Отель с сюрпризом

Евдокия, затаив дыхание, слышала, как Рената резко вдохнула.

– Что вы знаете? – прошептала она.

– Знаю, что у вас была записная книжка. И образец породы. Знаю, что было в отчётах. И что было на самом деле.

– Откуда?! – в её голосе прозвучал уже чистый, животный страх.

– Это неважно. Важно, что я не ваш враг, Рената Михайловна. Я пришёл не угрожать. Я пришёл… остановить. Потому что знаю, к чему приводит месть. Она не возвращает мёртвых. Она только убивает живых. Тех, кто остался. Мою Дуню. Вашу… а у вас ведь есть сестра в Вильнюсе, да? И племянники.

Он играл ва-банк. Евдокия сжала руку в кулак. Он упомянал её семью. Это могло взорвать ситуацию.

Но вместо взрыва раздался тихий, сдавленный звук. Плач. Скупой, горький, вырывающийся наружу после долгих лет сдерживания.

– Он… он умрёт скоро. Сам. От болезни. Зачем мне было… зачем я… – она говорила обрывочно, сквозь слёзы.

– Потому что просто смерти ему было мало, – тихо закончил за неё Смотритель. – Потому что хотелось, чтобы он знал. Чтобы ему было больно и страшно. Как было вам. – Он помолчал. – Он знает, Рената Михайловна. Он давно знает, что вы его ненавидите. И боится вас. Это, наверное, уже достаточное наказание. А если нет… то у вас есть другие способы. Способы, которые не сломают вас окончательно.

Долгая пауза. Только тихие всхлипы.

– Что вы хотите? – наконец спросила она, и в голосе появилась усталая покорность.

– Дайте мне то, что вы приготовили. Для сегодняшнего вечера. Всё. И обещайте, что на этом всё закончится. Ваша война окончена. Вы отомстили ему его же страхом. Этого достаточно.

Евдокия не дышала. Это был момент истины.

Раздался звук – будто что-то маленькое и металлическое положили на каменную скамейку.

– Вот. Это было… в соусе. Для его личного блюда. Только его. Больше нигде. – Голос Ренаты был пустым. – Берите. И… и простите меня. Или нет. Мне уже всё равно.

– Спасибо, – просто сказал Смотритель. Звук шагов по гравию. Он уходил.

Через десять минут он был в машине. В его руке был маленький, запаянный с двух сторон ампульный контейнер с бесцветной жидкостью. И пустой шприц рядом.

– Всё, – сказал он, и его руки тряслись. – Всё кончено.

Но Евдокия, глядя на эту ампулу в полумраке салона, знала – ничто ещё не кончилось. Они предотвратили одну катастрофу. Но юбилей ещё впереди. И Тимофей с папкой из архива – тоже. И Ворон, который «знает и боится».

Они отвоевали одну ночь. Но битва за будущее была ещё впереди. И она должна была начаться через несколько часов, под звуки фальшивого вальса и звон хрустальных бокалов.

Вечер. Банкетный зал «Отеля Янтарь».

Зал сиял. Не светил – сиял, ослепительно и фальшиво, как позолота на дешёвой бижутерии. Хрустальные люстры отражались в паркете, полированном до зеркального блеска, в бесчисленных бокалах, в глазах гостей, которые уже успели хорошо выпить. Воздух был густым, тяжёлым коктейлем из запахов: дорогих духов, дорогой еды, дорогого табака и – под всем этим – страха. Страха сказать не то, посмотреть не так, оказаться не на той стороне, когда падёт молот.

Евдокия стояла у колонны недалеко от входа, в своём самом строгом тёмно-синем платье, которое больше напоминало униформу. Жак, к счастью, остался дома с Аней – это была не его битва. Рядом, чуть сзади, как тень, стоял Артем в неожиданно хорошо сидящем чёрном костюме. Он не повар сегодня. Он – телохранитель. Его взгляд методично сканировал зал, останавливаясь на слугах, на гостях, на выходах.

Смотритель был тут же, но казалось, он находится в другом измерении. Он стоял, прислонившись к стене, бледный, но спокойный. В кармане его старого, но чистого пиджака лежала та самая ампула – доказательство отменённого преступления. Его миссия была выполнена, но расслабляться было рано.

На другом конце зала, у почётного стола, восседал именинник. Василий Ильич Ворон был облачён в смокинг, но ткань висела на нём, как на вешалке. Его лицо, густо напудренное, напоминало маску. Только глаза, маленькие и острые, жили своей жизнью – метались по залу, выискивая, оценивая, вычисляя. Рядом с ним, чуть позади, как верный паж, стоял Тимофей. Он улыбался, кивал гостям, но в его улыбке не было тепла. Была предельная концентрация хищника, который вот-вот сделает бросок. В руках он сжимал бокал, и пальцы его были белы от напряжения.

