Отель с сюрпризом

Татьяна Кручинина

Отель с сюрпризом

По мотивам произведения А.С.Пушкина «Станционный смотритель»

«Sapere aude! – имей мужество пользоваться собственным разумом!»

Но помните, что самый верный компас в этом мире – Ваше сердце.

– Иммануил Кант. И все, кто когда-либо находил свой маяк.

Пролог. Дар и Обет

2005 год. Калининград.

Тёплый летний воздух был густ, как сироп, наполненный пыльцой лип и тихим гулом старинного города. В комнате, похожей на каюту заслуженного капитана – с дубовыми полками до потолка, заставленными книгами и образцами камня, – царил мягкий полумрак. Пахло воском, старой бумагой и яблочным вареньем.

Бабушка, руки которой помнили и скальпель геолога, и иглу швеи, держала на коленях не книгу, а потрёпанную, кожаную тетрадь в переплёте. На обложке было вытиснено: «Наблюдения».

– Дуня, солнышко, подойди, – её голос был тише шелеста страниц. – Твой папа, Серёжа, не любит громких слов. Но есть вещи, которые передаются не в генах, а в… ответственности. Это наш семейный код. Код Смотрителя.

Десятилетняя Дуня, с серьёзными не по годам глазами, прижалась к её колену.

– Это секрет?

– Это обет, – поправила бабушка, открывая тетрадь. На страницах были не буквы, а зарисовки: схема маяка, контуры лиц, стрелочки, знаки вопроса. – Умение видеть не глазами, а сердцем. Различать, где правда, а где – удобная ложь. Где друг, а где – тот, кто просто ждёт у твоей двери с пустыми руками и полными карманами. Твой папа носит этот код в себе, как компас. И однажды он передаст его тебе. Чтобы ты защищала своих. Любой ценой. Потому что мир, детка, часто бывает к нашим – несправедлив.

В глазах девочки вспыхнул не детский восторг, а тень взрослой тревоги.

– А если… если я не смогу? Если ошибку?

Бабушка наклонилась, и в её мудром, морщинистом лице была бездна любви и печали.

– За наших – не ошибаются, Дуня. Сердце не обманет. Оно – единственный шифр, который не взломать. Но помни: иногда, чтобы защитить правду, её нужно… спрятать. Как самый драгоценный камень. Чтобы ложь, ища её, обо что-то споткнулась.

2025 год. Балтийск.

Прошли годы. Код из детской тайны превратился во внутренний голос, который то предостерегал холодным уколом в животе, то мучил немыми вопросами.

Дуне двадцать восемь. Она – прагматичный управляющий убыточного, но душевного кафе «Кофейный Маяк», которое оставил ей приёмный отец, Сергей Глебович. Стабильность, которую он выстроил для неё, – это и крепость, и клетка. Она балансирует на лезвии между логикой отчётности и тихими сигналами своей интуиции, которая шепчет, что идиллия – это тонкий лёд, а под ним – тёмная, холодная вода старых тайн.

Единственный, кто слышит её немые диалоги с собой – пёстрый, циничный и бесконечно преданный попугай Жак. Она спасла его из-под колёс грузовика в дождливый вечер, отогрела, выходила. Теперь он, сидя на стойке бара, щёлкая семечки, является её странным оракулом, переводчиком подтекстов и живым, каркающим воплощением той самой «ламповости», что не даёт окончательно погрузиться в серую повседневность.

Но лёд уже треснул. Первая трещина – странный интерес к «Маяку» со стороны могущественного холдинга «Янтарь». Вторая – молчание отца, которое стало слишком громким. И третья… третья – это щемящее чувство, что Код Смотрителя, который должен был защищать, вот-вот приведёт её к порогу, за которым придётся выбирать: сохранить ложный покой или вскрыть правду, какой бы кровоточащей она ни была.

