Отель с сюрпризом

Он услышал её шаги, не оборачиваясь.

– Не спала, – констатировал он. Это был не вопрос.

– Мало, – ответила она, подходя к плите и проверяя, не забыл ли он поставить кофейник. Поставил, конечно.

– Сообщение? – спросил он, наконец повернувшись. Его глаза были запавшими, но сосредоточенными.

Евдокия кивнула, наливая два бокала воды из кувшина с мятой и льдом. Под утро во рту был привкус страха. Его надо было смыть.

– Кто-то знает. Кто-то играет. И называет меня «Смотрительницей». Не «управляющей». – Она сделала глоток, ощущая, как холод растекается по телу, проясняя мысли. – Значит, знает не только о деле. Знает о… даре.

– Или просто использует красивое слово, – осторожно предположил Артем, но тут же покачал головой. – Нет. Ты права. Слишком точное попадание. «Ключ», «взломщик»… Это про твой «Код».

Он отложил нож и картофелину, вытер руки о фартук и подошёл к ней. Взял её за плечи, нежно, но твёрдо, заставив посмотреть на себя.

– Дуня. Я не буду говорить «не лезь». Ты не послушаешь. Но я буду говорить «не одна». Ты примешь это?

Его взгляд был прямым, честным. В нём не было паники. Была готовность. Готовность быть стеной, щитом, или просто тёплым местом у камина, если стена даст трещину. Евдокия почувствовала, как сжатые за ночь мышцы плеч слегка расслабляются.

– Приму, – тихо сказала она. – Но первая атака… она будет на меня. Психологическая. Сегодня. Я это чувствую.

– Тимофей, – без тени сомнения произнёс Артем.

– Да.

Он молча кивнул, отпустил её плечи и полез в карман своего потертого фартука. Вынул что-то маленькое, блеснувшее в свете кухонной лампы. Взял её руку и положил предмет на ладонь.

Это была булавка. Серебряная, старинной работы, в виде крошечного, изящного якоря с тонкой цепочкой-обвивкой.

– Бабушка Ани, моей матери, носила, – сказал он просто. – Говорила, от сглаза и от блужданий. Держит на месте. – Он слегка улыбнулся. – Для тебя. Чтобы не унесло. В шторм.

Евдокия сжала булавку в ладони. Металл быстро принял тепло её кожи. Она нашла на лацкане своего строгого жакета, с изнанки, самое незаметное место и приколола его. Острый конец уперся в ткань, холодок прикоснулся к коже у сердца. Якорь. Не просто украшение. Тактильное напоминание. Здесь твоя гавань.

– Спасибо, – сказала она, и голос её дрогнул. Не от слабости. От той самой переполняющей, тихой силы, что рождается, когда ты не один.

Артем в ответ просто погладил её по волосам, смахнув непокорную прядь с виска.

– Иди работай, управляющая. А я тут… картошку почищу. И борщ сварю. Настоящий, на косточке. К вечеру, как раз к возвращению, будет готов.

Он вернулся к своему месту у окна, к ножу и картофелинам. А Евдокия взяла свой кофе и пошла открывать зал, чувствуя под лацканом лёгкий, уверенный укол якоря.

Но спокойствие длилось недолго. Дверь колокольчиком ещё не звенела для гостей, когда в неё буквально влетела Света. Подруга, старшая официантка, глаза и уши Евдокии в коллективе. Её обычно весёлое лицо было бледным, глаза – огромными.

– Дунь, ты одна? – прошептала она, оглядываясь.

– Одна. Что случилось?

– Я… я сегодня в шесть утра шла, у меня котёнка пристроить надо было к ветеринару, он рано принимает… – Света говорила скороговоркой, нервно теребя край своего фартука. – И вижу… докторшу нашу, Ренату Михайловну. Идёт. Не от больницы. А от… гостевого корпуса «Янтаря». Того, что в глубине парка.