И была Рената. Она сидела за одним из столов для почётных гостей, рядом с другими врачами и городскими чиновниками. Она была в элегантном тёмно-бордовом платье, но казалось, платье это носит её призрак. Она не пила, не ела. Сидела совершенно неподвижно, уставившись в одну точку на скатерти. Её лицо было каменным. Только руки, лежащие на коленях, время от времени сжимались в судорожном движении.

Оркестр играл что-то плавное, бессмысленно-красивое. Гости смеялись, звенели бокалами, вели светские беседы. Но под этот гул, как подводное течение, текли иные разговоры. Шёпотки о здоровье Ворона. Слухи о том, что Тимофей уже фактически взял бразды. Взгляды, полные любопытства и страха, брошенные в сторону Евдокии и Смотрителя – этих «мятежников», которые посмели выйти из тени.

Первый акт начался с тостов. Вышел мэр, что-то говорил о «столпе экономики», о «верном сыне Балтийска». Ворон кивал, изображая скромность. Потом вышел Тимофей. Его речь была гладкой, отрепетированной. Он говорил о наследии, о будущем, о новых горизонтах. И постоянно смотрел то на отца, то – долгим, многозначительным взглядом – на Евдокию. Это был не тост. Это была демонстрация.

Артем наклонился к Евдокии, не отводя глаз от Тимофея.

– Он что-то задумал. Сейчас.

– Знаю, – сквозь зубы ответила она. «Код» внутри неё гудел, как высоковольтная линия. Ложь витала в воздухе гуще сигарного дыма.

Наконец, поднялся сам Ворон. Ему помогли встать. Он взял бокал, и рука его отчаянно дрожала, заставляя искристое вино плескаться на скатерть.

– Друзья… – начал он, и его голос, некогда громовой, теперь был хриплым шёпотом, который пришлось ловить в полной внезапно наступившей тишине. – Спасибо, что пришли… проводить меня.

Не «поздравить». «Проводить». В зале пронёсся сдавленный вздох. Тимофей нахмурился.

– Вижу всех… старых друзей. И новых, – его взгляд скользнул по Ренате, и та, казалось, даже не дышала. – Вижу тех, кому обязан. И тех, кому… должен. – Он закашлялся, долго, мучительно. Рената инстинктивно дёрнулась, как врач, но осталась на месте. – Жизнь… она как янтарь. Захватывает мгновенье… и хранит его вечно. Со всеми ошибками. Со всеми… насекомыми внутри.

Он сделал паузу, переводя дух. Его глаза, мутные, нашли в толпе Смотрителя.

– Артём… Петрович. Выходи сюда. Старый друг.

В зале воцарилась гробовая тишина. Все обернулись. Смотритель замер. Евдокия почувствовала, как у неё похолодели пальцы. Артем выпрямился, готовый в любой момент шагнуть вперёд.

– Выходи, – повторил Ворон, и в его голосе прозвучала странная, почти отеческая настойчивость. – Не бойся. При всех… скажу то, что должен был сказать давно.

Смотритель медленно, будто сквозь толщу воды, сделал шаг вперёд, потом другой. Он шёл через весь зал, и сотни глаз провожали его. Он остановился в нескольких шагах от почётного стола.

– Что прикажете, Василий Ильич?

– «Прикажете»… – Ворон горько усмехнулся. – Видишь? Всегда «прикажете». А надо бы… «прости». – Он глотнул воздуха. – Прости, Артём. За всё. За молодость. За глупость. За… за ту девчонку. За её дочь. За то, что сделал из тебя сторожа своих грехов.

В зале пополз шепот. «Какую девчонку?», «О чём он?». Тимофей побледнел, его лицо исказила гримаса ярости. Он что-то резко шепнул отцу на ухо, но тот отмахнулся слабой рукой.

– Молчи, сынок. Моя очередь. – Он снова посмотрел на Смотрителя. – Ты был честнее меня. Лучше. И дочь у тебя… – его взгляд перенёсся на Евдокию, и в нём на миг вспыхнуло что-то сложное, невыносимое, – …настоящая. Не то что мой. – Он кивнул на Тимофея, и тот, казалось, готов был провалиться сквозь землю от бешенства и позора.

Это была не просьба о прощении. Это была публичная капитуляция. И страшная, уничтожающая месть умирающего царя своему неверному наследнику. В одном высказывании он уничтожил авторитет Тимофея и поднял на щит Смотрителя с дочерью.

– Так что… пейте, друзья, – закончил Ворон, с трудом поднимая бокал. – За старых грехов… и за то, чтобы новые не отягощали.

Он сделал глоток. Большой, жадный. Потом ещё один. И вдруг – замер. Бокал выпал у него из пальцев, разбившись с пронзительным звоном о паркет. Он схватился за горло. Его лицо, уже серое, стало землистым. Глаза выкатились, полные не боли – удивления. Он медленно, как подкошенное дерево, стал оседать.

Тишина взорвалась.

