Жена для Морозко

Не выдерживаю – бросаюсь ему на шею, обвиваю руками, прижимаюсь всем телом.

И впервые произношу вслух то, что давно чувствую:

– Как же я люблю тебя!

В ответ Морозко крепко целует меня – долго, страстно, нежно, прижимая к себе так, что перехватывает дыхание.

Домовой громко вздыхает, закатывает глаза и удаляется в свой угол с таким видом, что его сейчас стошнит от всей этой нежности и сюсюканья.

Затем Морозко учит меня, как он смог перенести продукты из моего мира – кофе, йогурт, всё остальное.

– Это просто, – объясняет он, держа мои руки в своих. – Представь то, что хочешь. Очень ясно, во всех подробностях. Вкус, запах, вид. А потом позови это. Магия сама найдёт путь через границу миров в эту волшебную ночь.

Пробую несколько раз – сначала ничего не получается, только искры от кольца Морены. Но потом, с пятой или шестой попытки, перед нами материализуется знакомая коробочка.

– Суши! – радостно восклицаю я, открывая её.

Морозко смотрит на содержимое с любопытством и некоторой осторожностью.

– Это… рыба? – спрашивает он, тыкая пальцем в ролл.

– Да, сырая, с рисом, – объясняю я, показывая, как есть палочками.

Он пробует – осторожно, медленно. Лицо его проходит через целую гамму выражений: удивление, сомнение, а потом… одобрение.

– Необычно, – выносит он вердикт. – Но вкусно.

Смотрю на него с нежностью и весельем – на то, как он ест непривычную пищу, старательно орудуя палочками, которые так и норовят выскользнуть из пальцев.

Оба смеёмся и много шутим. На душе так легко, радостно, что быстро забывается – где-то в этом мире есть боги, которые могут быть против нашего союза. Ведь всё же очевидно: кто может лучше подходить друг другу, чем мы?

Потом рассказываю Морозко о том, как много замечательных вещей было в моём мире – современная ванна с джакузи, душ с горячей водой из крана, туалет со сливом.

Он слушает внимательно, кивает, соглашается.

– Только прибавлю, – говорит он задумчиво, – что терем мне менять нельзя. Другие стихии сильно удивятся, начнут вопросы задавать.

– Но, – он берёт меня за руки, смотрит в глаза, и в его взгляде читается обещание, – в нашем с тобой доме на севере…

Не могу сдержать счастливую улыбку.

Следующие несколько дней проходят как в сказке.

Мы активно обсуждаем, как будем строить свой дом – я рисую чертежи, планы, эскизы. В обычной своей жизни до перемещения я занималась дизайном интерьеров, так что это моя стихия. Морозко смотрит на мои рисунки с восхищением, вносит свои предложения.

– Здесь сделаем большие окна, – показываю я на плане. – Чтобы видеть северное сияние.

– А тут – мастерскую для тебя, – предлагает он. – Чтобы могла рисовать, творить.

В общем, мы похожи на счастливую пару молодожёнов, планирующих свою дальнейшую жизнь вместе. И оба совершенно забываем и про Кощея, и про Сварога, и про все угрозы.

Морозко отлучается лишь ненадолго – принести из лесу дров, забрать припасы от лесных жителей, проверить дозоры. Возвращается всегда быстро, и каждый раз целует меня так, будто не видел целую вечность.

Уже привыкаю к этому распорядку и постепенно готовлюсь к переезду – складываю вещи, решаю, что брать с собой, что оставить.

Как-то само собой становится ясно, что боги союз не благословят. Но я уже перестала бояться этого, целиком и полностью положившись на силу Морозко. И пока зима в своём праве, пока холода держат землю, знаю – ничто с ним не сравнится по мощи.

Немного тревожно от того, что придётся уезжать – и в этой поездке Морозко будет максимально уязвим, далеко от своих владений. От этого сердце сжимается. Но стараюсь не думать об этом.

Легче и приятнее думать о тереме, который мы возведём на далёком севере. О счастливой жизни, которую начнём там, вдвоём. Без Кощея, без вечных битв и утомительного служения, без приказов богов.

Так и лучусь счастьем – чувствую это по тому, как легко на душе, как всё кажется возможным.

И кажется, этого не одобряет только домовой, который смотрит на меня из-под насупленных бровей всякий раз, когда я прохожу мимо.

– Что такое? – наконец не выдерживаю я однажды.