Евдокия насторожилась. Гостевой корпус, где обычно селились VIP-персоны или… семья владельца.

– И что? Может, к кому-то на вызов?

– В шесть утра? – Света фыркнула. – Да она в халате была! Домашнем! И волосы… не причёсаны. И лицо… Дуня, я такое лицо видела только один раз – у моей тётки, когда у неё муж с инфарктом в больницу попал. Полное отчаяния. И злости. И… решимости. Она шла так, будто землю ногами прожигала. И в руках у неё была не сумка врача, а какая-то маленькая, тёмная сумочка. И она её так вцепившись держала, будто там жизнь.

Света выдохнула, обмякнув.

– Может, я глупости несу… Но мне не по себе стало. Особенно после вчерашнего… с Вороном-старшим. Ты же знаешь, какие слухи ходят про их старые разборки, про мужа Ренаты…

– Знаю, – тихо сказала Евдокия. Она знала. Старая история: муж Ренаты, геолог, погиб при странных обстоятельствах на одной из первых янтарных разработок Ворона. Несчастный случай. Официально.

И теперь Рената, с лицом, полным отчаяния и решимости, выходит в шесть утра из гостевого корпуса «Янтаря»…

«Код» молчал. У него не было данных. Но интуиция, та самая, что не нуждалась в наследственном даре, а была нажита опытом выживания, кричала: первая ниточка. И она вела не к Тимофею. Она вела к женщине в белом халате, у которой были все причины ненавидеть именинника.

– Свет, спасибо, – сказала Евдокия, кладя руку подруге на плечо. – Ты большая умница. Никому ни слова.

– Ох, будь спокойна, – Света перекрестилась. – Я теперь сама как на иголках. Только… будь осторожна, ладно? Юбилей сегодня… Народу будет тьма. И всякой нечисти – тоже.

Она поспешила накрывать столы, а Евдокия осталась стоять у стойки. Она смотрела на блестящую поверхность, где отражались зелёные лампы, и видела в них отражение надвигающейся бури. Бури, которая начиналась не с криков и грома, а с шёпота подруг, с крадущихся шагов в утреннем тумане и с маленькой, тёмной сумочки в чьих-то белых, врачебных руках.

Она дотронулась до якоря под лацканом. Холодок металла успокаивал.

«Хорошо, – подумала она. – У меня есть якорь. А что есть у тебя, Рената Михайловна? Только боль и старая сумочка? Или ещё кое-что?»

Дверной колокольчик прозвенел. Не для гостя. Для хозяина.

На пороге, залитый первым по-настоящему ярким лучом солнца, вырисовывался Тимофей. Он был без пальто, в идеально сидящем тёмно-сером костюме. И улыбался. Улыбкой человека, который пришёл предъявить счёт.

Утро перед бурей кончилось. Буря начиналась прямо сейчас.

Солнечный луч, ворвавшийся с Тимофеем, казалось, выжег остатки утренней прохлады. Он вошёл не как вчера – с морозной дистанцией. Он вошёл как хозяин, осматривающий свои владения.

– Евдокия Сергеевна, – его голос звучал ровно, почти ласково, но в нём была стальная нить. – Прерву вас на пятнадцать минут. В вашем кабинете. Обсудить стратегию на период после юбилея. – Это не было просьбой. Это было объявлением факта.

Он уже повернулся, направляясь к узкой лестнице, ведущей на её небольшую антресоль-офис, даже не дожидаясь ответа. Евдокия обменялась мгновенным взглядом с Артемом, выглянувшим из кухни. В его взгляде читалось предостережение. Она едва заметно кивнула: «Всё под контролем». И пошла за Тимофеем, чувствуя, как холодок серебряного якоря прижимается к груди.

Кабинет был крошечным, но её миром. Книжные полки, заваленные справочниками по виноделию и историческими книгами о Балтийске, старый дубовый стол, зелёная лампа с кожаным абажуром, фотография с Артемом и Аней на маяке. Воздух пахл старыми страницами, воском и сушёной лавандой.