Секвенция 1: Янтарный Юбилей

Часть 1: Идеальный управляющий

Утро в Балтийске начиналось не с солнца, а с тишины. С той особой, густой тишиной, что бывает только у моря в предрассветный час, когда волны, уставшие за ночь, лениво перекатывают гальку, а чайки ещё дремлют на холодных сваях пирса. Потом, из этой тишины, как первая нота симфонии, возникал звук – металлический, уверенный щелчок замка в двери «Кофейного Маяка».

Евдокия Сергеевна Воронова впускала в зал не свет, а запах. Запах вчерашнего кофе, воска для дерева и сухих трав из плетёной корзины у камина. Она стояла на пороге, вдыхая это знакомое, родное амбре, позволяя ему обволакивать себя, как невидимым пледом. Здесь, в этой тишине, она была не управляющей. Она была хранительницей. Смотрительницей.

Её ритуал был отточен за семь лет до микроскопической точности. Она не включала свет сразу. Сначала – тяжёлые бархатные портьеры, сшитые ещё бабушкой Аглаей из старых занавесей калининградской квартиры. Сквозь льняную ткань пробивался тусклый, молочный свет, рассеиваясь в зале. Потом – лампы. Не люстры, а многочисленные бра с абажурами из зелёного и янтарного стекла, с выемками для масел в немецком стиле. Они зажигались одна за другой с мягким щелчком, отбрасывая на стены с деревянными панелями тёплые, живые пятна.

Только тогда Дуня обходила зал. Её пальцы скользили по полированной стойке из морёного дуба, проверяя на пыль. Поправляла уголок вышитой вручную салфетки в держателе из неотполированного янтаря – кусочка, найденного на берегу в день открытия кафе. Каждый столик получал её внимательный взгляд: идеально ли совмещён рисунок на скатерти, ровно ли стоят хрустальные солонки-перечницы в виде крошечных маяков. Всё должно было быть идеально. «Идеально – значит безопасно», – говаривала бабушка Аглая. И Дуня верила.

С её плеча раздалось ленивое щёлканье клювом.

– Скучно… – проскрипел низкий, немного картавый голос. – Опять скучно. Где драма?

Жак, попугай ара цвета расплавленной меди и тропического заката, перебирал лапками, пристально наблюдая за её движением. Его перья, некогда тусклые и общипанные, теперь отливали шёлковым блеском. Он был её главным, самым необычным наследством – не от бабушки, а от собственной жалости. Спасённый три года назад, он стал не просто питомцем, а частью её внутреннего компаса. Он чувствовал её настроение острее любого барометра.

– Драма приходит сама, без приглашения, – тихо ответила Дуня, останавливаясь у камина. Она провела ладонью по резной дубовой полке над очагом, где стояли глиняные кувшины, старые книги в потрёпанных переплётах и чёрно-белая фотография. На ней – улыбающаяся девчонка лет пятнадцати с седым, сухощавым мужчиной у свежевыкрашенной вывески «Кофейный Маяк». Она и Смотритель. Артем Петрович. Её приёмный отец, её якорь. В тот день пахло краской, надеждой и солёным ветром, обещающим перемены.

Резкий, требовательный стук в стеклянную дверь вывел её из воспоминаний. За дверью, в сизом предрассветном тумане, маячила фигура. Поставщик. Борис Игоревич, владелец небольшой фермы под городом. Человек с лицом добродушного медведя и глазами, которые всегда бегали.

Дуня впустила его, впустив вместе с ним струю холодного, влажного воздуха.

– Дуня Сергеевна! Здравствуйте-здравствуйте! Как всегда, первая! – Борис Игоревич засеменил, ставя на пол ящик с овощами. – Всё самое отборное, для вашего Артема Петровича! С грядки, можно сказать, в кастрюлю! Никакой химии, экологически чисто!

Он говорил громко, размахивая руками, а Дуня слушала. Не только ушами. Она делала то, чему научила её бабушка в той далёкой калининградской комнате. Она слушала сердцем.

