Жена для Морозко

Марта Сокол

Жена для Морозко

Глава 1. Дом

Прикладываю ладонь к щеке Морозко, смотрю ему в глаза – синие, как зимнее небо, как лёд на реке в морозное утро. Он отвечает мне таким нежным взглядом, что сердце переполняется теплом, несмотря на стужу вокруг.

Но пальцы дрожат, когда я вспоминаю разговор Морозко со Сварогом – тот огненный рёв, ту угрозу, то пламя, готовое сжечь всё на своём пути.

– Но боги, – шепчу я, и голос срывается. – Боги же тебе сказали…

Боги дали ясно понять, что не потерпят от Морозко непослушания, не простят ослушания приказа. Они велели сослать меня к моему отцу-Кощею и оставить в Нави навечно. А Морозко должен был ждать новую хозяйку, забыть обо мне, продолжать свою службу, как ни в чём не бывало.

Морозко хмурится, его брови сдвигаются на переносице, и в глазах вспыхивает что-то упрямое, непокорное. Он отрицательно качает головой – резко, решительно.

– Никому я тебя не отдам, – говорит он твёрдо, и в голосе звучит непреклонность. – А спорить будут – пожалеть заставлю. Можешь не тревожиться, Дарнава. Я тебя укрою.

После этих слов он подводит меня к коню – белому, высокому, чьи глаза горят как рубины в темноте. Помогает взобраться в седло – осторожно, придерживая за талию, потом садится сзади, обнимает меня, прижимая к себе.

И в это время вокруг нас поднимается метель.

Настоящая, могучая, древняя.

Она взмывает в небо столбом, закручиваясь вокруг нас защитным коконом, скрывая от всех глаз – божеских и людских. Снежная стена вырастает на десятки метров вверх, ветер воет так громко, что заглушает все остальные звуки. Даже страшно видеть эту силу Морозко, осознавать её масштаб. И в то же время волнительно, трепетно, потому что вся эта мощь направлена на то, чтобы защитить нас обоих.

Прислоняюсь спиной к его груди, чувствую исходящее от Морозко тепло – живое, настоящее, человеческое. И мне становится приятно, почти радостно от мысли о том, что он по-настоящему живой, по-настоящему тёплый только рядом со мной. Меня единственную из живых он не может заморозить, не может навредить прикосновением.

Его ладони тёплые – почти горячие в сравнении с морозным воздухом. Ими он накрывает мои руки, сплетает наши пальцы и пришпоривает коня лёгким движением ног.

Тот срывается с места, бросается прямо в самое сердце метели, но стихия ничего не может нам сделать, потому что Морозко – её сердце, её центр, её повелитель и воплощение. Метель расступается перед нами, образуя коридор, безопасный проход сквозь бушующий хаос.

Ветер ревёт вокруг, поднимая в воздух вихри снежной пыли, скрывая нас в недрах бури от всего остального мира. Это разом и красиво, и торжественно, и немного похоже на древний обряд, как венчание стихий.

А ещё я чувствую – всем сердцем, всей душой – что нахожусь там, где хотела бы быть, где должна быть. Не в своём старом доме с его пустотой и одиночеством после смерти родителей. И уж тем более не у Кощея, в царстве мёртвых, где мне уготована роль наследницы престола Нави. А рядом с тем, кого действительно полюбила – всем сердцем, без оглядки, несмотря ни на что. Пусть он и воплощение по-настоящему опасной для всего живого стихии, пусть его прикосновение несёт смерть любому смертному.

Но уж видно, у меня такая судьба.

Не могла дочь Морены, богини перерождения и зимнего покоя, найти себе в женихи кого-то попроще, поспокойнее. Кого-то из обычных людей, кто предложил бы ей тихую, размеренную жизнь.

И пусть боги против нашего союза, пусть Сварог грозит карой. Даже они, со всей своей силой и властью, нас с любимым не разлучат.

Крепче прижимаюсь к Морозко, и он в ответ сильнее обнимает меня, прижимает к себе, и мы скачем сквозь метель.

Путь до терема кажется мне близким, почти мгновенным, потому что Морозко рядом – его тепло, его сила, его присутствие делают время каким-то другим, более текучим. Мне совсем не хочется разлучаться с ним, не хочется, чтобы эта поездка заканчивалась, чтобы приходилось думать о том, что будет дальше.