Тимофей не сел в предложенное кресло. Он стоял у окна, глядя на зал, как полководец на поле будущей битвы.

– Отец стареет, – начал он без преамбулы. – Империя, которую он построил, требует свежего, жёсткого управления. Старые методы… сентиментальность, патриархальные связи… они изжили себя. – Он повернулся к ней. – Тебе не кажется?

– Я управляю кафе, Тимофей Ильич, – холодно ответила Евдокия, оставаясь у двери. – Не империей. Мои методы работают.

– «Кафе»? – Он усмехнулся. – Милая Евдокия. «Кофейный Маяк» – это не кафе. Это символ. Самый тёплый, самый живой символ всего, что построил отец. И он хиреет под управлением старика, который видит в нём не актив, а… ностальгическую картинку.

Евдокия почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Старик» – это Смотритель. Её отец.

– Артем Петрович – душа этого места. Без него не было бы ни символа, ни прибыли.

– Душа – это романтично. Но бизнес живёт цифрами, – парировал Тимофей, сделав шаг вперёд. – Я провёл анализ. После юбилея, я намерен провести реструктуризацию. Ворону-старшему нужен покой. Я возьму бразды в свои руки. И мне нужен новый управляющий всем гостевым комплексом. Человек умный, жёсткий, знающий это место изнутри. И… красивый. Чтобы был лицом бренда.

Он снова сделал шаг. Расстояние между ними сократилось до опасного.

– Это место – твоё, Евдокия. Если ты проявишь лояльность. Настоящую. Ко мне. А не к воспоминаниям.

Тишина в кабинете стала густой, как смола. Евдокия слышала, как где-то внизу Света смеётся с кем-то из поставщиков. Так далеко, будто на другой планете.

– Лояльность заслуживается, Тимофей. Не покупается, – произнесла она, и каждое слово падало, как камень. – И у меня она уже есть. К этому месту. К людям, которые делают его живым.

– К «людям»? – он исказил губы. – Ты имеешь в виду кухарку, который прячется на кухне, и старика-смотрителя, который уже ничего не видит дальше собственного носа? Это балласт, Евдокия. Они тянут тебя на дно. Вместе с твоими… сантиментами.

Он произнёс это слово с таким презрением, что у Евдокии сжались кулаки. Якорь под лацканом впился чуть острее.

– Мои «сантименты» – это моя семья. И это не предмет для обсуждения.

– Всё является предметом для обсуждения, когда речь идёт о будущем, – его голос стал тише, опаснее. – Отец… у него есть слабые места. О которых некоторые слишком хорошо осведомлены. И эти знания можно использовать. Или… прикрыть. Всё зависит от выбора. Твоего выбора.

Щелчок. Внутренний «Код» сработал не на слово «осведомлены» – оно было правдой. Он сработал на интонацию. На ту ядовитую, липкую полуправду, которая была страшнее откровенной лжи. Тимофей знал что-то грязное о Вороне. И использовал это как дубину. И намекал, что может прикрыть – но за цену.

Евдокия посмотрела ему прямо в глаза. В эти серо-стальные, холодные глубины, где когда-то плавали отражения летнего моря.

– Мой выбор сделан давно, Тимофей. Я не предаю своих. Ни за какую должность. Ни под каким давлением. Наше совещание окончено.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Только в глазах что-то ёкнуло, погасло, и осталась лишь ледяная, безжизненная гладь.

– Очень жаль, – произнёс он с искренним, леденящим душу сожалением. – Ты делаешь ошибку. Самую большую в своей жизни.

Он развернулся и пошёл к двери. На пороге он остановился, будто вспомнив о чём-то незначительном. Его взгляд упал на маленькую глиняную вазочку с веточкой сушёной лаванды на её столе – подарок Анны.