И оно отозвалось. Сначала лёгкой, едва заметной тошнотой, подкатившей к горлу. Потом – слабым, высоким звоном в ушах, будто лопнула тончайшая струна где-то в висках. Код Смотрителя. Её личный, унаследованный детектор лжи. Он срабатывал не всегда, но когда срабатывал – никогда не ошибался.

– Премиальное качество, сами понимаете, – тем временем вещал Борис Игоревич, выкладывая на стойку накладную. – Поэтому и цена… ну, чуть выше рыночной. Но оно того стоит!

Дуня взяла листок. Её взгляд, холодный и внимательный, скользнул по цифрам. Цена на молодой картофель была завышена почти на треть. Не критично, но заметно. Она подняла глаза на поставщика. Он улыбался во все тридцать два зуба, но в уголках его глаз пряталась мелкая, нервная дрожь.

– Борис Игоревич, – её голос прозвучал тихо, но в тишине зала он отозвался гулко. – Вы говорите «с грядки». А почему тогда в партии на прошлой неделе у Артема половина моркови была с признаками долгого хранения в холодильнике? И почему цена сегодня – как на ранний, тепличный, а у вас, если верить сертификату, только грунтовой?

Улыбка на лице мужчины застыла, затем медленно сползла. Его глаза перебежали с Дуни на попугая и обратно.

– Я… то есть… может, небольшая путаница… – забормотал он.

– Путаница в вашу пользу на три тысячи рублей за месяц, – безжалостно констатировала Дуня. Она положила накладную обратно на стойку. – Мы продлим контракт, Борис Игоревич. Но по ценам прошлого месяца. И с еженедельной выборочной проверкой. Или я найду того, у кого «путаницы» в голове поменьше.

Молчание повисло в воздухе, густое и неловкое. Борис Игоревич покраснел, потом побледнел, кивнул и, бормоча что-то невнятное, поспешил выгрузить остальные ящики. Когда дверь за ним закрылась, Дуня выдохнула. Точно сбросила с плеч мешок мокрого песка.

– Ворюга, – чётко произнёс Жак, качая головой. – Чует моё перо.

– Не ворюга, – поправила его Дуня, наливая себе в ту самую фарфоровую чашку с синими прожилками крепкий эспрессо из готовой машины. – Просто человек, который думает, что я слепа. – Она сделала глоток, чувствуя, как горьковатая жидкость прогоняет остатки тошноты. «Бабушка называла это Кодом, – подумала она, глядя на свои руки. Они не дрожали. – Иногда он похож на проклятие. Но чаще – на щит».

Она допила кофе, поставила чашку в раковину и погладила Жака по голове. Попугай прикрыл глаза, издав довольное урчание.

– Всё в порядке, – сказала она, больше себе, чем ему. – Просто ещё одно утро.

Но где-то в глубине, там, где жил тот самый Код, уже шевелилось смутное, тревожное чувство. Оно говорило, что это утро – последнее спокойное. И что скоро в её идеально отлаженный мир ворвётся не просто мелкий жулик, а настоящий шторм. А штормы, как известно, начинаются с тихого, почти неощутимого падения атмосферного давления.

Она стояла так несколько минут, пока холод от стекла не просочился через кожу лба и не заставил вздрогнуть. Головная боль отступала, сменяясь привычной, бдительной ясностью. «Код» был не только проклятием, но и даром внимания. Он заставлял видеть трещины, а значит – давал возможность их зацементировать. Или, по крайней мере, не наступать на них.

Спасительная тяжесть опустилась на её плечо.

– Умница, – проскрипел Жак, утыкаясь клювом в её воротник. – Сильная.

Дуня повернула голову, касаясь щекой его горячей, гладкой головы.

– Мы с тобой, – прошептала она. – Всегда.

