Жена для Морозко

Все больше думаю о том, как его встречу. Что чувствую к нему, что скажу. Я уже почти готова простить Морозко, если он чувствует свою вину. Извиниться за то, что так холодно на него смотрела – мне кажется, именно в этом причина его долгого отсутствия.

Но что если нет? Что если он считает нормальным издеваться над другими, пусть он и считает, что Финист посягнул на что-то, что принадлежало ему? От этого дурно. Кого я выбрала?

В один из дней – кажется, восьмой или девятый – я выхожу на улицу подышать свежим воздухом, отвлечься от тревожных мыслей.

И замечаю капель.

Замираю на месте, глядя на то, как вода медленно капает с края крыши терема – прозрачная, сверкающая в редких лучах солнца.

И вдруг меня пронзает ужасное понимание: это первые мгновения весны. Зима отступает. А его всё нет.

Стою, не зная, что предпринять, что делать. Раньше я не задумывалась всерьёз о том, что меня теперь вечно будет окружать зима, что я буду бояться пробуждения природы, таяния снегов. Что весна станет моим врагом.

Подставляю ладонь под капли – и холодная вода падает на кожу, стекает между пальцами.

– Что-то он рано в этот раз, – раздаётся за спиной знакомое ворчание домового. – Весна-то. Ещё масленица толком не прошла, а уже оттепель.

Резко оборачиваюсь к нему, хочу что-то спросить, но домовой отводит взгляд. Уходит в терем, прихрамывая. А мое сердце заходится нехорошим предчувствием: что-то дурное произошло.

Бросаю взгляд на мужнин перстень, но огонек в нем горит ярко. Значит, жив Морозко и меня любит. Но почему он не дома?!

И вдруг вижу в небе большую тёмную тень – она всё увеличивается и увеличивается, стремительно приближается к земле.

Наконец в нескольких метрах от меня с громким хлопком крыльев приземляется огромный сокол – размером почти с человека, с коричневыми перьями, отливающими золотом.

Птица ударяется о землю когтями, и в следующее мгновение оборачивается юношей удивительной, почти неземной красоты.

С трудом узнаю в нём Финиста – того измождённого пленника из подвала.

Сейчас он выглядит совершенно по-другому. На нём богатый наряд из ярко-красного и явно очень дорогого сукна, отделанный золотой нитью: высокие кожаные сапоги, узкие штаны, расшитый кафтан, роскошный полушубок, подбитый соболиным мехом.

Рыжие с золотым волосы аккуратно уложены в длинную косу, в которую вплетены два больших соколиных пера – золотистых, сверкающих.

Сначала у меня отлегает от сердца. Финист больше не походит на умирающего: кожа у него выглядит свежей, здоровой, глаза ярко блестят, скулы едва тронуты румянцем, плечи гордо расправлены.

Словом, он полностью восстановился. Значит, Морозко ему вреда не причинил, не мстить он ездил.

Иду к Финисту быстрым шагом, собираясь заговорить с ним, спросить, не видел ли он Морозко.

Но тут замечаю, что в руках у Ясного Сокола длинный посох – знакомый, украшенный резьбой, с ледяным наконечником.

Посох Морозко.

Финист резко бьёт им о землю – один раз, сильно.

Тут же замираю на месте, чувствуя, как внутри всё холодеет. Почему у него посох моего мужа?

Финист говорит громко, звучно, так что голос разносится далеко по лесу:

– Слушайте, духи, люди и звери! Не оправдал Морозко Сварожьих надежд! Не послушался приказа богов! И больше он зимой командовать не будет!

С этими страшными словами Финист с силой втыкает посох глубоко в землю перед теремом.

Метели, что всё это время защищали дом, создавали непроницаемую завесу вокруг, в этот миг мгновенно успокаиваются, стихают. Снег перестаёт кружиться. Воцаряется мёртвая тишина.

– Боги выберут нового стража зимы! – продолжает Финист торжественно. – Кто с посохом управиться сможет, кто его из земли вырвет – тот и займёт на следующую зиму его место в этом тереме!

Бросаюсь к Финисту, хватаю его за рукав кафтана.

– Финист! – кричу я отчаянно.

Тот оборачивается, бросает на меня тяжёлый взгляд исподлобья – холодный, почти враждебный.

– Что с ним?! – кричу я ещё громче, трясу его за руку. – Где Морозко?!

Финист ловит мои руки – легко, почти небрежно, касается пальцев. Прикосновение его обжигающе горячее после холода.

– А тебе, дитя Морены, – говорит он ровно, без эмоций, – лучше возвращаться к своему отцу. Здесь тебе больше делать нечего.

И в следующее мгновение обращается соколом – прямо на моих глазах, тело сжимается, покрывается перьями, руки превращаются в огромные крылья.

Следом Финист мощно взмахивает крыльями и взмывает высоко вверх, в серое небо, оставляя меня – потрясённую, не верящую в происходящее – стоять перед теремом совершенно одну.

А надо мной звучат хлопки крыльев.

Падаю на колени перед посохом, тянусь к нему дрожащей рукой, хочу прикоснуться к единственному, что осталось от Морозко.

Но тут меня отвлекает голос домового:

– А говорил ведь я ему: вот к чему приведёт непослушание. Ещё и на Сварожьего сына додумался напасть! – это он говорит о Финисте, и в голосе слышится осуждение. – А потом приказа ослушался. Вот и поплатился.

– Где он?! – резко поворачиваю голову к домовому, и в груди всё сжимается от ужаса.