– Ах, да… – он небрежным движением руки задел вазу. Та покачнулась, упала на пол и разбилась с тихим, жалобным хрустальным звоном. Земля рассыпалась по старым дубовым половицам, лаванда – в пыль. – Ой, неловко вышло. Прости. Неловкость.

Он не извинился. Он констатировал. И вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Евдокия не двинулась с места. Она смотрела на осколки, на рассыпанную землю, на смятую, беззащитную лаванду. В ушах стоял тот самый хрустальный звон. Звон чего-то хрупкого и безвозвратно разрушенного.

Она медленно подошла, опустилась на колени и стала собирать осколки. Острый край впился в палец, выступила капля крови. Она не почувствовала боли. Только холод. Холод от той правды, что только что прозвучала: Тимофей Воронов был не просто амбициозным наследником. Он был опасен. И он объявил войну всему, что она любила.

И война, как известно, редко обходится без жертв. Первой пала маленькая глиняная вазочка. Кто будет следующим?

Евдокия не знала, сколько просидела на полу среди осколков. Время спрессовалось в плотный комок стылого воздуха, запаха земли и лаванды, да звонкой тишины после ухода Тимофея. Палец продолжал саднить, но боль была далёкой, почти чужой.

Шаги на лестнице были тяжёлыми, неспешными. Не цокот каблуков Светы, не легкая поступь официанта. Это был его шаг. Уверенный, немного шаркающий от усталости в конце долгого дня, а день только начинался.

Дверь приоткрылась. Артем не вошёл, не спросил «что случилось?». Он увидел. Увидел её на коленях, окровавленный палец, керамическую пыль и растоптанный цветок. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах, обычно ясных, будто вымытых морским ветром, проступила тёмная, густая ярость. Не крикливая. Глухая. Та, что копится годами у людей, которые привыкли всё решать делом, а не словами.

Он молча развернулся и ушёл. Через минуту вернулся с маленькой аптечкой в одной руке и совком с щёткой в другой. Сначала он опустился перед ней на корточки, взял её руку. Его пальцы, грубые и тёплые, были невероятно нежны. Он промокнул кровь, достал пластырь с мишками (детский, Аннин), аккуратно заклеил царапину.

– Глупость, – сказал он тихо, но не ей. Миру. Тому, кто посмел.

Потом взял совок и методично, тщательно стал сметать осколки и землю. Каждый кусочек, каждую песчинку. Он не торопился. Это был ритуал очищения.

Когда пол снова стал чистым, он протянул ей руку, помог подняться.

– Иди, – сказал он. – Вымой лицо. Холодной водой. А я… я пельмени буду лепить. Анна просила. Научиться. Поможешь?

Он не спрашивал, что сказал Тимофей. Он видел результат. И предлагал лекарство не расспросами, а действием. Простым, домашним, жизнеутверждающим. Лепка пельменей.

Евдокия кивнула, не в силах вымолвить слово. Она вышла в крошечную ванную комнатку за кухней, умылась. Холодная вода действительно стерла налёт оцепенения. В зеркале на неё смотрело бледное лицо с тёмными кругами под глазами, но взгляд уже не был потерянным. Он был собранным. Якорь под лацканом будто отдал ей часть своей тяжести, своей устойчивости.

На кухне уже царила иная атмосфера. Артем расстелил на большом столе свежую клеёнку, поставил мисочки с фаршем (свинина-говядина, с луком и чёрным перцем), с водой для склеивания теста. Рядом лежали уже раскатанные пласты тонкого, почти прозрачного теста. Пахло мясом, мукой и домашностью.

– Садись, – сказал Артем, пододвигая ей табурет. – Покажу, как края защипывать, чтобы не разваливались.

Она села, послушно взяла кружок теста, положила на него ложку фарша.

– Он… – начала она.