Морозко как раз отлучился за дровами, и я вижу в окно, как метель валит особенно старые и дряхлые деревья – помогает ему, расчищает путь.

– Точно решила ехать? – спрашивает домовой, и в голосе слышится что-то тревожное.

– А что? – упираю руки в боки, смотрю на него с вызовом.

Я и не надеялась найти в таком месте, как Тридевятое царство, настолько хорошего мужчину, который подходил бы мне идеально.

В постели он бог – страстный, нежный, внимательный. В жизни добрый и заботливый – всегда спрашивает, что мне нужно, как я себя чувствую. И что самое главное – он открыт всему новому, не делает вид, что не понимает обычаев двадцать первого века. Наоборот, ему как будто нравится быть «современным». Даже кофе в постель мне сегодня утром принёс.

– Я его не брошу! – уверенно заявляю я домовому и прибавляю твёрдо: – Никогда. Что бы со мной ни случилось.

Домовой хмыкает – недоверчиво, с какой-то горечью.

– Зачем так смотришь? – оскорбляюсь я, чувствуя, как поднимается раздражение.

– Суть его – зима, – бурчит старичок, не отводя взгляда. – А она жалости не знает. Милосердия не ведает.

– Шутишь что ли? – к горлу подкатывает горячий ком обиды.

Даже становится обидно за Морозко. Вот этот тип, значит, у него в доме живёт, пользуется продуктами и защитой, а ещё наговаривает на хозяина!

– Не веришь – в подвал загляни, – говорит домовой, поднимаясь с лавки. – Да только когда он спать будет.

После этих слов домовой исчезает – буквально растворяется в воздухе, безошибочно уловив моё нарастающее бешенство.

Стою одна посреди кухни, сжав кулаки, и сердце колотится от гнева и… от чего-то ещё. От сомнения, которое домовой посеял своими словами.

«В подвал загляни».

Что там может быть такого, что изменит моё мнение о Морозко?

Ничего. Ничего не может быть.

Но мысль эта не даёт покоя весь остаток дня.

Глава 3. Сокол

Ночью не могу уснуть – ворочаюсь с боку на бок, слушаю ровное дыхание Морозко рядом, смотрю на лунный свет, падающий через окно на пол. Всё время вспоминаю слова домового, как ни пытаюсь выкинуть их из головы.

«В подвал загляни».

«Суть его – зима, а она жалости не знает».

Понимаю, что не хочу знать тайны мужа – какое право я имею лезть в то, что он, возможно, скрывает? Но и не могу их не знать, не могу жить с этим сомнением, которое разъедает изнутри. Я должна видеть Морозко настоящим, со всеми его сторонами – светлыми и тёмными. Иначе моё счастье будет неполным, построенным на неправде, на том, что я сама себе придумала, а не на реальности.

Так что тихонько встаю с постели – осторожно, стараясь не разбудить его. Морозко даже не шевелится, спит глубоко, устав за день. Надеваю шерстяные носки, чтобы шаги не были слышны, накидываю телогрейку поверх рубахи и спускаюсь вниз по лестнице, ступая на самые края ступеней, где они меньше скрипят.

Внизу темно – только лунный свет проникает через окна, рисуя бледные квадраты на полу. Огонь в очаге почти погас, остались только тлеющие угли, дающие слабое красноватое свечение.

Начинаю обыскивать весь первый этаж – заглядываю за каждую дверь, проверяю каждый угол, простукиваю пол в поисках люка. Кухня, тронный зал, кладовая, сени – нигде нет двери в подпол, нигде даже намёка на то, что под домом есть что-то ещё.

– Он её заворожил, – раздаётся вдруг голос из темноты, и я подпрыгиваю от неожиданности.

Домовой сидит на лавке у погасшего очага и смотрит на меня немигающим взглядом.

– Да поди забыл об этом на радостях, – продолжает он тише, и в голосе звучит что-то зловещее. – И остальные забыли за хлопотами…

Последняя фраза похожа на страшное пророчество, на предупреждение о чём-то неизбежном и ужасном.

Делаю резкий шаг назад.

Домовой выглядит грозным в бледном свете луны, проникающем через окна. Тени резко ложатся на его морщинистое лицо, делая его черты угловатыми, почти пугающими – глубокие впадины вместо глаз, острые скулы, длинная борода, качающаяся как паучья паутина на ветру.

Он медленно вытягивает костлявую руку в мою сторону, указывая пальцем.

– Перстень его, – говорит он просто.

