Пепел от её души

–Аня, так удивительно, почему я теперь на помидоры даже смотреть не могу? – спрашивала она у дочери – Как увижу, противно мне делается, и тошнота подступает.

–Странно – отвечала Аня – Очень странно, отчего у тебя отвращение такое к ним появилось. У тебя, случайно, ничего не болит?

Обе терялись в догадках.

–Да, вроде нет. Всё – как всегда. Иногда спина, бывает, заболит, иногда голова – отвечала мать.

Прошла зима. Стала Анастасия замечать, что сил у неё прежних нет.

–Ань, просыпаюсь я утром, а встать не могу – жаловалась она дочери – День только начинается, а силы мои, как будто иссякли.

Исчезла у Настасьи прежняя прыть. Раньше она, как заведённая, целый день по хозяйству носилась. Все успевала. И покормить всех, и убрать, и огород прополоть. С утра и до позднего вечера крутилась, как белка в колесе. На лето сыновья своих подросших детей отправляли к родителям. Собиралась в отчем доме ватага разновозрастных внуков. Иной раз мест на кроватях и печке не хватало – ложились спать на полу. И то – всё женщина успевала, как кукла заводная – накормить, напоить, обстирать.

–Что со мной – не пойму я, Аня. Ничего не хочется – всё чаще говорила она дочери.

К весне Аня начала замечать необычную худобу у матери. Схуднула она сильно за зиму. И раньше стройной была, теперь же – смотреть больно. Ножки и ручки, как веточки – обнять и плакать.

Пока суть, да дело, кое-какие анализы родственники заставили Настю сдать. Получили результаты и в скорости начались у матери боли, которые таблетками не снимались. Поехали в ближайший город – врачам показаться. Пролежала Анастасия в больнице неделю. Оказалось, вот в чём дело – рак желудка. Установили диагноз и стадию – четвертая – последняя. Лечащий врач сказал, что операцию сделать можно попробовать, но никаких гарантий на успешный исход он не дает. Организм уже очень ослаблен болезнью и наркоза может не выдержать. Так же он подозревает по анализам, что метастазы скорее всего уже многочисленные, поэтому удалять придется не только опухоль, но и сам желудок и близлежащие органы. Восстановление будет очень тяжёлым, если вообще оно будет. Мучений избежать не удастся. К физиологическим болям добавятся боли от многочисленных внутренних и внешних ран.

–Решайте, родственники – со вздохом произнёс доктор, с жалостью глядя на заплаканную дочь и потерянного, ничего не соображающего мужа.

Не пришлось никому решать. Анастасия делать операцию наотрез отказалась.

–Не лягу, я, под нож, даже не уговаривайте меня. Чувствую – конец уже близок. Не хочу я с разрезанными потрохами лежать. Двум смертям не бывать, а одной – не миновать. Сейчас у меня хоть живот целый. Поехали домой! – безоговорочно заявила она своим близким.

По правде говоря, после беседы с врачом, никто и не собирался уговаривать женщину на операцию. Понимали все, что жизнь продлить не удастся, а вот страдания добавятся.

Весна была в самом разгаре. Природа проснулась резко и наполнила своими жизнерадостными ароматами всё вокруг. Всё живое ликовало и нежилось на солнышке, которое начинало вступать в свою полную силу. От свежего запаха молодой листвы дурманило голову. Голубой цвет неба был не естественно ярким. Белые кудрявые облака на нем напоминали огромные клубы ваты. Приглядевшись, в каждом мягком сгустке можно было найти сходство с каким-нибудь существом. В детстве Анна любила фантазировать, глядя на плывущие облака, и представляя сказочных персонажей. Птичий гомон заглушал все остальные звуки. Каждая птаха пыталась показать свой голос во всей красе. Образовавшиеся пары курлыкали и ворковали. Всё живое торопилось выполнить свое главное предназначение – дать потомство.

Родительский дом оставался таким же чистым и уютным, каким был даже в самые тяжёлые времена, только запах недуга – сильный и безжалостный, бьющий в нос каждый раз при входе, говорил о том, что здесь поселилась страшная беда. Болезнь стала протекать жутко. Раковые клетки буквально каждый день захватывали все новые органы, молниеносно распространяясь по организму. Если ещё пару месяцев назад, Анастасия была просто уставшей от работы женщиной. Сейчас она стала прозрачной и немощной тенью. Она резко слегла, перестала обслуживать себя. Безжалостное хитиновое членистоногое чудище превратило ещё очень симпатичную стройную женщину в тщедушную старушку, которой не видно было на кровати, в подушках.

