Отель с сюрпризом

Шаги за спиной были знакомыми. Тяжёлыми, уверенными. Она не обернулась.

Артем подошёл, поставил между ними на старую, покосившуюся тумбу две глиняные кружки. От них поднимался густой, сладковатый пар. Какао. Не кофе, не чай. Детское, успокаивающее, обволакивающее какао, с пенкой и щепоткой соли на дне – по его фирменному рецепту.

Он не спрашивал, что случилось. Он принёс какао.

Евдокия взяла кружку, обожгла губы, сделала глоток. Горячая, шоколадная волна растеклась по телу, смягчая острые углы страха внутри.

– Пузырёк, – сказала она в тишину, глядя на воду. – Пустой. У Ренаты. В сейфе. Рядом – шприцы. Она выглядела так, будто… закончила дело.

Артем молча кивнул, выпил свой какао залпом, не боясь ожога.

– И Тимофей. Он знает. Про отца. Говорит о «тёмном пятне». Намекает, что может рассказать. Или… прикрыть. – Она повернулась к нему. – Артем. Что он может знать?

Лицо Артема стало каменным в сумерках. Он долго смотрел в темноту.

– Прошлое, – наконец выдохнул он. – У твоего отца, как и у всех, оно есть. Он не святой. Он… ошибался. В молодости. Когда спасал тебя. – Он посмотрел на неё, и в его глазах была боль. Не за себя. За них. – Но это его вина. Его крест. Не твой. И не козырь в чужих руках.

Евдокия почувствовала, как в груди что-то сжимается. Значит, правда. Значит, есть за что зацепиться.

– Тимофей играет в опасную игру, – тихо сказал Артем. – Он думает, что держит ниточки. Но в таких играх ниточки имеют свойство запутываться в смертельные узлы. И рваться. – Он взял её пустую руку, сжатую в кулак, осторожно разжал пальцы. – Треугольник, Дуня… помнишь, я говорил? Самая неустойчивая фигура. Между мной, тобой и им – он уже проиграл. Ты сделала выбор. Но есть другой треугольник. Ворон, Рената… и твой отец. И там все стороны готовы к бою.

Он был прав. Это был уже не любовный треугольник. Это был треугольник вины, мести и шантажа. И она, со своим даром, оказалась в самом его центре.

– Что мне делать? – спросила она, и в её голосе впервые за весь день прозвучала усталость. Не слабость. Изнеможение.

– То, что умеешь лучше всего, – сказал Артем. Его голос стал твёрдым, как балтийский гранит. – Смотри. Наблюдай. За всеми. Ты видишь то, чего не видят другие. Твой «Код»… он не для того, чтобы бояться. Он для того, чтобы знать. Знать, где ложь. А зная – предвидеть. – Он снова сжал её руку. – А я буду рядом. Я буду твоими глазами в спину. И твоим якорем, если почва начнёт уходить из-под ног.

Он говорил не как влюблённый. Он говорил как союзник. Как человек, который принял её мир со всеми его тайнами и опасностями и стал его частью.

Евдокия посмотрела на огни «Янтаря». Он сверкал теперь всеми окнами, живой, праздничный, прекрасный корабль-ловушка. Через час он будет полон людей. И, возможно, одного убийцы. Или нескольких.

– Хорошо, – сказала она. И это слово значило больше, чем согласие. Оно значило доверие. И принятие своей роли. – Буду смотреть.

Она выпила остатки какао, поставила кружку, развернулась и пошла по скрипучим доскам обратно, к свету. На этот раз её шаги были твёрже. Страх никуда не делся. Он был тут, холодный комок в желудке. Но его оттеснило нечто иное. Решимость. И понимание, что она не одна.

Артем шёл рядом, его плечо почти касалось её плеча. Молча. Но это молчание было громче любых клятв.

Когда они подходили к чёрному ходу «Маяка», в окне кухни мелькнул свет и маленькая фигурка в пижаме. Анна. Она не спала. Ждала. Евдокия остановилась, глядя на этот тёплый, жёлтый квадрат в темноте. В этом окне был весь смысл. Вся цена.