– А? – удивляюсь я, инстинктивно обхватывая левой рукой правую, где на пальце сидит кольцо, которое дал мне Морозко. То самое, с синим камнем, в котором теплится огонёк.

– Перстень хозяина, – поясняет домовой, не опуская руки. – Прикажешь дому через него – он повинуется.

– Что? – переспрашиваю я, не до конца понимая.

– Раз пришла сюда ночью, – уверенно говорит домовой, и в голосе звучит какой-то вызов, – так действуй. Доводи до конца начатое.

Выдыхаю – медленно, дрожащими губами. Сердце в груди стучит как бешеное, громко, так что кажется, весь дом слышит этот грохот. Зажмуриваюсь на мгновение, собираясь с духом, понимая, что за этой дверью, за этим заклятием ждёт меня что-то неприятное, что-то, что может изменить всё.

Но я должна знать.

Должна.

Открываю глаза, поднимаю правую руку с перстнем и наконец приказываю – голосом твёрдым, не дрожащим, обращаясь к магии кольца:

– Покажи мне скрытое!

Вдруг за моей спиной раздаётся глухой скрежет, и я оборачиваюсь – на полу тронного зала распахивается люк, который до этого был совершенно незаметен, словно его вообще не существовало. Деревянная крышка откидывается сама собой, ударяется о пол с глухим стуком, поднимая облачко пыли.

Подхожу ближе, заглядываю внутрь – и сразу отшатываюсь назад.

Из люка тянет таким морозом, что перехватывает дыхание, будто я наклонилась над колодцем, полным ледяной воды. И одновременно оттуда исходит тусклое сияние, как от снега в лунную ночь – холодное, мертвенное, неприятное.

Стены внизу каменные, грубо отёсанные, покрытые инеем. Вниз уходит узкая крутая лестница, по стенам вместо перил висят толстые железные цепи – ржавые, покрытые наледью.

Отхожу ещё дальше и едва не натыкаюсь на домового, который стоит прямо за моей спиной.

– Темница для нави его, – говорит тот спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. – Да только давно он никого туда не водил.

Смотрю на домового удивлённо, с немым вопросом в глазах.

Тот протягивает мне горящую головешку из очага, аккуратно обёрнутую в толстую ткань, чтобы не обжечься, и говорит негромко:

– Сойди вниз, узнаешь почему.

Не остаётся ничего другого, кроме как послушаться – я же сама этого хотела, сама пришла сюда ночью, сама приказала показать скрытое.

Беру головешку дрожащими руками и начинаю спускаться по лестнице.

Шаги отдаются от каменных стен гулким эхом, звучат громко в мёртвой тишине подземелья. Спускаясь всё ниже и ниже, замечаю, что в каменной кладке множество трещин, и все они покрыты льдом, который едва-едва светится изнутри бледным голубоватым светом, как если бы я находилась в ледяной пещере где-то на краю света.

Сразу видно, что темницу Морозко возводил сам – это явно прикосновения его силы, его магии. Только его холод может создать такой лёд, такое сияние.

Ступеньки покрыты скользкой наледью, приходится держаться за цепи на стенах, прилагать усилия, чтобы не соскользнуть вниз, не упасть и не сломать себе шею.

И вот я наконец встаю на каменный пол внизу, покрытый мелкой крошкой льда, которая хрустит под ногами.

Освещаю головешкой помещение, в котором оказалась. Это каменный мешок с низким сводчатым потолком. Цепи развешаны по всем стенам, свисают с потолка, лежат кольцами на полу. Потолок весь покрыт толстым слоем инея, который сверкает в свете моего импровизированного факела.

Здесь так холодно, что трудно дышать – воздух обжигает лёгкие, каждый вдох причиняет боль.

Наконец впереди, в дальнем углу, слышен звук – тихий лёгкий звон цепей, как будто кто-то пошевелился.

Отступаю назад инстинктивно.

И тут слышу голос – низкий, хриплый, больше похожий на шипение змеи:

– Подойди ближе, девица.

Не знаю, слушаться или бежать прочь отсюда, не оглядываясь.

Сердце колотится так сильно, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Руки дрожат, факел качается, отбрасывая причудливые тени на стены.

Но любопытство, проклятое любопытство сильнее страха.

Делаю шаг вперёд, затем другой, затем ещё один – медленно, осторожно, готовая в любой момент развернуться и бежать.