Долгими вечерами, чтобы унять хоть немного боль и отвлечься, разговаривали они о житье бытье с дочерью.:

–Ох, Аня! – Сокрушалась мама – Как я жалею, что не настояла тогда на своём и отдала тебя замуж за Сашу. Сердце моё разрывается и душа болит – как я оставлю тебя одну? Кто поможет тебе, кто утешит? Слишком мягкие мы с отцом, в дела ваши никогда не лезли, а надо было бы. Глядишь, и судьба у тебя была бы другой. Ты девонька моя, подумай, чтобы уйти от него. Не будет жизни нормальной у вас. Если повадился он с бутылкой обниматься, да с этой дурной бабой яшкаться – добра не жди. Беда в том, что он сам меняться не хочет. Считает себя во всём правым, ещё и злится на замечания. Охо-хо! Тоска – тоскучая.

–Мам, не надо, не переживай. Ни к чему тебе расстраиваться. Тебе силы беречь надо. Всё, как ни будь, наладится, не время сейчас об этом говорить – старалась Анна успокоить мать и себе душу не бередить.

–Не буду, доченька. Только сердцу материнскому ведь не прикажешь – болит и болит оно за вас – детей моих, особенно за тебя – несчастную. Почему тебе – любушке моей, достался такой муж? И добрая ты и красивая, здоровьем не обделённая. И работаешь, и дом с хозяйством содержишь, и дети здоровые – а, всё – не так мужу твоему. И этот – первый предатель – с тобой подло поступил. Глядишь, если бы не он, ты бы и замуж не торопилась бежать. Ань, ты глянь, как интересно у нас в селе повелось. Обычно – девки – своих женихов не дожидаются. А у нас, все невесты – кинутые. Как напасть, какая, на деревню нашу. Вот считай: тебя обманули, два сына моих тоже своих невест бросили. Уехали, что один, что другой – и забыли про все обещания своим девкам. Дуся то по Лёше не сильно долго тосковала, а вот Ольга по Артёму – до сих пор сохнет. Видно много чего он ей наплёл, пока встречались, а может быть даже и не просто наплёл, с них, с мужиков, станется – дело молодое.

– Мам, тебе нельзя волноваться. Зачем ты это вспоминаешь? Какой толк? – раздосадованная Аня понимала, что таким образом, вспоминая прошлое, мать немного отвлекается от своих болей,– Да, мам, мне тоже Олю жаль до слёз. Любит она его до сих пор. Страдает, как я по Панкрату своему страдала. Права ты – Артём – не только красивые слова говорил. Поэтому и обидно ей втройне. Дуся то Лёшку на расстоянии держала, не подпускала так близко. Молодец – гордость надо иметь, нечего расстилаться перед ними.

Не оконченный разговор резко прерывался стонами.

–Ох! Ой-ой-ой, а-а-а! – накрывала боль – Аня-я-я! Не могу я! Не выдержу! Огнём внутри всё горит!

Приступ скручивал в жгуты внутренности Настасьи. После пыток, получив укол, обессиленная откидывалась она на подушки, и уходила ненадолго в забытье…

Умирала мать страшно. Сначала Анна постоянно ходила к родителям, а потом пришлось совсем переехать – ухаживать. Мучительные и невыносимые боли всё сильнее и сильнее завладевали телом женщины. Постоянная рвота. Холодные ступни больной очень мёрзли. На ногах образовались кровавые, незаживающие болячки, которые постоянно сочились сукровицей. На мамины ноги Аня одевала тёплые носки, пара которых постоянно грелась на печи, не взирая на тёплую погоду за окном. Повязки, не успевала менять – они моментально пропитывались кровью. С каждым днем мама становилась всё меньше и меньше, как будто растворялась.

Как бы тяжело не было Анне, но она с ужасом ждала неотвратимого.

–Мамочка, ты хоть снись мне, пожалуйста, почаще – умоляла она, присаживалась на краешек постели, брала в свои руки холодную, сухую, родную кисть матери, утыкалась в неё лицом, и начинала тихонько качаться и плакать.