Жак на её плече встрепенулся и проскрипел:

– Вперёд… Смотрительница…

Она погладила его по голове.

– Вперёд, – тихо согласилась она. И вошла в здание, чтобы сменить потертое пальто на вечернее платье. Из смотрительницы пирса – в смотрительницу на балу. Где под звуки вальса может случиться всё что угодно.

Часть 3: Угроза шантажа

Тишина после пирса была обманчивой. Она не принесла покоя, а лишь уплотнилась, стала звонкой и хрупкой, как тонкий лёд над чёрной водой. Ночь Евдокия провела в тревожном, поверхностном сне, где пустые пузырьки Ренаты превращались в падающие звёзды, а голос Тимофея звучал эхом в пустых банкетных залах.

Утро встретило её не запахом кофе, а запахом страха. Он висел в её маленькой квартирке над «Маяком» – кисловатый, металлический, знакомый. Страх не за себя. За отца. За Артема и Анну. За хрупкий мир, который мог рассыпаться от одного неверного слова, произнесённого в кабинете всесильного Ворона.

Она надела свой «доспех» – строгий костюм тёмно-синего цвета, похожий на морскую форму, – но на сей раз под лацкан, рядом с серебряным якорем, она приколола «куриный бог» от Анны. Два оберега. От двух видов шторма.

Жак, обычно болтливый по утрам, сидел на спинке кресла, нахохлившись, и молча смотрел на неё чёрными, не моргающими глазами. Он чувствовал напряжение, исходящее от хозяйки, и отвечал на него своим птичьим, сосредоточенным молчанием.

– Сегодня будет трудно, друг, – тихо сказала она ему, собирая волосы в тугой узел. – Но мы справимся. Мы должны.

Попугай ответил не сразу. Потом медленно, отчётливо проскрипел:

– Код… Смотри… Смотри в глаза…

Он повторил наставление бабушки Аглаи, которое, казалось, запомнил навсегда. «Смотри в глаза, Дуня. Глаза – это окна. Даже у самых искусных лжецов в них остаётся трещина. Твой дар найдёт её».

– Буду смотреть, – пообещала она и ему, и себе.

В «Маяке» царила непривычная, гнетущая тишина. Юбилей отгремел, оставив после себя физическую и эмоциональную опустошённость. Официанты убирали последние следы пира, их лица были серыми от усталости. Воздух пахл прокисшим вином, увядшими цветами и… недосказанностью.

Артем ждал её на кухне. Но не за приготовлением завтрака. Он сидел за столом, и перед ним лежала не разделочная доска, а старый, потрёпанный блокнот в клеёнчатой обложке. Рядом – кружка остывшего чая.

– Садись, – сказал он, не глядя на неё. Его голос был хриплым. – Надо поговорить. Прежде чем ты пойдёшь к нему.

Евдокия села напротив. Артем отодвинул блокнот к ней.

– Это… воспоминания. То, что я помню. О твоём отце. О тех годах, когда он тебя привёз. И о Вороне. – Он провёл рукой по лицу. – Я не всё знаю. Но знаю, что Василий Ильич тогда… давил. У твоего отца были долги. Большие. Не денежные. Моральные. Он чувствовал себя виноватым. Перед твоей матерью. Перед тобой. И Ворон этим пользовался.

Евдокия открыла блокнот. На пожелтевших страницах корявым, нервным почерком Артема были выведены отрывочные фразы, даты, имена. «1997. Привёз Дуню. Молчал как рыба. По ночам плакал». «1998. Ворон предлагал «дело». Отец отказал. Потом были угрозы. «Знаю, чья девочка». «2001. Ссора. Ворон кричал: «Ты обязан! Я её отец по крови!».

Слова «отец по крови» жгли страницу, будто выжженные кислотой. Евдокия отстранилась, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

– Значит, правда, – прошептала она. – Ворон знал. И шантажировал этим.