– Не сейчас, – мягко, но твёрдо перебил Артем. Он взял её руки в свои и показал движение: сложить кружок пополам и мелкими, частыми защипами соединить края, создавая характерную «косичку». – Смотри. Не жалей тесто. Край должен быть прочным. Иначе начнёт расползаться при варке. Вытечет всё самое важное. И получится просто кусок варёного теста. Пустышка.

Он говорил о пельменях. Но каждый его звучал как метафора. Край должен быть прочным. Иначе вытечет всё самое важное.

Евдокия сосредоточилась на движении. На тёплой, податливой текстуре теста. На ощущении его рук, накрывающих её. На простой, почти гипнотической механике: лепёшка, фарш, защип, готовый пельмень, похожий на ушко. Раз, другой, третий… Постепенно ритм захватил её. Мысли о Тимофее, о намёках, о разбитой вазочке отступили, уступив место тактильным ощущениям и тихому, уютному звуку их совместной работы.

– Вот так, – одобрительно кивнул Артем, когда у неё получился уже пятый, почти идеальный пельмень. – Видишь? Получается. Всё, что нужно – терпение и правильное движение.

В этот момент в кухню влетела Анна. Она была в огромном, взрослом фартуке, подоткнутом в десять раз, и с таким серьёзным видом, что Евдокия невольно улыбнулась.

– Я готова! – объявила девочка, залезая на свой специальный высокий стульчик. – Я буду лепить… самые красивые! Для тёти Дуни! Чтобы она всегда была сытая и весёлая!

Артем поймал взгляд Евдокии, и в его глазах промелькнуло то самое, глубокое чувство, которое не требовало слов. Вот он. Наш общий, хрупкий и бесценный мир. Ради этого стоит быть сильным.

Они лепили молча, втроём. Анна старательно ковыряла тесто, создавая не то пельмень, не то фантастическое существо, и щебетала о том, как чайка украла у дворового кота сосиску. Артем изредка поправлял её неумелые движения, а Евдокия просто лепила, чувствуя, как по кирпичикам, с каждым новым «ушком», внутри неё восстанавливается что-то важное. Целостность.

Жак, сидевший на холодильнике, наблюдал за процессом, время от времени комментируя: «Вкусно!» или «Анна – мастер!».

И в этом моменте, наполненном мукой, детским смехом и тихим посапыванием попугая, Евдокия вдруг с ужасающей ясностью поняла две вещи.

Первое: Артем был её якорем не потому, что был тихим и удобным. А потому, что его сила была созидательной. Он не ломал чужие миры. Он строил свой. И приглашал её в него. Без условий и ультиматумов.

И второе, страшное: Тимофей, с его холодным расчётом и готовностью ломать, был прямой противоположностью этой силе. И столкновение между этими двумя силами было неизбежно. И её «Маяк», её хрупкий мир с кухней, пельменями и смехом Анны, оказывался на линии этого удара.

Она закончила очередной пельмень и положила его на доску, рядом с причудливым творением Анны.

– Спасибо, – тихо сказала она, глядя на Артема.

Он понял, за что. За пельмени. За молчание. За якорь. За этот островок нормальности посреди нарастающего безумия.

– Всегда, – так же тихо ответил он.

И в этом слове было всё. Обещание. Признание. И нерушимая граница, за которую он не пустит того, кто пришёл с войной. Даже если тому казалось, что вся земля уже принадлежит ему.

На улице сгущались сумерки. До юбилея оставались считанные часы. А на кухне «Кофейного Маяка» пахло будущим ужином и настоящим, живым счастьем, которое надо было защитить. Ценой чего угодно.

Сумерки к Балтийску подкрадываются медленно, крадя цвета у дня и проливая на город сизую, свинцовую дымку. В «Отеле Янтарь» царила предпраздничная лихорадка. Гости начали съезжаться, в вестибюле гремели чемоданы, смешивались голоса, пахло дорогими духами и свежей краской от последних штрихов в оформлении зала.