Пламя моего светильника постепенно выхватывает из кромешной тьмы фигуру, сидящую на коленях в самом дальнем углу темницы. Это мужчина, раздетый до пояса, несмотря на лютый холод. Его голова бессильно упала на грудь, длинные рыжие волосы с золотым отливом спутаны, свалялись. В них почему-то перья – большие, коричневые, с белыми кончиками.

От его одежды остались только лохмотья, но даже сейчас видно, что когда-то она была дорогой, богатой – из красного сукна, расшитая золотыми нитями, с искусной вышивкой по краям.

Он с огромным трудом приподнимает голову, и я вижу его лицо.

Мужчина молод – на вид лет двадцать пять, не больше – и красив какой-то неземной, почти птичьей красотой. Но лицо его выглядит страшно изможденным, истощённым. Под глазами залегли глубокие тёмные тени, скулы резко выступают, губы потрескались.

– Кто ты? – часто дыша, бросаю я, останавливаясь в нескольких шагах от него.

Взгляд у пленника сначала кажется пустым, отрешённым, но глаза… глаза золотые, яркие, как у хищной птицы, как будто не совсем человеческие. Никак не могу понять, что с ними не так – то ли зрачки слишком большие, то ли радужка неправильной формы.

Его губы кривятся в чём-то похожем на улыбку, но больше напоминающем гримасу боли. Он силится что-то сказать, но ему явно трудно – голос не слушается, губы едва шевелятся.

– Соколом зовут, – наконец различаю я хриплый шёпот. – А ты? Кто ты ему?

По мере того как я приближаюсь ещё на шаг, свет факела выхватывает из тьмы всё больше деталей его фигуры.

И я вижу.

Вместо рук у мужчины крылья – огромные птичьи крылья, коричневые с золотым отливом, красивые, но сейчас они выглядят жалко. Они грубо, туго перетянуты толстыми цепями изо льда и железа, примёрзшими к оперению. Видно, что малейшее движение причиняет Соколу нестерпимую боль – он морщится, когда пытается пошевелить крыльями.

Он не человек. Какой-то оборотень, существо из легенд!

Поняв это, отшатываюсь назад и едва не роняю факел от ужаса.

– Не уходи! – неожиданно звонко, отчаянно долетает до меня, и голос звучит уже совсем по-другому – моложе, сильнее. – Не бросай меня тут!

С трудом беру себя в руки, заставляю дышать ровнее. Снова осторожно приближаюсь к пленнику – мне нужно понять, что это такое, кто он. Если это чудовище, монстр, опасный для людей – то нет ничего удивительного в том, что Морозко держит его на цепи и запер в темнице.

Но что-то внутри меня сопротивляется этой мысли, не даёт просто поверить в неё и уйти.

Какой-то он слишком красивый, слишком человечный на лицо. Ладно сложенный, с правильными чертами – совсем не похож на монстра.

Впрочем, успокаиваю себя, есть же всякие симпатичные опасные твари в славянской мифологии. Русалки, например – красивые, но топят людей. Или лешие, что заводят путников в чащу. Впрочем, мужчину-полуптицу вспомнить никак не получается из того, что я читала в детстве.

Что же он всё-таки такое?

Сокол часто, прерывисто дышит, и такое чувство, что тепло огня, исходящее от моего факела, его как-то приводит в чувство, оживляет – словно вода, брызнутая в лицо потерявшему сознание человеку.

Взгляд постепенно становится более живым, осознанным. Сокол уже увереннее держит голову, не роняет её на грудь. Одно его крыло слегка дёргается, пытаясь расправиться, цепи снова звенят, он болезненно морщится.

– Напугал я тебя? – спрашивает он, и голос звучит уже совсем по-другому – звонко, приятно, почти весело, несмотря на обстоятельства.

Освещаю факелом его крылья получше, разглядываю их, и не знаю, как спросить – почему у него вот это вместо рук, как так получилось.

Сокол чуть-чуть прикрывает золотые глаза, и на лице появляется горькая усмешка.

– Это моё благословение, – говорит он с иронией. – Посмеяться решил Морозко, потому что завидовал мне.

– За… – опускаюсь на колени рядом с пленником, не обращая внимания на то, что лёд тут же начинает пропитывать ткань рубахи холодом. Смотрю ему в лицо и вижу, как черты постепенно выправляются, становятся более живыми от тепла.

Он действительно очень красив. И тепло его явно лечит, возвращает к жизни.

– Чему завидовал? – выдыхаю я.

– Что форму человеческую дал мне Сварог без всякого уговора, – глаза Сокола блестят, и в них читается боль старой обиды. – Просто так. Просто потому, что я… дела его продолжаю в Яви, в царстве людском.