– Да, – кивнул Артем. – И, похоже, не прекратил. – Он указал на последнюю запись, датированную прошлым месяцем. «Ворон вызывал отца. Говорил о «новых возможностях». Отец вернулся бледный. Сказал: «Он снова начал».

– Что это за «новые возможности»? – спросила Евдокия, хотя боялась услышать ответ.

– Не знаю. Но, судя по вчерашним намёкам Тимофея… это что-то грязное. Контрабанда? Отмывание? Через «Маяк»? – Артем сжал кулаки. – Отец наверняка отказался. И тогда Ворон, или уже его сын, решил надавить сильнее. Пригрозить оглаской старой тайны. Или… подставить.

Он посмотрел на неё, и в его глазах была не просто тревога. Была уверенность в худшем.

– Дуня. Когда ты пойдёшь в тот кабинет… помни. Там будут играть не в бизнес. Там будут играть на твоих чувствах. На твоей любви к отцу. Будь готова. И… не верь ни единому слову. Слушай только свой «Код». И этот, – он ткнул пальцем в «куриный бог» у неё на лацкане. – Он мудрее нас всех.

Звонок телефона на стойке разрезал тишину, заставив их обоих вздрогнуть. Евдокия подошла, взяла трубку.

– Евдокия Сергеевна, – голос секретаря Ворона был масляно-вежливым. – Василий Ильич будет рад видеть вас в своём кабинете через час. Для… обсуждения перспектив. И передаёт: «Пусть Смотритель тоже не задерживается. У нас общие дела».

Она положила трубку, ощущая, как пол уходит из-под ног. Они вызвали и её, и отца. Отдельно. Это был классический приём – разделяй и властвуй. Или готовь две ловушки вместо одной.

– Поехали, – сказал Артем, вставая. Его лицо стало решительным, каменным. – Я отвезу тебя. И буду ждать в машине. У подъезда. Если что… один сигнал. По телефону. Любой. Я ворвусь туда, даже если придётся ломать двери.

Он говорил не на эмоциях. Он говорил как человек, давший обет. Евдокия кивнула. Слова были лишними.

Она взяла сумочку, поправила на лацкане якорь и камень. Жак тяжело вспорхнул ей на плечо.

– Не пущу тебя одного в эту берлогу, – пробормотал он, цепляясь когтями за ткань её жакета.

Час спустя они стояли у чёрного, лакированного входа в административный корпус «Янтаря». Здание возвышалось над ними тяжёлой, бездушной глыбой из стекла и стали. Евдокия посмотрела наверх, на зеркальные окна кабинета на последнем этаже. Там, за отражением облаков, сидел человек, который держал в своих руках нити их судеб. И сейчас собирался их дёрнуть.

– Я здесь, – тихо сказал Артем, останавливая мотор. Его глаза встретились с её взглядом в зеркале заднего вида. – Якорь брошен. Крепко.

Евдокия сделала глубокий вдох, открыла дверь и вышла на холодный ветер. Она не оглядывалась. Она шла к парадному входу, чувствуя на себе взгляд Артема и лёгкую тяжесть Жака на плече. Её шаги отдавались эхом под высокими сводами мраморного вестибюля. Лифт, обшитый тёмным деревом, мягко понёс её наверх, в самое сердце империи Ворона.

Двери раздвинулись беззвучно. Перед ней был длинный, пустой коридор с глухими дверями и один-единственный секретарь за пустым столом.

– Василий Ильич ждёт вас, Евдокия Сергеевна, – женщина указала на массивную дверь из тёмного дуба в конце зала. – Можете пройти.

Евдокия пошла. Каблуки стучали по паркету, звук поглощался толстыми коврами. Она чувствовала, как с каждым шагом «Код» внутри неё настраивается, как сложный прибор, готовый уловить малейшую фальшь.

Она остановилась перед дверью. Из-за неё не доносилось ни звука. Тишина была пугающей.

«Смотри в глаза, Дуня», – прошептал Жак, пряча голову ей за воротник.

Она подняла руку и постучала. Три чётких, твёрдых удара.

