. – Мы должны построить новую космонавтику. С человеческим лицом.

– Или хотя бы с нормальной CRM, – отозвалась девушка с macbook, и все коротко засмеялись.

Я смотрел на них и ловил себя на двойственном чувстве. В отрасли я привык к инженерам, к регламентам, к железу, к слову «ответственность», которое всегда звучит как металл. А здесь вместо инженеров сидели фасилитаторы. Вместо технического задания – «дорожные карты», вместо привычной строгости формулировок – сленг, похожий на сценарий сериала про будущее. И всё же внутри что-то сдвигалось: они не играли. Они правда хотели.

Позже, уже в своем номере, отведенном под офис Космического кластера, среди папок и черновиков, я впервые остро почувствовал, что прежняя орбита действительно отпустила. Тут пахло пылью, пластиком обложек и кофе. Принтер капризничал, кулер журчал, за стеной кто-то спорил по-английски – и в этой бытовой какофонии рождалось новое, непривычное «мы».

Начались первые международные контакты. Мы ещё только подступались к языку партнёрства, и многое делалось на ощупь – письма, короткие звонки, осторожные «проверки связи». Видеоконференция с представителями MIT запомнилась особенно: не как официальный акт (официальное соглашение о сотрудничестве будет подписано осенью, 26 октября 2011 года), а как культурный шок скорости.

На экране появились лица – молодые, быстрые. По интонации было понятно: они разговаривают не «с ведомством», а с проектом нового сколковского университета. Не выпытывают, «на чьём вы бюджете», а сразу спрашивают главное:

– Расскажите, что вы строите. Какая у вас идея?

Я завис на долю секунды – ровно на ту, когда старые привычки пытаются взять управление на себя. В России сначала принято выяснить контур власти, потом – контур ответственности, и только потом говорить о смыслах. А здесь смысл был первым вопросом.

После созвона я сделал запись в блокноте:

«Они говорят быстрее, чем я думаю. Но в их скорости – не агрессия. Энергия. Они верят, что любое сопротивление – это просто плохо настроенный процесс. А я всё ещё думаю по-старому: что сопротивление – это чья-то воля. Значит, придётся переучиваться. Или проиграть.»

Знакомство с Владимиром Поповкиным

29 апреля 2011 года в космической отрасли произошла тихая смена караула: руководителем Роскосмоса стал Владимир Александрович Поповкин – генерал-полковник, бывший командующий Космическими войсками и первый замминистра обороны. Впервые я увидел его лет десять назад на заседании коллегии Росавиакосмоса – подтянутый высокий генерал выделялся на общем фоне. Темноволосый, моложавый, с прямой военной выправкой. Тогда мы не общались.

А теперь наши траектории странным образом синхронизировались: он – во главе Агентства, я – через несколько дней после его назначения – во главе космического кластера Сколково. Две параллельные орбиты, которым предстояло то сближаться, то расходиться на критическое расстояние.

Наше первое рабочее знакомство состоялось без помпы – в одном из коридорных пересечений между совещаниями. Поповкин протянул руку:

– Здравствуй, Сергей. Слышал, ты теперь в Сколково. Космосом займёшься?

Я немного растерялся от простоты обращения – не «товарищ Жуков», не официозное «Сергей Александрович», а просто «Сергей», с интонацией старшего товарища, а не начальника огромного ведомства.

– Да, Владимир Александрович. Будем пробовать открыть дорогу частной космонавтике.

Он усмехнулся – не скептически, скорее с любопытством:

– Ну что ж, попробуйте. Нам нужны свежие идеи. Заходи, если что – поговорим.

И в этом коротком «заходи» я почувствовал нечто непривычное для отраслевой вертикали: открытость. Не формальное «направьте служебную записку», а живое приглашение к диалогу.