Нас со всех сторон защищает метель – плотная, непроницаемая стена из снега и ветра. Такое чувство, что ни один враг на свете не сможет к нам подобраться, не проникнет сквозь эту завесу, созданную самим духом зимы. И это ощущение безопасности, защищённости, которое я испытываю в его объятиях, дороже любых сокровищ.

Метель лишь немного ослабевает, когда вдалеке показывается терем – знакомый силуэт с резными башнями, с дымящейся трубой, с тёплым светом в окнах.

Морозко первым спрыгивает на землю – легко, одним движением – и протягивает мне руки, помогает спуститься, осторожно ставит на снег.

Мы оказываемся в шаге друг от друга, почти вплотную, и моё сердце замирает в груди от близости, от того, как он смотрит на меня. Кажется, сейчас он наклонится и поцелует – наконец-то, после всего, что произошло.

Но Морозко в последний момент оглядывается назад, смотрит на небо, и резко поднимает посох, приказывая снегу встать стеной вокруг терема.

Действительно – около дома поднимается настоящая метель, плотная завеса, так что почти ничего не видно дальше нескольких шагов. Небо скрывается за белой пеленой.

– Вот, – говорит он, повернувшись ко мне обратно, и в голосе звучит удовлетворение. – Непобедимый защитник.

И улыбается мне – светло, тепло, с какой-то мальчишеской гордостью за свою работу.

Смотрю на Морозко, не в силах оторвать взгляд. Щёки его раскраснелись от напряжения и холода, глаза горят ярким огнём – писаный красавец! Настоящий князь зимы, могучий и прекрасный.

Поднимаю взгляд наверх – всё небо тоже затянуло белым, плотным покровом из снега и облаков. Становится ясно, что боги нас обоих не увидят сквозь эту завесу, не узнают, где мы и что делаем.

– Не бойся! – говорит Морозко, аккуратно беря меня за руку и сплетая наши пальцы. – Коль хотят, чтобы я служил им, пускай и мне послужат!

– Что ты сказал им? – тихо спрашиваю я, сжимая его ладонь.

– Что пока не разрешат нам пожениться, больше не буду слушаться приказов! – отвечает он, и на лице читается непреклонность.

Он действительно это сделал. Бросил вызов самим богам ради меня.

– А Кощей? – так же тихо говорю я, и страх сжимает горло. – Он же не оставит всех в покое…

Морозко на мгновение хмурится, морщит лоб, обдумывая ответ. Потом наклоняется ближе и говорит тише, чтобы только я слышала:

– Не должен уж больше он прорваться сквозь границу. Скоро весна, граница совсем чёткая станет, непроходимая. Не беспокойся – её всё равно будет стеречь моя рать до первых лучей вешнего солнца. А там они с последним снегом растворятся.

Улыбаюсь ему, стараясь поверить, что всё будет хорошо.

Морозко крепче сжимает мою руку и ведёт к терему – медленно, не спеша.

Но в глубине души задаю себе вопрос, который не даёт покоя: а что будет следующей зимой, если боги так и не согласятся благословить наш союз? А весной? Ведь силы Морозко ослабеют с уходом холодов, метель больше не сможет нас защищать.

– А если они… – произношу я вслух, когда мы подходим к крыльцу терема. – Если не пожелают благословить нас? Что тогда?

Морозко останавливается, крепче сжимает мою руку и оборачивается ко мне. На лице решимость, в глазах огонь.

– На север тебя увезу! – говорит он твёрдо. – Туда, где моя настоящая земля, где я правлю безраздельно.

Его глаза блестят от этой мысли.

У меня перехватывает дыхание. Ведь там та страна, которой Морозко правит, но не может ей по-настоящему владеть в человеческом обличье, не может прикоснуться к её красоте без разрушения.

«И мы больше не вернемся в Берендеево царство», – читаю я между строк его слов, понимаю невысказанное.

Немного страшно становится за людей, которые останутся без защиты Морозко. Но что же теперь делать – к Кощею возвращаться, что ли? Умирать, чтобы стать наследницей престола Нави?

Киваю – медленно, принимая это решение.

Мы вместе с Морозко поднимаемся на крыльцо и заходим в дом.

Порыв морозного ветра врывается следом за нами – ледяной, яростный – и тут же задувает огонь в очаге. Пламя гаснет мгновенно, будто его водой залили. Дверь с грохотом хлопает за нашими спинами.

Бросаю удивлённый взгляд на Морозко.

Тот морщится, и на лице читается горечь.