– Войдите! – раздался из-за двери голос. Низкий, властный, налитый уверенностью, которую дают только деньги и безнаказанность.

Евдокия повернула ручку и вошла в логово зверя.

Кабинет Василия Ильича Ворона был не комнатой. Это был манифест, высеченный в дубе, хрустале и деньгах. Огромное пространство с панорамным окном во всю стену, за которым лежал, как на ладони, весь Балтийск – игрушечные домики, лента набережной, бесконечная свинцовая полоса моря. Но вид этот не радовал, а подавлял. Ты был наверху, а весь мир – внизу. Игрушка.

Воздух был густым, спёртым. Запах – дорогой кожи с кресел, старинного табака из огромной хрустальной пепельницы, воска для полировки гигантского письменного стола, похожего на алтарь, и ещё чего-то… медицинского, едкого. Лекарства. Оно висело сладковатым шлейфом вокруг самого хозяина кабинета.

Василий Ильич Ворон не сидел за столом. Он восседал в глубоком кожаном кресле у камина, в котором, несмотря на день, плясали живые огни. Он был массивным, седеющим львом, чья грива ещё густа, но в глазах уже читалась усталость хищника, которому наскучила охота. На нём был тёмно-бордовый халат из шёлка, и одна его рука, усеянная старческими пигментными пятнами, лежала на подлокотнике, сжимая пульт от камина. Другая – покоилась на коленях, пальцы слегка подрагивали. Болезнь. Она была написана на его сероватом лице, в глубоких складках у рта, в чуть мутноватом взгляде. Но в этом взгляде, когда он поднял его на Евдокию, всё ещё тлели угли былой силы и неукротимой воли.

– Евдокия Сергеевна, – его голос был глухим, словно доносился из-под земли, но каждое слово имело вес. – Проходи. Садись. Не стой на пороге, как провинившаяся горничная.

Он кивнул на кресло напротив. Массивное, низкое. Сидя в нём, приходилось смотреть на него снизу вверх. Расчётливый приём.

Евдокия вошла, оставив дверь приоткрытой – маленький, почти незаметный жест неподчинения. Она села, выпрямив спину. Жак, сидевший у неё на плече, замер, лишь его глаз, как чёрная бусина, был неотрывно прикован к Ворону.

– Спасибо, что нашли время, Василий Ильич, – сказала она нейтрально.

– Время… – он хрипло усмехнулся. – Удивительная штука. Его либо слишком много, либо катастрофически не хватает. – Он откинулся в кресле, изучая её. – Ты выросла, девочка. Стала твёрдой. Чувствуется рука Артема. И… того старика.

Он не назвал Смотрителя отцом. «Того старика». Укол. Проверка.

– Я благодарна им обоим за всё, – чётко ответила Евдокия, не опуская глаз.

– Благодарность – хорошее чувство. Но в бизнесе оно решающей роли не играет, – отмахнулся он. – Играют выгода. И понимание. Понимаешь ли ты, что происходит, девочка?

Он смотрел на неё так, будто пытался разглядеть не её лицо, а что-то за ним. Возможно, отражение её матери.

– Я понимаю, что после юбилея грядут перемены, – осторожно сказала она.

– Перемены? – он фыркнул. – Под словом «перемены» обычно прячут либо крах, либо захват. В моём случае… – он развёл руками, и халат распахнулся, обнажив ночную рубашку. – Я не вечен. А империя должна жить. И для этого ей нужны сильные руки. И верные люди.

Он нажал на пульт, и камин гулко потрещал, выбросив сноп искр.

– Тимофей рвётся к власти. Амбициозный. Холодный. Хорошие качества для наследника. Но у него есть слабость. – Взгляд Ворона стал пристальным, игольчатым. – Ты.

Евдокия почувствовала, как кровь отливает от лица. Она не ожидала такой прямой атаки.

– Я не понимаю…

– Понимаешь, – перебил он. – Он одержим тобой. Смесь старой детской влюблённости и желания обладать тем, что, как он думает, принадлежало его отцу. Это делает его уязвимым. Непредсказуемым. А в наших делах непредсказуемость равносильна самоубийству.