– Господи! – шепчу я, и рука с факелом дрожит.

Снова отшатываюсь назад, пытаясь осмыслить услышанное.

– Снимешь цепи, – Сокол говорит уже гораздо увереннее, его голос отражается от каменных стен, наполняя подземелье. – Будут у меня снова руки.

Отступаю ещё на шаг, к лестнице.

– Себя спасу и тебя буду защищать! – продолжает он горячо, отчаянно. – Если поможешь выбраться из темницы!

Понимаю, что он принял меня за очередную хозяюшку Морозко, за девушку, которую привели сюда на службу.

Разворачиваюсь и бегу назад, к лестнице, не оглядываясь.

Вслед мне несётся отчаянный крик, отражающийся от стен:

– Осыплю золотом, как он никого не осыпал! Дам всё, что захочешь!

Взбегаю по лестнице, спотыкаясь, чуть не падая на скользких ступенях, и сердце колотится так, что, кажется, сейчас разорвётся. И понимаю, что факел оставила там. Но за ним обратно возвращаться не хочется.

Что я видела там, внизу?

И главное – что мне теперь с этим делать?

До утра сижу на кухне, не решаясь подняться наверх к мужу, не в силах заставить себя лечь с ним в одну постель, пока не пойму, что же на самом деле произошло. Сижу на жёсткой деревянной лавке у почти погасшего очага и смотрю перед собой невидящим взглядом, прокручивая в голове снова и снова то, что только что видела в подземелье.

Кто этот пленник – Сокол, как он себя назвал? Сказал ли он правду о том, что Морозко завидовал ему? И зачем, зачем мой муж держит его на цепи в этой ледяной темнице, где так холодно, что невозможно дышать?

Домовой меня не отвлекает, не появляется, не комментирует – видимо, понимает, что сейчас мне нужно побыть одной со своими мыслями, разобраться в том клубке противоречий, что завязался в моей голове.

Наконец, когда за окнами начинает светлеть, когда первые лучи рассвета пробиваются сквозь метель, слышу знакомые шаги на лестнице.

Морозко спускается – быстро, озабоченно, видимо, проснулся и не обнаружил меня рядом.

– Дарнава, – в его голосе плохо замаскированная тревога, беспокойство за меня. – Ты уже встала? Что-то случилось?

Поднимаюсь с лавки, оборачиваюсь к нему.

– Нам надо поговорить, – выдаю я, и голос звучит глухо, устало. Тут же снова опускаюсь на лавку, роняю голову на руки. – Никогда не думала, что скажу это тебе…

Морозко быстро подходит, садится напротив за стол, смотрит на меня внимательно и явно озабоченно – на лице читается искреннее беспокойство, желание помочь, понять, что не так.

У меня от сердца немного отлегает при виде этого выражения. Будь он хитрым манипулятором, каким его пытался выставить пленник в подвале, он бы сейчас притворился, что ничего не произошло, что всё в порядке. Остаётся только проверить свои предчувствия, задать прямой вопрос.

– Что у тебя за пленник в подвале? – выдаю я на одном дыхании, поднимая голову и встречаясь с ним взглядом.

Лицо Морозко мгновенно меняется – от искреннего удивления, граничащего с шоком, до потрясённого понимания того, что я узнала его тайну.

– Как ты… как ты вообще спустилась туда? – выдаёт он, и в голосе слышится не гнев, а именно изумление.

Он выглядит скорее потрясённым и растерянным, чем испуганным или разозлённым – и это даёт мне повод верить ему, надеяться, что всё не так плохо, как могло бы быть. Если бы Сокол сказал правду о зависти, если бы Морозко действительно специально держал его там из злобы – он бы сейчас взбесился от того, что я узнала, пытался бы оправдаться или напугать меня. А не вот так вот сидел бы с видом человека, которого застали врасплох.

– Что он там делает?! – восклицаю я, повышая голос, не сдерживая эмоций больше. – Прикованный цепями, в холоде, без еды, без воды! Сколько он там сидит?!

– Финист… – только и выдыхает Морозко, и на лице появляется выражение, похожее на осознание чего-то ужасного. – Он что, до сих пор там?!

Голос Морозко становится по-настоящему гневным, яростным – но гнев этот обращён не ко мне, а к кому-то ещё. Он резко оборачивается, смотрит в угол, где обычно прячется домовой.