– Забрал Сварог своё благословение, – хмуро произносит он, глядя на погасший очаг.

Без огня терем снова станет ледяным. Морозко снова начнёт превращаться в метель.

– Это ничего, – вдруг говорю я, и в голосе появляется уверенность.

Вынимаю из-за пазухи кольцо Морены – маленькое, серебряное, тёплое от моего тела.

Смотрю на него – на узор из переплетённых рун на ободке, на тёмный камень, который переливается в полумраке терема. А потом показываю Морозко, протягивая на открытой ладони.

– Сорока сказала, что с ним я сумею колдовать, – объясняю я. – Раз уж сделал ты меня своей хозяйкой и… невестой…

Морозко вдруг оживляется – в глазах вспыхивает надежда. Он быстро проходит к очагу, опускается на колени перед холодными углями.

– То научи меня, как огонь развести! – говорю я, подходя к нему и тоже опускаясь рядом на колени. – Наверняка ты заговоры знаешь. Древние, настоящие.

Морозко смотрит на меня долго, изучающе. Потом медленно кивает.

– Знаю, – отвечает он. – Морена меня многому научила, когда я был совсем молод. Научу и тебя.

Берёт мою руку с кольцом, поднимает к своим губам и целует костяшки пальцев – нежно, благоговейно.

– Спасибо тебе, Дарнава, – шепчет он. – За то, что не испугалась.

И я понимаю – мы справимся. Вместе.

Мы оба быстро подкладываем поленья в очаг – сухие, потрескивающие, пахнущие лесом и смолой. Морозко опускается на колени рядом со мной, держит свою ладонь над моей рукой – не касаясь, но близко, направляя.

Начинает читать заговор – низким голосом, нараспев, на древнем языке, который я не знаю, но который отчего-то откликается где-то внутри.

Повторяю его слова – неуверенно сначала, запинаясь на незнакомых звуках. Надеваю на палец перстень Морены – и чувствую, как по моим жилам течёт сила, горячая и мощная. Внутри пробуждается что-то древнее, незнакомое до этой поры, что-то, что всегда было частью меня, но спало, ожидая своего часа.

Протягиваю руку над поленьями, и огонь под моей ладонью вспыхивает – ярко, жарко, с треском и дымом.

Ладонь Морозко над моей начинает немного дымиться – словно лёд под лучами солнца тает, словно его сущность не выдерживает близости пламени. Но он не отдёргивает руку резко, убирает медленно, чинно, будто не хочет показать, что ему больно.

Разворачиваюсь к нему, вспоминая слова домового – Морозко может расплавиться от огня, испариться как утренний туман.

– Ты что? – одними губами шепчу я, хватая его за руку, разглядывая ладонь. – Ты же мог…

Он встаёт, вовремя ловит мои руки, прижимает их к своей груди – крепко, уверенно.

– Переживаешь что ли? – улыбается Морозко, и в глазах читается удовольствие от моего беспокойства.

– Конечно! – легонько стучу его по груди кулаком, не сильно, но с досадой.

– Я должен был руку твою направить, – объясняет он просто. – Иначе не получилось бы.

В это время огонь начинает согревать весь терем – быстро, жарко, наполняя воздух теплом. Только на сей раз он не волшебный, не созданный благословением Сварога, а настоящий, мой. Жаркий, пахнущий костром и дымом.

Морозко смотрит по сторонам – на стены, которые перестали покрываться инеем, на окна, где тает изморозь.

– И ты смогла, – говорит он с восхищением. – Жизнь в дом принесла!

Поворачивается ко мне, притягивает ближе.

И мы целуемся.

Это сладко и страстно одновременно – его губы горячие, совсем не холодные, как можно было бы подумать. Поцелуй жаркий, требовательный, от него сладко замирает сердце и что-то обжигающее разливается внутри, наполняет всё тело теплом.

Морозко крепко прижимает меня к себе – так, что чувствую каждую линию его тела сквозь одежду, каждый вдох его груди.

Но вдруг его объятия слабеют.

Он отстраняется – медленно, неохотно – ставит меня на пол и чуть-чуть отступает назад, разрывая контакт.

– Прости, – слышу я, и в голосе читается смущение. – Должен я был сначала к тебе посвататься. По правилам.

«Да было бы к кому!» – думаю я про себя с горькой усмешкой. Родители мои мертвы, а настоящие – один в Нави правит, другая проклята богами.