Он знал, о чём она. Они никогда не обсуждали это прямо, но связь между ними была глубже слов. Он был свидетелем. Трёх лет назад, в тот промозглый ноябрьский вечер, когда она уже гасила свет в «Маяке», отчаянный, хриплый крик донёсся со стороны соседнего полуподвала, где снимал комнату какой-то заезжий «бизнесмен». Крики животных Дуня переносила тяжело, а этот звук был на грани между болью и полным отчаянием. Не раздумывая, она схватила тяжёлую чугунную кочергу у камина (первое, что попалось под руку) и постучала в ту самую дверь.

Ей открыл грузный мужчина с лицом, на котором привычка к насилию написалась, как водяной знак на дешёвой бумаге.

– Чего? – буркнул он, пахнувший перегаром и потом.

– Ваша птица кричит, – сказала Дуня, удивившись спокойствию собственного голоса. – Мешает.

– А, эта падаль… – мужчина махнул рукой. – Надоела. Продать хочу, да никто не берёт – картавит, сволочь.

Он отступил, и Дуня увидела клетку. Грязную, тесную. И в ней – огромного, великолепного ара с общипанными на груди перьями. Он сидел, прижавшись к прутьям, не пытаясь даже клевать ржавую кормушку. И в его круглом, чёрном глазу не было ни злобы, ни страха. Была пустота. Та самая, что бывает у живых существ, когда они уже перестали ждать спасения. Отчаяние, доведённое до апатии. Такое же, какое она видела в зеркале в те редкие, сломленные мгновения, когда груз тайн прошлого давил слишком сильно, а будущее казалось тупиком.

И Дуня, всегда расчётливая, прагматичная Дуня, почувствовала, как что-то рвётся внутри. Не жалость. Узнавание.

– Сколько? – спросила она, и голос её прозвучал чужим.

Мужчина назвал сумму – почти все деньги, что она отложила на новую, профессиональную кофемашину. Она, не торгуясь, полезла в сумку, отсчитала купюры.

– И клетку, – сказала она.

– Дорогая… – начал было он, но встретил её взгляд. И, кажется, испугался. Молча отдал ключ.

Она вынесла клетку на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Птица даже не пошевелилась. Дома, в своей маленькой квартирке над «Маяком», она часами сидела рядом с открытой дверцей клетки, разговаривала тихим голосом, предлагала орехи, фрукты. Он не реагировал. Прошла неделя, прежде чем он впервые медленно, неуверенно переступил порог. Ещё месяц – прежде чем издал первый звук, не крик, а тихое, сиплое: «Привет…»

Она назвала его Жаком. В честь попугая из старого мультфильма, который всегда любила. Он стал не питомцем. Он стал её молчаливой тенью, её самым чутким барометром, её живым, пернатым свидетельством того, что даже из самой глубокой ямы отчаяния можно выбраться, если протянут руку. Или крыло.

– И ты… и ты… – повторил теперь Жак, как эхо её мысли, и ткнулся клювом ей в мочку уха, требуя ласки.

Дуня улыбнулась и провела пальцем по его шелковистой шее.

– Ладно, бездельник. Надо двигаться. День только начинается.

Она сделала последний глоток остывшего эспрессо, ощутив привычную горьковатую бодрость, и направилась к двери, ведущей в святая святых – на кухню. Её сердце, только что сжатое воспоминаниями, разжалось в предвкушении. Кухня Артема была противоположностью всему лживому и ненадёжному в этом мире.

И она не ошиблась.

Дверь на кухню была не просто дверью. Это был портал в другое измерение. Если в зале царила прохладная, выверенная элегантность, то здесь властвовали тепло, хаос жизни и безошибочная гармония труда.

Воздух был густым, словно суп-пюре, и состоял из слоёв: нижний, тяжёлый и солоноватый – пар от огромного медного казана, где на медленном огне томился костный бульон, основа всего. Выше – дрожжевой, сдобный дух поднимающегося теста. Ещё выше – острые ноты свежего укропа и петрушки, разбросанных на огромной деревянной доске. И над всем этим, как финальный аккорд, витал сладковатый, уютный запах топлёного молока. Оно томилось в глиняном кувшине с отбитым краем на самой маленькой, самой тёплой конфорке, покрываясь плотной, бархатистой пенкой цвета слоновой кости.