Крики. Женский визг. Стук опрокидываемых стульев.

«Отец!» – завопил Тимофей, бросаясь к нему.

«Василий Ильич!» – крикнул кто-то из гостей.

Но первой к телу, протолкнувшись сквозь толпу с профессиональной резкостью, бросилась Рената. Она упала на колени, откинула Ворона на спину, двумя пальцами попыталась нащупать пульс на шее. Её лицо было по-прежнему каменным, но глаза… в её глазах было не торжество. Был ледяной, профессиональный интерес. И… растерянность? Она взглянула на разбитый бокал, потом – поверх голов, прямо на Евдокию. И в её взгляде читался немой вопрос: «Как?..»

Евдокия поняла. Яд был не в бокале. Не в еде. Он был в чём-то другом. И Рената этого не ожидала. Значит, действовал кто-то третий. Или…

Её взгляд метнулся к Тимофею. Тот стоял над телом отца, но не смотрел на него. Он смотрел на Смотрителя. И в его взгляде была не скорбь. Была торжествующая, чудовищная уверенность. И тут всё встало на свои места.

Тимофей не просто нашёл в архиве компромат. Он подставил его. Прямо здесь, при всех. Он дал отцу выпить, зная, что у того слабое сердце, что стресс, публичное унижение и, возможно, какое-то быстрое, незаметное вещество сделают своё дело. А виновным окажется тот, против кого только что публично высказался умирающий – Смотритель. У которого был мотив. И «доказательства» которого, как все теперь решат, Тимофей «героически» пытался найти в архиве.

Это была не месть Ренаты. Это был холодный, расчётливый государственный переворот. И первая жертва уже лежала на паркете.

Рената подняла голову, её голос, резкий и властный, перекрыл гам:

– Скорая! Немедленно! Инфаркт! Отравление не исключено! Все отойти! – Она бросила взгляд на охрану Ворона. – Никого не выпускать из зала!

Охранники, ошеломлённые, засуетились, перекрывая выходы.

Тимофей выпрямился. Следа слёз на его лице не было. Только та самая, стальная решимость.

– Всем оставаться на местах! – прокричал он, и его голос, наконец, звучал так, как он всегда хотел – голосом хозяина. – Пока не выясним, что произошло. И кто в этом виноват.

И его взгляд, тяжёлый, обвиняющий, медленно пополз по залу, чтобы в итоге остановиться на бледном, остолбеневшем лице Артема Петровича Смотрителя.

Секвенция 2: Последствия страха

Интерьер полицейского участка в Балтийске был выцветшим и унылым, как чайный пакетик, заваренный в пятый раз. Зелёные стены, линолеум с протёртыми до бетона дорожками, стойкий запах пыли, плохого кофе и человеческого несчастья. За мутным окном – серое балтийское небо, набрякшее обещанием дождя.

Евдокия Сергеевна, в строгом тёмно-синем платье, сидела на стуле перед стальным столом. Она не сутулилась, спина была прямой струной, но пальцы, сложенные на коленях, слегка подрагивали. На полу рядом, в дорожной переноске из мягкой ткани, сидел попугай. Он не шумел, лишь изредка поворачивал голову, улавливая интонации, будто сверяя их с какой-то внутренней, только ему известной партитурой.

Напротив, дознаватель Надежда Викторовна Лукина, женщина лет тридцати пяти с лицом, на котором усталость высекла постоянную лёгкую гримасу недоверия, монотонно вела протокол.

– Итак, повторю для протокола. Вы, Евдокия Сергеевна Майорова, управляющая кафе «Кофейный Маяк», были приглашены на юбилейную вечеринку к Георгию Вениаминовичу Ворону как… близкий семье человек?

– Да. Я знала Георгия Вениаминовича много лет. Через отца, – ответила Евдокия, голос ровный, отработанный.

– Через Семёна Ильича Майорова. Смотрителя маяка. Который сейчас находится под следствием по подозрению в покушении на жизнь Ворона, – констатировала Надежда Викторовна, не спрашивая. В её голосе не было вопроса, лишь тяжёлое утверждение факта. Евдокия почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Отец невиновен. У него не было мотива.

Попугай в переноске тихо щёлкнул клювом.

Дознаватель пролистнула тонкую папку.

– Мотивы… По нашим данным, конфликт между вашим отцом и потерпевшим имел длительную историю. Вопросы о наследстве, о собственности на прибрежные участки… Вам что-нибудь об этом известно?

– Я знаю, что они были знакомы давно. О каких-либо конфликтах мне не известно. На юбилее отец пришёл как гость. Его публично… вознесли. Это все видели.

Дознаватель смотрела на неё оценивающе. Пауза тянулась, наполненная лишь тиканьем часов и отдалённым гулом голосов из коридора.

– Опишите последние минуты перед тем, как Георгию Вениаминовичу стало плохо, – сказала она, щёлкнув диктофоном.