Мне хочется снова оказаться в его объятиях, чувствовать его тепло, его руки на своей талии, его губы на своих. Хочется его ласки, близости. Вот ещё – ждать, пока боги соизволят разрешить нам быть вместе! Может быть, совсем и не разрешат.

Для меня, как для современной женщины из двадцать первого века, совершенно нормально не ждать официального заключения брака, жить так, как подсказывает сердце. Но знает ли Морозко об этом? Поймёт ли?

Он смотрит на огонь в очаге, и на лице читается лёгкое смущение – щёки чуть раскраснелись, взгляд отведён в сторону.

Это выглядит мило, трогательно. Такая махина, непобедимый воин, воплощение грозной стихии – и смущён, как юноша перед первым свиданием.

– Обогрейся у огня, – говорит он, не глядя на меня. – Мы ехали в… метели.

В последний миг бросает на меня взгляд – быстрый, полный желания.

Вижу, как его глаза горят. Предложил бы то, о чём думаем мы оба, да не по правилам его древнего мира, не по чести.

Тогда набираюсь смелости, делаю шаг навстречу и беру его за руку – крепко, решительно.

– Лучше ты, Морозко, меня обогрей, – шепчу я, поднимая взгляд на его лицо.

Он замирает, смотрит на меня долго – изучающе, вопросительно, будто спрашивая без слов: ты уверена?

Киваю – медленно, не отводя взгляд.

– Уверена, – говорю вслух то, что он не спросил. – Очень уверена.

И тогда он снова притягивает меня к себе – уже без колебаний, без сомнений, крепко и нежно одновременно.

Глава 2. Жена Мороза

Морозко берёт меня на руки – легко, будто я ничего не вешу – и несёт наверх по лестнице, в свою опочивальню в башне. Кладёт меня на меха – мягкие, тёплые, пахнущие лесом и зимой.

Вьюга бьётся в стёкла снаружи, как будто беснуется, воет, царапается, пытается прорваться внутрь. Но попасть не способна – в доме спокойно и тепло благодаря огню, который я зажгла.

Целую его снова – тянусь губами к его губам, и он отвечает с силой и страстью, прижимает меня к себе так крепко, что перехватывает дыхание.

Трепещу в предвкушении, ведь видела его обнажённым у озера и понимаю, насколько он силён, насколько могуч.

– Пусть мы будем супругами не перед богами, – шепчу я, когда он отрывается от моих губ, чтобы перевести дыхание. – А друг для друга…

Он внимательно смотрит мне в глаза – долго, пристально, и в его синих глазах блестит уже не просто желание, а что-то большее, глубже. Любовь. Настоящая, искренняя любовь.

Видно, что он готов принести клятву. Волшебный обет, который будет выше всех богов и их приказов.

– Я буду только твоя, – говорю я твёрдо.

– А я – твой, – отвечает он, и голос звучит как клятва.

Садится на край постели. Морозко уже без рубашки – он снял её – и я с интересом разглядываю тонкие, едва заметные узоры инея на его коже, что проступают на груди, на плечах, на руках. Они словно дышат в такт его дыханию, переливаются в полумраке.

Как же он красив! Хоть и явно опасен для любой женщины, в ком не течёт кровь богини смерти и перерождения. Как могла Настенька этого не понять, не увидеть?

– Дай мне свою вещь! – просит Морозко серьёзно. – Пусть вечно со мной будет свидетельницей обета.

Ощупываю себя – платье, накидку, украшения. Да нет на мне ничего по-настоящему своего, ничего из моего прежнего мира. Всё – подарки Морозко.

Понимаю, что обет требует от меня какой-то жертвы, чего-то ценного.

Тогда хватаюсь за кольцо матери – то самое, что дала мне сорока. Снимаю его с пальца, поддеваю лезвием ножа, что Морозко носит за поясом, камень из оправы и протягиваю ему.

В камне оказывается небольшая дырочка – это не просто камень, а бусина, которую можно надеть на нить.

Морозко бережно берёт её, распутывает свою длинную косу – белые волосы рассыпаются по плечам – и надевает бусину на кожаный шнурок, который надевает на шею.

А мне взамен протягивает перстень – очень красивый, с синим камнем, как будто покрытым изморозью изнутри. Внутри камня словно теплится огонёк – живой, пульсирующий.

Сам надевает его мне на палец – медленно, торжественно, как на настоящей свадьбе.