Анастасия, в забытьи, подрагивала пергаментными веками запавших глаз, не шевелясь. Судорога от боли волной проходила по родному любимому лицу, в заострившихся чертах которого с трудом проглядывал привычный лик матери. Анна прикладывала свою голову на подушку рядом, рыдая и тихо шепча: «Мама, мамочка…»

Глава 10

Предвиденный конец пришел всё равно неожиданно и застал Аню врасплох. Это было, как удар, со всей дури, под дых. Два дня до этого, Настасья подолгу находилась в беспамятстве. Большую часть времени она лежала, не реагируя ни на что. Аня в эти часы тоже немного успокаивалась, видя, что страдания отпустили родное тело и не разрывают его на части. И, в последнюю ночь, спали все спокойно. Тишина после напряжения и стонов погрузила всех в глубокий сон.

Утром проснулась Анна поздно. Открыла глаза, в окно светило ласковое солнышко. Петухи давно пропели свои арии. Аня зажмурилась, и моментально вспомнила сон. Как будто фильм посмотрела. Шли они с мамой по полю, как будто на сенокос собрались. Вокруг была просто идеальная поляна, ярко-ярко зелёная, с сиреневыми всполохами цветущих колокольчиков. Мама начала кружиться в танце – такой Аня её ни разу в жизни не видела. Движения были красивыми, ритмичными. Откуда-то звучала нежная, едва различимая музыка. Так, танцуя, и смеясь, оказалась мама на краю лужайки. И, взмахнув легко рукой, крикнула:

–Прощай, доченька! Прощай, любимая!

И исчезла.

Вскочила Аня с постели – бросилась к матери. Та, безмятежно – расправились скорбные, страдальческие складки лица, лежала, повернув голову набок. Из уголка рта стекала тонкая струйка крови, пропитав уже всю подушку…

Анна забылась, страдая от душевной боли и тоски, ушла от действительности. Плохо помнила, и потом, как ни силилась, не могла досконально вспомнить дни похорон. Мозг отказывался запечатлевать эти события. Обрывки разрозненных картинок – деревянные лавки, разрытая земля, красный гроб – а, в нём – кто-то, едва похожий на маму. В памяти стояли только люди, люди, почему-то очень много людей. Все дети с семьями приехали проститься с матерью. В доме некуда было ни встать, ни сесть. И взрослые, и дети – что-то говорили ей, о чём-то спрашивали. Как деревянная, Аня ничего не замечала вокруг себя. Все родственники в этот момент, были ей, как чужие. Не хотела она ни видеть никого, ни слышать ничего. Хотелось только, чтобы чьи-нибудь мягкие и теплые руки обняли её и успокаивали, поглаживая по голове, как в детстве. Но, не было рядом с ней ни тёплых рук, ни надёжного плеча. Муж отстранился, как чужой, скорбно ходил где-то неподалёку, не замечая ни страданий жены, ни её нужды в утешении.

Стояло начало лета. Но, ничего – ни тепла, ни солнца – не видели заплаканные глаза Анны. Всё стало не в радость. Померкла без мамы жизнь. Она ведь никогда раньше не задумывалась о том, что родители могут куда-то деться. Мама и тятя были в её жизни постоянными величинами. Потеряв самого близкого человека, Аня попала в другой мир. В мир, где ты уже не ребёнок. В нем никогда больше не поцелуют тебя мамины губы, никогда больше не произнесут ласково: «Я тебя люблю, доченька». Рухнула её незыблемая стена – нет больше маминой заботы и любви. И – это было невыносимо. В каждом шевелении занавесок, в каждом нечаянном шорохе, она искала подтверждение тому, что мама её не бросила, не ушла бесследно. Горячо верила дочь, что мать с ней, как прежде, только по-другому…

Маленькие дочки не понимали, что происходит. Последнее время они были предоставлены сами себе. Иногда тятя, пока Аня не отходила от постели матери, уставший и расстроенный, сажал их на колени и ласково гладил по головкам, приговаривая:

–Лопотули, вы мои Лопотули, не станет скоро у нас бабушки. Как я жить-то без неё буду? – спрашивал он сам у себя.

После похорон, девочки постоянно донимали взрослых:

–Где наша бабушка? Мы хотим к бабушке! – начинали они капризничать. У Анны не было сил объяснять что-то детям. Она ласково обнимала обеих дочек, утыкалась в их нежные плечики и разрыдавшись, говорила:

–Нет больше, и не будет никогда нашей бабушки! Бабушка сейчас на небе. Сейчас вам этого не понять. Подрастёте – поймёте.