Он помолчал, давая словам впитаться.

– Артем Петрович… хороший человек. Надёжный. Но он – винтик. Прекрасный повар. Больше ничего. Он не удержит то, что построено. Он может только… беречь чужое. – В его голосе прозвучало презрение. – А беречь сейчас нечего. Сейчас нужно строить заново. Или защищать то, что есть, жёстко и без сантиментов.

Он наклонился вперёд, и его лицо, освещённое снизу пламенем, стало похоже на маску древнего идола.

– Вот моё предложение, девочка. Ты становишься моими глазами и руками здесь. Управляющей всем комплексом. Тимофей возвращается в Москву, чтобы заниматься столичными активами. Артем остаётся на кухне, если захочет. А «тот старик»… – он сделал паузу, – получает спокойную старость и гарантию, что его маленькие секреты так и останутся секретами. Все довольны. Все в безопасности.

Это был не предложение. Это был ультиматум, обёрнутый в шёлк. И самый страшный крючок был закинут в самом конце. Секреты Смотрителя.

Евдокия почувствовала, как её внутренний «Код» взрывается какофонией сигналов. Ложь. Полуправда. Манипуляция. Искренняя убеждённость в своём праве. Всё смешалось в голосе этого умирающего хищника. Он лгал не в фактах. Он лгал в самой сути предложения, выдавая порабощение за свободу.

– А что, – начала она, заставляя голос звучать ровно, – если я откажусь? Если я предпочту остаться тем, кто я есть? Управляющей «Маяка». Не более того.

В глазах Ворона что-то дрогнуло. Не гнев. Разочарование. Как у учителя, чей лучший ученик вдруг проявил глупость.

– Тогда, милая девочка, – сказал он тихо, почти с сожалением, – ты обрекаешь всех, кого любишь, на войну. В которой у них нет шансов. Тимофей не будет церемониться. А старые долги… имеют свойство востребоваться в самый неподходящий момент. – Он откинулся назад, и его лицо скрылось в тени. – Твой «отец» уже здесь, кстати. В соседнем кабинете. Обсуждает со мной… детали одного старого проекта. Янтарного. Очень хочет, чтобы ты была в безопасности. Готов на многое для этого. Очень на многое.

Удар ниже пояса. Он привёл сюда Смотрителя. Сейчас. И вёл с ним параллельные переговоры, играя на их любви друг к другу.

В этот момент дверь приоткрылась, и в кабинет вошла Рената Михайловна. В белом халате, с медицинским планшетом в руках. Её лицо было бесстрастной маской профессионала, но глаза, быстрые, острые, метнули на Ворона взгляд, в котором мелькнуло что-то… злорадное? Нетерпеливое?

– Василий Ильич, время для лекарств, – сказала она ровным тоном. – И вам не стоит так волноваться. Давление.

– Вот видишь, – сказал Ворон Евдокии, смотря на Ренату. – Даже моё здоровье – в руках верных людей. Или тех, кто делает вид. – Последнюю фразу он произнёс так тихо, что, казалось, она предназначалась только самому себе. Или… ей?

Рената, готовя укол, поймала взгляд Евдокии. И на долю секунды в её глазах не было ни злорадства, ни ненависти. Было предупреждение. Быстрое, почти неуловимое. И тут же спрятанное.

«Код» Евдокии забился в истерике. Ложь повсюду. В словах Ворона о «безопасности». В молчании Ренаты. В том, что творилось за стеной с её отцом.

– Я… мне нужно время подумать, – сказала Евдокия, поднимаясь. Ей нужно было выбраться отсюда. Сейчас же.

– Конечно, – кивнул Ворон, позволяя ей отступить. – Но времени, девочка, у тебя не так много. До завтра. Потом… потом начнутся процессы, которые я уже не смогу остановить. Даже если захочу.