– Не знаю, Дарнава, – разводит руками тот, и впервые за всё время вижу на его лице что-то похожее на сочувствие. – Но без силы своей…

Он замолкает, как будто не договаривает что-то важное. Что – «он тебе нужен не будет»? Что без силы он мне не интересен?

Вскакиваю на ноги, разъярённая до предела. Как домовой вообще мог предположить, что я с Морозко была только потому, что он хозяин зимы, господин, богатый и могущественный дух?!

Домовой, видимо, замечает, как глаза у меня блестят от гнева, и осторожно отступает на шаг назад.

– Не то я хотел сказать, прости! – торопливо выставляет руки перед собой. – Не подумай плохого! Я хотел сказать – без силы своей он из ловушки богов не выберется. Наказать они его за своеволие решили…

Тут только до меня доходит по-настоящему, насколько Морозко мне нужен. Как воздух нужен. Как вода. Как биение собственного сердца.

Не брошу я его, что бы с ним ни случилось, где бы он ни был. Пусть даже он потерял всю свою силу, пусть стал совсем обычным. А про Финиста потом спрошу – когда найду Морозко.

– Они сделают всё, чтобы ты его не нашла, – тихо добавляет домовой, и в голосе звучит предостережение.

– Как… – наступаю на домового, нависаю над ним. – Мне его найти?! Говори!

– Не… знаю… – голос домового становится похож на тонкий писк мыши.

И читаю между строк: он думает, что боги покарают любого, кто будет помогать мне в поисках. Поэтому боится говорить.

Ну что ж, значит, искать буду сама.

В это время на поляне перед теремом начинается какое-то движение, оживление – лесные звери сбегаются к краю леса со всех сторон. Белки спрыгивают с деревьев, зайцы выпрыгивают из-под кустов, даже лисы показываются из нор.

Оборачиваюсь на шум – и вижу красивого юношу, выходящего из-за деревьев.

У него светлые вьющиеся волосы до плеч, лицо нежное, почти девичье, с тонкими чертами. Одет он не по погоде – гораздо легче, чем следовало бы в такой холод. На ногах лёгкие белые сапожки из мягкой кожи. На нём ярко-розовая рубашка, расшитая синими защитными оберегами по вороту и рукавам. Сверху накинут короткий полушубок, за широкий пояс заткнута деревянная свирель. А на голове – венок из живых подснежников, белых и нежных.

Птицы вьются над его головой – жаворонки, трясогузки, первые вестники весны.

Понимаю, кто это, за мгновение до того, как домовой произносит с придыханием:

– А вот и Весна пожаловала.

В руках у Весны тоже посох – длинный, но совсем другой, не похожий на посох Морозко. Этот обвит зелёными побегами, молодыми листьями и цветами.

Весна останавливается у воткнутого в землю морозного посоха и смотрит на него с опаской, почти со страхом. Потом переводит напряжённый взгляд на меня, и в глазах читается немой вопрос: «Кто ты?»

Кланяюсь ему в пояс – низко, уважительно.

– Здравствуй!

Весна отвечает таким же глубоким поклоном – изящным, плавным.

– И тебе не хворать, красна девица, – отвечает он, и голос звучит молодо, звонко, как журчание ручья.

Белки и зайцы заводят у его ног что-то вроде весёлого хоровода, танцуют кругами. Весна смотрит на них и улыбается – искренне, с теплом и любовью к этим маленьким созданиям. Но потом снова переводит взгляд на меня, и улыбка гаснет.

– Я думал, что обычно хозяюшка… – начинает он осторожно.

– А я ему не хозяюшка! – перебиваю я звонко, твёрдо. – Я жена его!

Весна резко приподнимает острый подбородок, и на лице появляется удивление, переходящее в понимание. На его лице отчётливо читается: «Так это правда!»

Он разом становится серьёзнее, взрослее, будто сбрасывает маску беззаботного юноши.

– Я уйду отсюда, – продолжаю я быстро, умоляюще. – Не буду мешать. Только скажи, где Морозко искать! Брат ведь он тебе!

Весна опускает голову, и на лице появляется грустное выражение. Читаю на его лице: «Уже и не брат, выходит, раз боги его отвергли».

Но потом он резко вздёргивает голову, снова улыбается – живо, очаровательно, по-мальчишески.

– Не знаю я, где его искать, – говорит он, и видно, что говорит совершенно честно. – Но знаю, кто точно знает! Ягу отыщи, Бабу Ягу. От неё ничего не укроется – ни в Яви, ни в Нави. Она между мирами ходит, всё видит, всё знает.

Киваю, хватаясь за эту надежду как за соломинку.

– Спасибо! – выдыхаю я с благодарностью.

Бросаюсь в дом, взлетаю по ступенькам, хватаю заплечный мешок, который давно уже собран и стоит наготове в углу спальни. Спускаясь обратно, вижу, как на глазах меняется терем – словно кто-то невидимый быстро перерисовывает его изнутри.

Всюду появляется роспись из цветов – яркая, пёстрая, совсем не похожая на те строгие морозные узоры, что украшали стены раньше. Ромашки, колокольчики, незабудки вьются по балкам, обвивают дверные косяки. И мебель другая – лёгкая, почти воздушная, сплетённая из ивовых прутьев вместо тяжёлых резных столов и лавок. Повсюду буйство красок – жёлтой, розовой, зелёной, голубой. Живые цветы распускаются прямо на глазах – на подоконнике, в больших глиняных кадках по углам.