В Детских головках не укладывалась мысль, как могла их бабушка, взять и улететь – оказаться на небе? Скучали они по ней сильно и обижались на мать, за то, что та говорит им неправду. Понять не могли, зачем мама их обманывает. Не правда – не бывает такого, не живут люди на небе.

Глава 11

Анастасия, отмучавшись и успокоившись, выполнила последнюю мольбу дочери. Каждую ночь приходила она во сне к Анне, как та и просила. Явь и сон поменялись для тоскующей женщины местами. Как с живой, разговаривала она с матерью во сне – плакалась ей, жаловалась или советовалась. Выговорится, прорыдается и немного легче ей становится. Просыпаясь, каждое утро в слезах, Аня долго смаковала воспоминания о прошедшей ночи, проведённой рядом с родительницей. Не хотелось ей, чтобы сон заканчивался, не хотелось возвращаться в действительность. Лишь во сне ей было хорошо. Наяву – мученье.

Появилась у Ани веская причина заливаться слезами. Семейная жизнь её разбилась в дребезги. Муж, пока она была погружена в заботы о матери, потеряв всякий стыд, в открытую, посреди белого дня, не стесняясь никого, приходил к любовнице. И та – наглая, добилась своего – тоже перестала скрываться, от соседей перестала прятаться. Что там скрываться, даже бравада у обоих появилась. Теперь они жили в открытую. Роза на крыльце Александра встречала, даже голоса не понижала – разговаривала, что бы все слышали. Все вокруг про них узнали. Жалели Анну и осуждали бесстыдников.

Спустя время, как добилась деревенская гулёна Сашу, стала она опасаться быть пойманной на измене. Поэтому закрыла свои двери для остальных ухажёров. Те, какое-то время ещё ходили, но после последней свары, в которой Александр победителем вышел и кричал на всю деревню: «Моя, Роза! Никому её не отдам!» – успокоились.

Сашка, после драки, пришел домой злым. Покоя ему не давало одно обстоятельство. Раньше привечала Роза не только его. Почитай вся деревня – из числа непутёвых мужиков, отдыхали на её перинах. Не стеснялась женщина и подпускала к себе кого ни попадя. «Я вдовая», – говорила она деревенским бабам, когда они крысились на неё при встрече, – «Никому ничем не обязана, что хочу, то и делаю. Смотрите лучше за своими мужьями. Я их не под автоматом веду, сами приходят, по собственной воле».

–Так, коль сучка не захочет, у кобеля не вскочит! – огрызались женщины – Какой самец откажется, если ему предлагают? Тварь, ты, – Розка! Уж сколько ты дерьма всем нам сделала, всё мало тебе. Сколько семей от тебя пострадало, а ты всё никак не уймёшься. Скорее бы кто-нибудь тебя по злому унял.

–Не дождётесь, чтобы меня не стало. Назло вам – жить буду и вашими мужиками вертеть. А будете меня доставать и обзывать – сделаю вам на смерть! Смотрите – договоритесь, вы у меня! Вы ведь знаете, что я умею?

Бабы замолкали и отходили от неё подальше, быстро крестясь. «Колдунья проклятая», -думали про себя, – «Что б тебя забрал тот, кому ты душу продала».

Потеряв голову от страсти к Александру, Роза теперь при каждой встрече как только не ублажала дорогого любовника и старалась каждый раз его напоить. В любое время предоставляла ему то, ради чего он к ней шастал, и наливала, без ограничений, каждую встречу. Наливала-наливала и боясь его потерять, что-то злое, тёмное и заговорённое ему подсунула. Стало Саше после их встреч крышу сносить. Приходя домой, он с ненавистью смотрел на жену и детей, начинал скандалить. Немного погодя, скандалы стали завершаться боем и драками. Он стал страшным, беспощадным, не управляемым. Как выпьет, вселялась в него сущность чёрная, с которой никто совладать не мог. Анне теперь приходится с двумя дочками по разным углам по всей деревне прятаться, только б не попасться ему на глаза, когда он в раж входит.

Обманутая жена понятия не имеет, как ей быть и что делать. Оставаться в доме свекрови не имело смысла. После очередного побоища, Александр ушёл дальше догуливать, а Аня собрала девочек, по-быстрому, и пошла пешком к тяте. Очень неудобно теперь будет ей на работу добираться, но это не страшно, главное – будет спокойствие. По дороге, пока Лиза и Тоня за бабочками бегали – выплакалась. Половину пути – шла и представляла себя незамужней. Как хорошо бы было, если б совсем Сашки на свете не было. Жила бы она себе спокойно с дочками, работала – никто бы не оскорблял, не угрожал, не буянил. Вокруг красота такая и она ещё молодая, но не видит всего этого. Все глаза свои она проплакала – не жизнь, а сплошные беды.