В центре этого царства, спиной к двери, стоял Артем. Его широкая спина в простой синей фланелевой рубашке, заправленной в брюки, была чуть сгорблена над столом. В его руках – не нож, а кисть. Нет, конечно, это был нож, длинный, с узким, отполированным до зеркального блеска лезвием. Но движение, с которым он нарезал тончайшие, почти прозрачные лепестки из корня сельдерея, было движением художника, а не мясника. Его руки – вот что всегда завораживало Дуню. Руки грузчика: крупные костяшки, выступающие вены, стальные мускулы предплечий. И в то же время – руки ювелира: длинные, ловкие пальцы, невероятно точные, деликатные в каждом жесте. На левой, чуть ниже большого пальца, белел старый, неровный шрам от ожога. Знак посвящения в ремесло.

Он не обернулся, услышав её шаги. Просто голос его, низкий, спокойный, как тот самый бульон в казане, заполнил пространство:

– Ну как, прогнали воришку?

Дуня улыбнулась, прислонившись к косяку.

– Не воришку. Оппортуниста. Предложила ему честные условия.

– Значит, принял? – Артем бросил лепестки сельдерея в миску с ледяной водой, где они тут же извились изящными кудряшками.

– Не было выбора. «Код» сработал.

Артем наконец повернулся. Его лицо, с крупными, добрыми чертами и глубокими морщинами у глаз (от смеха, а не от злости), было спокойно. Но в серых, ясных глазах Дуня прочитала не вопрос, а понимание. Он никогда не сомневался в её странном даре. Принял его как часть её, как цвет глаз или тембр голоса.

– Голова? – спросил он просто.

– Прошла.

– Молодец. – Он кивнул к столику у окна, где уже стояла высокая глиняная кружка, и от неё поднимался лёгкий пар. Рядом на блюдце лежала деревянная ложка и баночка с густым, тёмно-рубиновым вареньем. Брусничное. Последняя баночка из запасов бабушки Аглаи. Артем приберегал его для особых случаев. Или для тяжёлых утр.

Дуня почувствовала, как комок благодарности подкатывает к горлу. Она села, зачерпнула ложку варенья и опустила в парящее молоко. Сладко-кислая ягода, расплываясь, создавала в белоснежной глади мраморные разводы.

– Спасибо, – сказала она тихо, и это «спасибо» означало гораздо больше, чем благодарность за напиток.

В этот момент в кухню ворвался ураган по имени Анна.

Дверь распахнулась с таким грохотом, что Жак на плече у Дуни взъерошился и спрятал голову под крыло. Пятилетняя девочка, завернутая в жёлтый дождевик, с которого капало на пол, стояла на пороге, тяжело дыша. Её лицо, всё в веснушках, сияло от восторга, а русые, вьющиеся волосы выбились из-под капюшона и торчали в разные стороны, как лучи.

– Папа! Тётя Дуня! Его не стало! – выпалила она.

Артем нахмурился, положив нож:

– Кого, зайка?

– Пирса! Ну, того… краешка! Волны такие… ба-бах! И доски полетели! Я видела! – Она размахивала руками, изображая катастрофу космического масштаба.

Дуня и Артем переглянулись. Старый пирс, к которому в былые годы швартовались лодки, давно разрушался. Последний осенний шторм, видимо, добил его.

– Ничего, Аннушка, – спокойно сказал Артем. – Его давно надо было разобрать. Построим новый. Лучше.

– А пока, – добавила Дуня, – можешь следить за тем, как папа строит… пирог. Яблочный.