Евдокия сделала глубокий вдох и надела маску безупречной управляющей. Улыбка, прямой взгляд, чёткие указания портье и службе приёма. Она проверяла всё: цветы в номерах постояльцев, температуру шампанского в ледниках, настройку света в банкетном зале. Каждую мелочь. Это был её способ контролировать хаос. И искать в нём трещины.

Жак сидел у неё на плече, необычно тихий. Его перья были слегка взъерошены, а чёрные, блестящие глаза беспрестанно сканировали пространство, будто он искал того самого «взломщика» из ночного сообщения.

После основной проверки она отправилась в служебную зону – лабиринт коридоров с бетонными стенами, пахнущими моющими средствами и старой проводкой. Здесь царила иная, рабочая суета: бегали горничные с бельём, сновали охранники, грузчики закатывали последние ящики с вином. Евдокия шла быстро, деловито, кивая знакомым сотрудникам. Её путь лежал мимо кабинетов администрации.

Именно тогда она её увидела.

Дверь в кабинет Ренаты Михайловны, приглашённой как личный врач Ворона на торжество, была приоткрыта ровно настолько, чтобы сквозь щель проникала узкая полоска света. И в этой полоске мелькнула тень. Не просто тень – резкое, нервное движение.

Евдокия замедлила шаг. Инстинкт велел ей пройти мимо. Рассудок – осторожно заглянуть. «Код» внутри неистово зазвенел, как тревожная сигнализация. Она прижалась к стене, сделав вид, что проверяет что-то в планшете.

Из-за двери донёсся негромкий, но отчётливый металлический щелчок. Знакомый щелчок закрывающегося сейфа. Потом шорох ткани, шаги.

Евдокия рискнула бросить взгляд в щель. Рената стояла спиной к двери у небольшого настенного сейфа, замаскированного под шкафчик с медицинской литературой. Она что-то прятала в складках своего белого халата. Не папку. Не шприц. Что-то маленькое и твёрдое, что уместилось в её сжатой ладони. И перед тем как закрыть дверцу сейфа, Евдокия на долю секунды увидела, что лежало на полке.

Это был не документ. Это был знакомый маленький тёмный флакон из тёмного стекла, с аптечной этикеткой. Рядом с ним лежала упаковка шприцов. Обычная картина для врача. Если бы не одно «но». Флакон был пуст. А выражение лица Ренаты, которое Евдокия успела уловить в крошечное зеркальце на стене, было не медицински-сосредоточенным. Оно было… торжествующим. И бесконечно усталым. Как у человека, наконец-то совершившего то, на что долго не мог решиться.

Рената резко обернулась. Евдокия успела отпрянуть в тень, затаив дыхание. Шаги приблизились к двери, и та захлопнулась с глухим стуком. Щелчок ключа в замке.

Сердце Евдокии колотилось где-то в горле. Она стояла, прижавшись к холодной бетонной стене, а в голове крутился пустой флакон, шприцы и лицо Ренаты. Что было во флаконе? Что она собиралась сделать? Или… уже сделала?

Её мысли прервал голос. Тихий, насмешливый, раздавшийся прямо у неё за спиной.

– Нашла что-то интересное, Евдокия Сергеевна? Или просто подслушиваете?

Евдокия вздрогнула, будто её ударили током. Она медленно обернулась.

Тимофей стоял в трёх шагах от неё, прислонившись к противоположной стене. Он был без пиджака, в жилете и с расстёгнутой на шее рубашкой. В руке он держал стакан со льдом, в котором позванивал одинокий кубик. Он смотрел на неё с тем же выражением, с каким наблюдал за разбитой вазочкой: с холодным, аналитическим любопытством.

– Я делаю обход, – сказала она, и голос прозвучал хрипло. Она сглотнула. – Проверяю, всё ли готово к приёму.