Так, в грустных мыслях, дошла она до родительского дома. В нём никого не было. Вошла Аня в незапертые двери – двери и не запирали, если не уезжали надолго. Бояться некого – все свои, да и брать то нечего. Если какой чугунок кто утащит – не разоришься. Вошла женщина в комнату – тишина и покой. Солнечный луч, преломляясь сквозь загрязнённое стекло, образовал ровную стену, медленно-медленно кружащейся, мельчайшей пыли, посередине комнаты. Родительский дом пах знакомым, родным ароматом. К нему примешивался запах нестиранных портянок и давно не мытого пола.

–Идите, девочки, погуляйте во дворе. Я сейчас приберусь и есть будем. Отослала Аня дочек, а сама переоделась в мамин халат, который не дала выбросить, а спрятала подальше, чтобы тятя не наткнулся. Набрала студёной воды и стала самозабвенно чистить дом. Эта работа была ей в радость. Пока руки заняты, мысли тяжёлые голову не распирают. Легче на душе становится. Как будто вместе с пылью и грязью, свое горе тряпкой смахиваешь. Так же, как свежий воздух в доме появляется, так и свежо на душе делается.

Только и в доме отца теперь покоя Анне не стало. Пьяный муж, возвращаясь иногда домой, и не находя жены, вспоминал, что Аня ушла. Шёл в бешенстве к тестю, что бы наказать непокорную жену и за волосы, волоком её назад пытался привести, нечего позорить его перед людьми.

–Ты – моя жена, сука! А, значит – я твой хозяин! Никуда ты от меня не денешься, как я захочу, так и будет! – кричал он в ярости, брызгая слюной.

Нигде Ане покоя не стало, нигде она не была защищена. Если успевала – убегала в овраг и там с дочками, прижавшись к земле, они сидели тише воды и ниже травы. Иногда им удавалось задами в лес уйти. Хорошо, что муж не каждый вечер заглядывал. Выбирал лучше с Розкой побыть, чем раз за разом пешкодрапом километры наматывать.

Отец бессилен был оградить Анну от жестокости мужа. Человек он был миролюбивый, добрый и ласковый, драться сроду не умел. На трезвую голову разговоры с зятем вёл. Сколько раз он ходил на работу к Александру, пока тот трезвый был – вразумлял и совестил. Зять, слушая отца, стоял понурив голову, как провинившийся первоклассник. Не поднимая глаз, соглашался и кивал головой. Вечером же, забыв об утреннем разговоре, брался за старое. С пьяным мужчиной тесть не связывался, даже не пытался – силы не равные были. Смотрел он в дурные, бессмысленные глаза Александра и отшатывался от увиденной жути. В пьяном виде это был не человек.

Глава 12

На запущенном огороде бойко, как беспризорники, без опаски, бродили теперь самостоятельные куры, доклёвывая остатки съестного. Растения пожухли от отсутствия полива и затерялись в бурьяне. В доме стоял раскордаш. После приходов глубоко пьянющего сына, весь пол был затоптан и ошмётки грязи попадались под ногами, то тут, то там. Оставшись одна, в опустевшей половине, свекровь стала сама не своя и очень переживала за сноху с внучками. Перестала убирать в доме – всё равно – бесполезно. Не варила еды, сама перебивалась, чем попало. Забросила все дела – ходила через день за семь километров – в церковь – свечку поставить. Молилась мать за благополучие детей своих. Страшно переживала. Ругала она Сашку беспрерывно.