– Так ты вечно будешь знать, жив ли я и что я тебя люблю, – говорит он тихо. – Пока огонь горит в камне – я с тобой.

После этих слов он крепко целует меня, притягивает к себе, осторожно стягивает с меня рубаху через голову.

Ночь с ним длится до самого рассвета.

Морозко могуч – в каждом движении чувствуется его сила, власть над стихией, древняя мощь. И его прикосновения неожиданно горячие, обжигающие, как если бы он был обыкновенным мужчиной, только очень сильным и страстным.

Осознаю, что хотел бы он – никогда не отпустил бы меня из своих объятий, держал бы вечно.

Но при этом он ещё и очень нежен, внимателен ко мне. И, как ни странно, искусен, будто не впервые с женщиной.

А ведь ещё недавно краснел как юноша!

И тут вспоминаю, что метелицы не просто так называли его своим женихом, своим суженым. И наверное, не случайно беснуется за окнами вьюга именно сейчас.

Он – правда их спутник, их часть. Только всё это было для него проявлением силы, удали, характера своего, дикой природы стихии. Но не любовью. Никогда не любовью.

Он только сейчас по-настоящему полюбил – впервые за всё своё долгое существование.

А метелицы потому так и бесятся за окнами, что именно сегодня его окончательно потеряли. Навсегда.

Под утро Морозко засыпает, притянув меня к себе – крепко обнимая, не отпуская даже во сне.

Рядом с ним удивительно тепло, почти жарко – и именно поэтому вспоминаю вдруг, что должна подбросить дрова в печку внизу. Что если они догорят совсем, и мой теперь уже муж обернётся снегом, рассыплется метелью?

С трудом выбираюсь из его объятий – он даже во сне не хочет отпускать, бормочет что-то неразборчивое и тянется за мной.

Натягиваю рубаху, оборачиваюсь.

Бросаю взгляд на Морозко – он спит на животе, уткнувшись лицом в подушку, и выглядит умиротворённым, спокойным. Белые волосы разметались по спине, по постели. Сильные руки покоятся на подушках. Шкуры прикрывают только ягодицы и половину спины.

Он прекрасен.

Начинаю автоматически заплетать косу, не отрывая от него взгляда, и понимаю – никому его не отдам и не отдала бы. Он для меня, что бы там ни думали боги, что бы ни приказывал Сварог.

И вдруг замечаю что-то странное.

Присматриваюсь.

Узоры инея на его коже полностью исчезли – та тонкая морозная вязь, что была на плечах, на спине, на груди. Нет её больше. А сама кожа будто стала чуть более загорелой, более тёплой по оттенку.

Полностью человеческой.

Сердце сжимается от понимания.

Пророчество сбылось.

Морозко нашёл ту, кто может дать ему дом и любовь. И обрёл человеческий облик – не временный, не зависящий от огня в очаге, а настоящий, постоянный.

Наклоняюсь и целую его в плечо – нежно, благодарно. Он даже не просыпается, только улыбается во сне.

А я тихо спускаюсь вниз, к очагу, чтобы подбросить дров и сохранить тепло в нашем доме.

Стоит мне спуститься вниз, как осознаю – дрова в очаге прогорели полностью, остались только угли. Но терем не становится ледяным, стены не покрываются инеем, а его хозяин наверху не превращается в метель.

– Обрёл он то, что искал, – раздаётся рядом знакомое бурчание.

Подскакиваю от неожиданности, оборачиваюсь – на лавке сидит домовой и смотрит на меня с довольным видом.

Становится неуютно, потому что я в одной рубахе и шерстяных носках – не самый подходящий наряд для разговора.

– Косу-то теперь спрячь, – бурчит он, кивая на мою распущенную косу. – Раз замужняя.

Улыбаюсь, чувствуя тепло в груди от этого слова. Замужняя.

Подхожу к очагу, подкладываю свежих дров, развожу огонь заново – на этот раз без магии, просто так, как делала это сотни раз в детстве на даче.

– Только что-то ему теперь будет, – продолжает причитать домовой озабоченно. – Боги не простят, Кощей не оставит…

Оборачиваюсь к нему, выпрямляюсь во весь рост.

– Я уверена, выдержит Морозко! – звонко сообщаю я.

Домовой вздыхает – тяжело, по-стариковски.

– А ты же и другим стихиям здесь служишь, – говорю я, желая перевести тему на что-то менее тревожное. – Весне, лету, осени?