У меня снова отлегает от сердца – если бы мой муж действительно хотел держать Сокола в темнице, специально запер его там, то сейчас бы не от этого открытия бесился так, не был бы так шокирован.

Домовой появляется на столе, как будто материализуется из воздуха – сидит, скрестив руки на груди.

– Так ты же приказал, хозяин, – бурчит он. – Темнице не открываться, пока Сокол не даст клятву. А другим стихиям ты велел не сказывать о пленнике.

Морозко тихо, сквозь зубы шипит какое-то проклятие на древнем языке. И видно, что он злится в первую очередь на себя.

А я наконец складываю в уме всю картину.

– Это что, Финист Ясный Сокол?! – восклицаю я, вскакивая с лавки.

Домовой фыркает презрительно:

– Что? Только сейчас догадалась?

– Финист… – цедит Морозко, глядя перед собой невидящим взглядом, и на лице смесь вины и раздражения. – Ты просто не представляешь, Дарнава, какая он заноза…

Вскакиваю с лавки, бью ладонями по крышке стола.

– Но приковывать его цепями, Морендар! – кричу я, и голос срывается.

Морозко смотрит на меня снизу вверх, не вставая, и выглядит действительно виноватым.

– Я… – он вытягивает руку перед собой, набирает побольше воздуха в грудь, но явно не может подобрать нужных слов себе в оправдание. – Он… он тогда пытался украсть у меня хозяюшку…

– Которую?! – нависаю над Морозко, упираясь руками в стол.

– Настеньку, – нехотя выдавливает из себя он.

Выдыхаю, откидываюсь назад.

Вот и жених покойной сыскался. Тот самый, о котором рассказывал Иван – который пришёл за своей невестой и исчез.

– И ты за это бросил его в подпол?! – кричу я, не сдерживая возмущения. – А потом просто забыл про него, да?!

Морозко сжимает губы, отводит взгляд и выглядит таким виноватым, что почти жалко его становится. Почти.

– Сейчас же его оттуда достань! – приказываю я, и в голосе звучит твёрдость.

Морозко встаёт – медленно, тяжело.

– Хорошо, – говорит он. – Ты права. Давно пора это сделать.

Берёт свой посох, стоящий у стены, и стучит им три раза по полу – громко, властно.

– Сейчас я его освобожу, – продолжает он, поворачиваясь к люку, который снова открывается. – Ты с ним поговоришь и поймёшь, почему я тогда…

Но не слушаю его объяснений – я всё ещё в ярости, в праведном гневе за несправедливость, которую увидела.

– Он сказал мне, что ты ему завидуешь! – бросаю я вслед.

– Ему?! – возмущается Морозко, начиная спускаться в подпол по лестнице. – Да было бы чему!

Бросаюсь следом за ним, не желая упускать его из виду.

Морозко уже спускается по скользкой лестнице, всё ещё продолжая объяснять:

– Если б я его тогда просто так оставил, он бы мне пол-леса разметал в ярости! Это он с виду плюгавенький, а на самом деле – названный сын Сварога. Силы в нём достаточно.

В конце концов мы оба спускаемся в подземелье – я с факелом в руке, Морозко с посохом.

Но темница пуста.

Цепи лежат на полу – разорванные, покрытые инеем. В углу, где был прикован Финист, только соколиные перья – большие, коричневые с золотым отливом, разбросанные по камням. И немного крови – тёмные капли на сером камне.

– Где он?! – восклицаю я, оглядываясь по сторонам, ища хоть какой-то след.

– Сбежал, – мрачно констатирует Морозко, поднимая с пола одну из разорванных цепей и разглядывая её. – Как только тепло от твоего факела дошло до него ночью, видимо, набрался сил. Разорвал оковы и улетел.

Он поднимает голову, смотрит на меня, и в глазах читается беспокойство.

– Как бы теперь чего не наворотил, – добавляет он тихо. – Финист в гневе – это страшная сила.

После бегства Финиста между нами с Морозко как будто повисает какая-то неприятная недосказанность, тяжёлая и липкая. Он вроде бы и чувствует себя виноватым, но всё не решается заговорить об этом первым, не находит слов, чтобы объяснить, почему он так поступил.

А я не хочу начинать этот разговор сама. Мне неприятно, обидно, что он держал там пленника и забыл о нём. Да, я понимаю, что это случилось когда метель захватывала его разум. Но всё равно неприятно осознавать, что мой муж способен на такую жестокость, пусть даже непреднамеренную.