– Отец твой, со стыда бы сгорел, если бы узнал, что ты творишь! Семью завёл, а жить нормально не хочешь! – кричала на Александра мать – Батя ваш был уравновешенный, спокойный, работящий. Так переживал за нас, просил меня, перед уходом на фронт, сберечь всех. «Не знаю, как все сложится, Маша. Береги пацанов наших! Обязательно береги, и себя тоже – обязательно! Вы – моё всё, вы самое дорогое, что у меня есть», – говорил он мне – А, ты, что творишь? Поганец, ты, этакий! Отца своего позоришь! Семью из дома выжил, сам пропадаешь у этой лярвы! Мне людям на глаза показаться стыдно! Анька твоя – святая, я бы уже давно тебя – паршивца или утюгом или колуном оприходовала. Ирод, ты, проклятый! Ты думаешь, как ты дальше жить будешь? Какое тебя будущее ждёт? Только попробуй мне эту – прости Господи, приведи! Ноги её в моём доме не будет! Ни слышать, ни видеть эту гадину не хочу! И, ты, давай – катись к ней! Видеть тебя не могу – изверг патлатый! Ох горе – горюшко на мою седую голову. Ещё на брата обижается. Да ты в сто раз подлее его поступаешь! И в кого ты уродился таким? – удивлялась мать, – Сообразила я, в кого ты! – догадка пришла к ней неожиданно. Присев устало на колоду, смахнула пот со лба и заплакала скупыми, мутными слезами.

–Мать, не лезь ко мне! Не сравнивай меня с дядькой!

–И сравнивать нечего! Ты, в сто раз хуже! Ты тоже, нехристь окаянный, если не остепенишься – хорошего не жди. – плакала мать. –Зачем ты таскаешься к паскуде этой? Ты разве не чуешь – опоила она тебя!

Александр и сам догадывался, что что-то не то с ним происходит. На трезвую голову он – прежний. Только трезвым быть не хочется. Стоит же выпить рюмочку, и как будто другой человек в нём просыпается – ненавидит всех и видеть не может никого, кроме Розы. С похмелья потом мается – даже жить ему не хочется. Не просто физически плохо мужчине, а в глубине души – маята и темь.

–Я в Бога верю! – крикнул матери Александр и ушёл со двора. Попытался посильнее стукнуть калиткой. Только та не стукнула, а вовсе слетела с петель. Так и осталась лежать до вечера, пока старший брат Пётр не починил её.

Существовала в семье Александра своя легенда. Только герой этой истории был не выдуманный, а реальный. Когда надо было чей-то плохой поступок оценить, в ход шёл двоюродный дядька – пьяница, тиран и вообще очень не хороший человек. Этот всеми презираемый, родственник, так же, в своё время, семье покоя и жизни не давал. Мало того, что каждый день, вечно пьяный матершинник, буянил и скандалил, семью терроризировал, ненавидел всех, так ещё и безбожником был. Издевался и смеялся над верою.

Всё случилось в праздник – Благовещенье. В этот великий день все откладывают свои дела и не работают. Многие стараются на утреннюю службу попасть в соседнюю деревню. Там, единственно, сохранилась часовенка, и батюшка ведёт службы по большим праздникам. Потом люди всей деревней по дворам ходят, поздравляются.

Задумал разгильдяй, который сроду не работал, как паразит жил, в этот день за брёвнами для хозяйства съездить. Жена ему с утра говорила:

–Коля, нельзя работать сегодня – большой грех. Великий праздник – Благовещенье – птица гнезда не вьёт, девка косу не плетёт! Не вредничай! Сегодня все отдыхать будут – праздновать. Не ходи работать! Чего тебе приспичило? Успеешь ещё.

Да, разве он послушает. Взъерепенился, мат-перемат:

–И-тить, твою колотить! Всё у вас праздники, каждый день праздновать можно. Пошли вы все козе в трещину! – разозлившись на жену, оттолкнул её в сторону и выскочил из дома.

–Не бери грех на душу! – кричала она ему вслед – Завтра, если захочешь, всё переделаешь!

–Пошла ты, я сказал уже – куда – и ты и праздники твои!

Так он и уехал на телеге со двора, матерясь. Съездил – нагрузился по полной. На обратном пути, немного не доехав до дома, подвода на выбоине накренилась. И, толи он брёвна плохо закрепил, толи еще что, но кругляки покатились, перевернули хлипкую повозку и завалили дядьку насмерть. Покарал его Господь.

Глава 13

Прошёл месяц со дня смерти Анастасии. Жизнь в доме тяти не была спокойной, как на то рассчитывала Аня. Зато в доме отца были долгие промежутки времени для передышки от концертов мужа.

В тот день, Аня, после рабочего дня, забрав от соседки дочек, готовила нехитрый ужин. Бабушка Поля, сердечная и сердобольная, сама предложила помочь с близняшками, видя, как крутится, ставшая одинокой, мать с двумя детьми.

–Анютка! Пойди ко мне, что скажу – крикнула, как то через забор соседка, подзывая Аню.