Девочка сразу забыла о драме мирового масштаба. Сбросила мокрый дождевик прямо на пол (за что получила нестрогое ворчание отца) и подбежала к Дуне. Из кармана комбинезона она вытащила что-то и, серьёзно сжав в кулачке, протянула.

– Это тебе. Нашла там же. На берегу. Чтобы тебе не было страшно, если пирс сломается.

Дуня разжала маленькие, липкие от песка пальцы. На её ладони лежал камень. Не простой. Плоский, отполированный морем до гладкости кожи, серый с белыми прожилками. И с идеальной, сквозной дыркой посередине. «Куриный бог». Старинный оберег, обещающий удачу и защиту от злых сил.

Она посмотрела на камень, потом на сияющее лицо Анны. И в этот момент её внутренний «Код», всегда настороженный, щепетильный детектор лжи и скрытых мотивов, замолчал. Не было никакого фонового шума, ни металлического привкуса, ни звона. Только чистая, кристальная, как родниковая вода, волна тепла. Правда. Абсолютная, детская, безусловная любовь.

Дуня опустилась на колени, чтобы быть с девочкой на одном уровне, и обняла её, прижав к себе.

– Спасибо, солнышко. Это самый лучший подарок. Я теперь точно ничего не боюсь.

Анна засмеялась и закружилась на месте от счастья.

Артем наблюдал за ними, и в его обычно спокойных глазах стояла та самая, редкая и глубокая влага – смесь любви, благодарности и какой-то тихой печали. Он отвернулся к плите, снял крышку с чугунной сковороды, где шкворчал лук.

– Кстати, – сказал он, как бы между делом, помешивая содержимое деревянной ложкой. – Звонил Тимофей. Не тебе. Мне.

Дуня замерла, не отпуская Анну.

– И?

– Спрашивал о логистике. О наших еженедельных объёмах. Мука, кофе, сливки, морепродукты. Цифры интересовали. Странные вопросы для человека, который должен наследовать отель, а не продуктовый склад.

Тишина на кухне стала вдруг плотной, звонкой. Даже Анна притихла, чувствуя смену атмосферы. Только бульон в казане продолжал тихо булькать, да с улицы донёсся пронзительный крик чайки.

– Зачем ему это? – наконец выдохнула Дуня.

Артем пожал плечами, но напряжение в его спине выдавало его.

– Не знаю. Но вопросы были… цепкие. Не праздное любопытство. Собирал сведения. Как будто составлял картину. Или калькуляцию.

Слово «калькуляция» повисло в воздухе холодным, металлическим предметом. Дуня медленно встала, положив оберег-камень в карман своего жакета. Он был тёплым от детской ладони.

– Значит, он не просто приехал на юбилей, – тихо произнесла она. – Он приехал с планом.

– Похоже на то, – кивнул Артем. – Будь осторожна, Дуня. Он не тот мальчик, что уезжал.

– Я знаю, – она вздохнула. Она знала это с той самой секунды, как увидела его сегодня утром за стеклянной дверью. Тимофей, мальчик с пирса, исчез. Остался Тимофей Воронов, наследник. А наследники редко приходят с пустыми руками. Они приходят за своим. День пролетел в лихорадочных приготовлениях, но к вечеру всё было закончено. «Отель Янтарь» сиял, как гигантская драгоценная шкатулка, брошенная к ногам тёмного моря. Евдокия провела финальную проверку: бокалы сверкали безупречными гранями, оркестр репетировал вальс, воздух в банкетном зале пахл цветами, воском и дорогим парфюмом. Идеально. Слишком идеально.

Она не поехала с первыми сотрудниками. Ей нужно было побыть одной. Всего несколько минут. Перед боем.

Накинув на плечи старое, потертое пальто Смотрителя (он оставил его тут когда-то, «на всякий случай»), она вышла через чёрный ход и направилась по узкой тропинке к морю.