Евдокия вышла в коридор, чувствуя, как её трясёт. Она прошла мимо секретаря, не видя её, нажала кнопку лифта. Ей нужно было найти отца. Нужно было…

Рядом с лифтом была ещё одна дверь. Та самая, «соседний кабинет». Она была приоткрыта. И оттуда, сквозь щель, доносился сдавленный, надломленный голос Смотрителя:

– …Ради неё, Василий Ильич. Ради неё я всё сделаю. Только оставьте её в покое. Обещайте…

Евдокия застыла, прижавшись к стене. Сердце разрывалось на части.

А затем из-за двери раздался другой голос. Молодой, холодный, победный. Тимофей. Он был там.

– Обещаем, Артем Петрович. Конечно, обещаем. Вы просто подпишете бумаги, и ваша Дуня будет под нашей защитой. Навсегда.

Щёлчок зажигалки. Тихий смешок.

– В конце концов, мы же почти семья, не так ли?

Слова Тимофея повисли в воздухе коридора отравленным дымом. «Мы же почти семья». Эта фраза, произнесённая с ледяным цинизмом, стала последней каплей. В Евдокии что-то оборвалось. Не страх. Не растерянность. Сдерживающая плотина, за которой копились годы лжи, манипуляций и этой удушающей «заботы» Воронов.

Она не думала. Она действовала.

Резко оттолкнувшись от стены, она распахнула дверь «соседнего кабинета». Это был не кабинет. Это была комната для допросов, замаскированная под переговорную. Небольшое помещение без окон, с конференц-столом, на котором лежала папка с бумагами. И двумя людьми.

Смотритель сидел, ссутулившись, его лицо было пепельно-серым, руки сжимали края стула так, что белели костяшки пальцев. Напротив него, развалившись в кресле, сидел Тимофей. Он курил электронную сигарету, выпуская струйку ароматного пара, и смотрел на старика с откровенным, скучающим превосходством.

Они оба вздрогнули, когда дверь с силой ударилась об стену. Тимофей медленно поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло сначала удивление, а затем – раздражение.

– Евдокия Сергеевна, – произнёс он, растягивая слова. – Мы заняты. Твоя очередь будет позже.

– Моя очередь наступила прямо сейчас, – сказала она. Её голос звучал чужим, низким и не терпящим возражений. Она вошла в комнату, и дверь сама медленно прикрылась за ней, отрезая путь к отступлению.

– Доченька… – начал было Смотритель, его голос дрожал.

– Молчи, папа, – мягко, но непререкаемо оборвала она его. Она не смотрела на него. Её взгляд, как рапира, был прикован к Тимофею. – Что за бумаги?

– Семейные дела, – равнодушно парировал Тимофей, прикрывая ладонью папку. – Скучные юридические формальности. Чтобы обезопасить всех. По просьбе твоего отца.

– ЛОЖЬ.

Слово вырвалось у неё не криком, а холодным, стальным лезвием. Внутри всё звоночки «Кода» слились в один оглушительный набат. Она подошла к столу, и её движение было настолько стремительным и полным такой нечеловеческой решимости, что Тимофей инстинктивно отпрянул.

– Я знаю, что там, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. Она не знала. Но «Код» знал. Он знал, что в основе лежит неправда. – Там – кабала. Передача прав на «Маяк» или на что-то ещё. В обмен на твоё молчание. И на моё рабство.

Тимофей замер. Его самоуверенность дала трещину. Он не ожидал такой ярости. Такой проницательности.

– Ты не понимаешь…

– Я понимаю всё! – её голос сорвался на полтона выше, но не срывался. В нём была сила. – Я понимаю, что ты и твой отец играете в одну игру. Он давит на меня через мою любовь к отцу. Ты – на него через его любовь ко мне. Вы думаете, мы пешки? Вы ошибаетесь.

Она уперлась руками в стол, наклонившись к нему. Жак на её плече распушился и зашипел, как змея.

– Я – Смотрительница. Я вижу трещины. Я вижу ложь. И я вижу твой страх, Тимофей. Ты боишься, что я всё испорчу. Что моя «неблагодарность» обрушит твои хлипкие схемы. Что отец увидит в тебе не наследника, а шакала, который рвёт его империю на куски ещё до его смерти.