– Конечно, конечно, – он кивнул, сделав глоток. Лёд звякнул о хрусталь. – Такой ответственный управляющий. Заглядывает во все щели. – Он оттолкнулся от стены и сделал шаг навстречу. – Но некоторые щели… лучше не смотреть. Там бывает… темно. И опасно. Особенно для тех, у кого есть что терять.

Он остановился так близко, что она почувствовала запах дорогого виски и его парфюма.

– Вы вчера говорили о «слабых местах», – неожиданно для себя сказала она, глядя ему прямо в глаза. Её собственный холодный тон удивил её. – Вы имели в виду отца? Или… кого-то ещё?

На его лице промелькнула тень удивления, мгновенно сменённая новой, хищной заинтересованностью.

– О, ты быстро учишься, – прошептал он. – Разумеется, я имел в виду его. Но… – он оглянулся на захлопнутую дверь кабинета Ренаты, – слабые места, как болезни, бывают заразны. Особенно если ими умело… манипулировать. Допустим, есть старик. Смотритель. Честный, в целом. Но с одним тёмным пятном в прошлом. Большим пятном. И есть человек, который знает об этом пятне всё. И может в любой момент… проявить его. На свет. На всеобщее обозрение. Как думаешь, что сделает старик, чтобы этого не случилось? На что он будет готов?

Ледяная волна прокатилась по спине Евдокии. Он говорил о её отце. И говорил так, будто держал в руках готовое обвинение.

– Вы шантажируете, – тихо сказала она. – Сначала отца. Теперь – меня, через него.

– Я предлагаю варианты, – поправил он с лёгкой улыбкой. – Всегда есть выбор. Защитить старика, сохранить его честь… или позволить правде выйти на свободу. Правда, знаешь ли, страшная вещь. Она калечит. Особенно тех, кто её не ждёт. – Он допил виски, поставил стакан на подоконник. – Подумай об этом, Евдокия. Пока есть время. Юбилей – отличный момент для новых начинаний. И для… окончательных решений.

Он кивнул ей, повернулся и пошёл прочь, его шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

Евдокия осталась стоять одна. С одной стороны – дверь, за которой женщина спрятала пустой пузырёк. С другой – уходящая спина человека, который играл в игры со шантажом и намёками. А посередине – она, с дико бьющимся сердцем и ужасающей догадкой, которая начала обретать форму.

Что, если Тимофей не просто шантажирует Смотрителя? Что, если он кого-то на что-то натолкнул? Зная о «слабых местах» Ворона, зная о боли Ренаты… не дал ли он ей понять, что момент для мести настал? А сам остался в тени, с алиби и чистыми руками?

И главный вопрос: что было в том пузырьке? И куда оно делось?

Она тронула якорь под лацканом. Он казался таким маленьким и хрупким против тёмного водоворота, в который её затягивало.

– Дуня… – тихий, сиплый шёпот Жака вывел её из ступора. Попугай ткнулся клювом в её ухо. – Страшно… Уходи…

Она кивнула, оттолкнулась от стены и пошла прочь из служебного коридора, к свету, к людям, к иллюзии нормальности. Но теперь она знала. Иллюзия была тонкой, как первый лёд. И под ней уже шевелилось нечто чёрное и опасное.

До начала юбилея оставался час.

Воздух на пирсе был иным. Не утренним, свежим и полным обещаний, а вечерним, тяжёлым, пропитанным запахом соли, водорослей и… предвкушением. Не праздничным. Тревожным. Будто сама Балтика, тихая и тёмная, затаила дыхае перед тем, как выдохнуть шторм.

Евдокия стояла на самом краю, там, где волны уже не лизали, а тихо ударяли о сваи, отдаваясь глухим стуком в пустоте под ногами. В руках она сжимала два камня: гладкий «куриный бог» и холодный янтарь с мушкой. Контраст был по-прежнему ярок, но теперь в нём читался иной смысл. Не выбор между любовью и угрозой. А сосуществование. Угроза стала частью ландшафта её жизни. Как и любовь.