Старый пирс, тот самый, о разрушении которого с таким драматизмом докладывала Анна, предстал перед ней в сумерках печальным, но величественным зрелищем. Волны действительно отгрызли у него изрядный кусок, и обломки свай торчали из воды, как чёрные, сломанные зубы. Но основная часть ещё держалась, уходя в темнеющую воду шатким, скрипучим мостком.

Евдокия ступила на него. Каждая доска отзывалась жалобным стоном, но выдерживала. Она дошла до самого края, где волны уже лизали полусгнившие брёвна. Ветер здесь был сильнее, он рвал на себе пряди волос, выбившиеся из её безупречной утренней укладки. Она не поправляла их.

В кармане пальто её пальцы нащупали два предмета. Гладкий, тёплый «куриный бог» от Анны. И холодный, неровный янтарь от Тимофея. Она вынула оба, зажала в ладонях. Контраст температур был поразительным. Один – оберег детской, чистой любви. Другой – дар, от которого веяло древностью, красотой и… невысказанной угрозой.

«Напоминание», – подумала она, глядя на застывшую в золоте мушку. – «О чём? Что всё проходит? Или что всё может быть поймано в ловушку?»

Жак, сидевший у неё на плече, притих. Он не любил этот ветер, этот скрип. Но он не улетел.

«Идеально – значит безопасно, – крутилось в голове. – Но что, если безопасность – это самая изощрённая иллюзия? Что, если за идеальным фасадом юбилея уже кипит чужая боль, чья-то месть, отцовская ложь и холодный расчёт наследника?»

Она посмотрела на огни «Янтаря». Он сверкал, праздничный и фальшивый, как бутафорский корабль в театре. За его стёклами скоро будут звенеть бокалы, звучать тосты, смеяться люди, чьи улыбки будут такими же полированными, как и хрусталь в их руках. А она, Евдокия, должна будет следить за этим спектаклем, зная, что за кулисами уже пахнет ядом. Буквально.

Вибрация в кармане вырвала её из раздумий. Не звонок, а короткое, сухое сообщение. Неизвестный номер.

Она вынула телефон. Текст был лаконичным, без знаков препинания, будто набранным впопыхах или с чужих слов:

«Смотрительнице привет помни про код и про то что у каждой двери есть свой ключ и свой взломщик»

Сообщение пришло и через секунду исчезло. Самоуничтожившееся.

Сердце Евдокии замерло, а потом забилось с такой силой, что её затошнило. Она инстинктивно сжала в ладонях камень и янтарь так, что края впились в кожу.

Это было не предупреждение. Это была демонстрация силы. Кто-то знал о её даре. Кто-то играл с ней в её же игре. И был так уверен в себе, что не побоялся высунуться из тени.

Жак встревоженно пискнул и клюнул её в ухо.

– Опасность… – прошипел он. – Опасность…

– Знаю, – выдохнула она, почти беззвучно. – Я знаю.

Она стояла на краю разрушающегося пирса, зажав в одной руке детский оберег, в другой – древнюю ловушку, а в голове у неё гудели угрожающие слова. Ветер свистел в обломках свай, море глухо шумело в темноте. И тишина, окружавшая всё это, была оглушительной.

Она медленно повернулась и пошла обратно, к сияющему, лживому свету отеля. Её шаги по скрипучим доскам были твёрдыми. Страх был, да. Но его вытесняло нечто иное. Холодная, ясная решимость.

Завтра – юбилей. А сегодня ночь обещала быть длинной. И тишина – громче любого шторма.

Часть 2: Треугольник

Утро после ночного сообщения не принесло покоя. Оно принесло ясность. Холодную, как лезвие ножа, и отточенную, как взгляд хирурга.

Евдокия спустилась на кухню раньше обычного. Но Артем был уже там. Он не готовил. Он стоял у окна, смотрел на медленно светлеющее море и… чистил картошку. Механические, точные движения ножа снимали тонкую спираль кожуры. Гора аккуратных, белых клубней росла в миске. Это был его способ думать. Его медитация.