Она попала в цель. По лицу Тимофея пробежала судорога злобы. Он вскочил.

– Ты смеешь…

– Я смею всё! – перебила она. – Потому что мне нечего терять. Кроме них. – Она кивнула на Смотрителя, который смотрел на неё с ужасом и… гордостью. – А ты теряешь всё. Репутацию. Доверие отца. И, в конце концов, саму империю, потому что строить на шантаже и лжи – всё равно что строить на песке во время шторма.

Внезапно дверь открылась. На пороге стоял Ворон. Он опирался на палку, лицо его было искажено гримасой боли и гнева. За ним маячила Рената.

– Что здесь происходит? – проревел он. – Тимофей?!

– Она… она не в себе! – выпалил Тимофей, указывая на Евдокию. – Угрожает! Выставляет нас преступниками!

– Правда режет, как нож? – холодно бросила Евдокия. Она выпрямилась, отходя от стола. Адреналин затуманивал сознание, но «Код» работал с пугающей чёткостью, фиксируя каждую эмоцию: ярость Ворона, страх Тимофея, ледяное внимание Ренаты. – Я не подпишу ничего. И мой отец – тоже. Мы уходим.

– Ты никуда не уйдёшь! – рявкнул Ворон, стуча палкой по полу. – Я не позволю…

– Вы не можете ничего не позволить! – голос Евдокии перекрыл его. Она впервые в жизни кричала на этого человека. И это был не крик страха. Это был рёв защитницы. – Ваша власть кончается там, где начинается наша воля. Вы больны. Вы слабы. А ваш наследник – трус и интриган. Игра окончена.

Она подошла к Смотрителю, взяла его под локоть. Его рука дрожала, но он встал, опираясь на неё. В его глазах стояли слёзы, но он смотрел на неё так, будто она была чудом.

– Пойдём, папа. Домой.

Они двинулись к двери. Тимофей загородил им путь.

– Вы… вы пожалеете…

– Отойди, – сказала она просто. И в её взгляде было что-то такое, что он, после секундного замешательства, отступил. Не из страха перед ней. Из страха перед тем абсолютным презрением, которое он в нём увидел.

Они вышли в коридор. За их спиной раздался приглушённый, хриплый крик Ворона, заглушённый резкими, быстрыми словами Ренаты: «Василий Ильич, успокойтесь! Лекарство!»

Лифт спускался мучительно медленно. Смотритель молчал, тяжело дыша. Только когда они вышли на холодный воздух и увидела ждущую машину Артема, он обнял её за плечи и прошептал:

– Прости… прости меня, доченька…

– Не за что, папа. Всё позади, – сказала она, но знала, что это ложь. Ничего не кончилось. Это только начиналось.

Артем, увидев их лица, даже не спрашивал. Он открыл заднюю дверь, помог Смотрителю сесть. Евдокия устроилась рядом. Машина тронулась.

– Что теперь? – тихо спросил Артем, глядя на неё в зеркало.

– Теперь, – сказала Евдокия, глядя в окно на удаляющийся «Янтарь», – у них есть два варианта. Или отступить. Или ударить. Сильнее и грязнее, чем когда-либо. И я почти уверена, какой вариант они выберут.

Она коснулась якоря под лацканом. Он казался таким маленьким. А шторм, который они только что вызвали, мог быть поистине библейским. Жак, сидевший у неё на шее, ткнулся клювом в её висок, – жест, одновременно требовательный и успокаивающий.

Но когда она посмотрела на Артема за рулём, на бледное, но спокойное лицо отца на заднем сиденье, и почувствовала тёплое, пернакое бремя у своей щеки, она поняла одну вещь. Она не пожалела ни о чём.

Машина повернула в сторону «Кофейного Маяка». К дому. К Ане. К борщу, который, наверное, уже наполовину остыл. К нормальности, которая теперь была самым ценным и самым хрупким, что у них было.