– Но никто из них ещё от милости богов не отказывался, имея Кощея во врагах, – качает головой домовой. – Тот богиню-то на себе женить не испугался, Морену силой взял.

– А они… женаты? – продолжаю отвлекать его от мрачных мыслей. – Остальные стихии?

– Кто как, – вздыхает домовой. – Осень, поди, вечно бобылём будет. Все тут думали, что и на Морозко никто не позарится – у него ведь самый лютый нрав…

В это время сверху раздаются шаги, и домовой мгновенно замолкает, будто его водой облили.

Морозко спускается по лестнице – босиком, в одних штанах, с распущенными волосами.

«Лютый нрав?» – думаю про себя с усмешкой. Да это невозможно. Я никого в жизни не видела милее и покладистее. Да, он немного закрытый, сдержанный, но это потому, что если вечно все тебя сторонятся, боятся твоего прикосновения – сам начнёшь сторониться других, прятать свою душу за холодной маской.

Морозко подходит ко мне, держа в руках тёплую телогрейку – меховую, мягкую. Накидывает её мне на плечи, нежно целует в висок.

– Не простудись, хозяюшка, – шепчет на ухо, и голос звучит ласково, заботливо.

Его дыхание всё ещё чуть морозное, пахнет свежестью зимнего утра – должно же было что-то остаться в нём от зимнего духа, какая-то часть его изначальной природы.

Смотрю на него влюблёнными глазами, когда он отходит к очагу. Как такого мужчину можно считать злым, опасным?

Домовой продолжает бурчать – не иначе как по заведённому обычаю:

– Платок бы ей лучше снёс, а не телогрейку.

Морозко улыбается – легко, задорно, и в глазах блестят весёлые искорки. Вдруг поворачивается и смотрит прямо на меня.

– Знаю я, что ты не отсюда, – говорит он просто. – И платки у вас там не носят сейчас замужние женщины.

Во всём этом чувствуется его желание сделать так, чтобы мне было уютно в его доме, чтобы я не чувствовала себя чужой.

– А ещё… – он проходит к очагу, заглядывает в горшок, что стоит на углях. – Обязанности по дому делить принято. Я тоже могу готовить.

– Так ты знаешь? – удивляюсь я, понимая, о чём он говорит. – Про мой мир?

Тот прикрывает веки, и на губах играет довольная улыбка. Явно веселится.

– Наш мир и тот сближаются ровно на одну ночь, – объясняет он. – Волшебную ночь, когда границы истончаются.

Привстаю с лавки, понимание озаряет меня:

– Тридцать первого декабря! Новый год!

Морозко кивает, явно довольный моей реакцией.

– Ещё скажи, что бывал на детской ёлке… – выдаю я, не веря своим ушам.

– Ну не совсем это, – он ставит передо мной горшочек, полный, как вижу, ягод, орехов и чего-то ещё – явно пытался приготовить завтрак и сделал то, что смог. – Но я иногда делаю чудеса! Знаешь, когда это очень нужно… Когда люди верят по-настоящему.

Он щёлкает пальцами – и ставит передо мной настоящий кофе в бумажном стаканчике, такой, какой можно купить в любой кофейне моего мира. С пластиковой крышечкой и картонной полоской, надетой сверху чтобы не обжечься.

– Вот это да! – набрасываюсь на напиток и выпиваю его наполовину почти залпом, наслаждаясь знакомым вкусом.

А в горшочке на поверку оказываются мюсли с сушёными ягодами и йогуртом – такой «здоровый» городской завтрак, какой я ела каждое утро перед работой.

– То есть, ты знаешь, что там тебя зовут главным зимним волшебником? – спрашиваю я, оторвавшись от кофе. – Дедом Морозом?

Морозко скрещивает руки на груди и отводит взгляд в сторону – но видно, что ему явно приятно слышать это.

– Не так давно стали, – признаётся он, и улыбка продолжает играть на его губах, как он ни пытается её спрятать. – Лет сто назад, может чуть меньше.

Смотрю на него не отрываясь и понимаю – здесь он воплощение грозной стихии, страж границы, воин. Но та роль, которую избрали для него в моём мире – дарителя подарков, волшебника, исполняющего детские мечты – Морозко неожиданно понравилась. Пришлась по душе.

Как можно считать его злодеем, зная, что он дарит подарки детям?

– Так что со мной можешь платки не носить, – прибавляет Морозко, подходя ближе. – Коли сама не хочешь. Живи так, как привыкла.