Двор Опалённых Сердец

Паук замер. Глаза закатились. Тело рухнуло вперёд, как подкошенное, и я едва успела отскочить, когда он грохнулся лицом в пол.

Тишина.

Я стояла, сжимая сковороду обеими руками. Ноги дрожали. Сердце выколачивало такую дробь, что казалось — вот-вот вырвется из груди. Колени подкашивались, желудок скрутило узлом.

Я только что вырубила человека сковородой.

Оберон посмотрел на меня. Потом на сковороду. Потом обратно на меня.

— Семь из десяти, — выдохнул он, вытирая кровь с губы. — Замах хороший, но стойка всё ещё дерьмо.

— Да иди ты...

Звук размеренных хлопков прервал меня. Винни аплодировал, всё так же фальшиво улыбаясь.

— Браво, — протянул он мягко, голос тёплый, как у любимого дяди на семейном ужине. — Действительно впечатляюще. Я недооценил тебя, Кейт. Ты не просто хакер. Ты... находчивая. — Улыбка стала шире. — Но неразумная.

Он достал из внутреннего кармана пиджака пистолет.

Навёл ствол прямо на меня.

Моё сердце остановилось. Замерло где-то между ударами, зависло в пустоте. Дуло смотрело на меня — чёрная дыра: голодная, бездонная. Весь мир сжался до этого круглого отверстия размером с монету.

Оберон рванулся вперёд — отчаянно, яростно, — но был слишком далеко.

— Не двигайся, — приказал Винни, и голос стал холодным. — Ещё один шаг — и я размажу её мозги по стене. Хочешь проверить?

Оберон замер, как статуя, все мышцы напряглись до предела. В золотых глазах бушевала буря.

Умный. Знает, что такое пистолет. Знает, что не успеет.

Винни улыбнулся шире, довольный.

— Вот так-то лучше. — Он сделал шаг ближе, не опуская дуло. Оно не дрогнуло ни на миллиметр. Рука твёрдая. Хватка профессионала. — Теперь, дорогая Кейт, давай поговорим по-взрослому. Ты должна мне двести тысяч фунтов. Плюс проценты за просрочку — десять процентов в месяц, это справедливо, согласись. Плюс... — Он театрально вздохнул. — Компенсацию за моральный ущерб. За беспокойство. За то, что мне пришлось лично приехать. — Пауза. — Итого выходит триста тысяч.

Я смотрела в чёрное дуло. Пустое. Голодное. Ждущее.

— У меня... нет таких денег, — выдавила я, и голос прозвучал чужим, далёким, словно доносился откуда-то из-под воды.

— Знаю. — Винни кивнул сочувственно, будто сожалел о моём затруднительном положении. — Именно поэтому я предложу альтернативу. Видишь? Я разумный человек. Я не монстр. — Улыбка стала мягче. — Ты работаешь на меня два года. Взламываешь всё, что я скажу. Банки, корпорации, конкуренты, правительственные базы — не важно. Без вопросов. Без отказов. Без совести. — Пауза. — Долг спишется полностью.

Два года рабства.

— А если откажусь?

Винни цокнул языком, качая головой с лёгким разочарованием.

— Тогда я застрелю тебя прямо сейчас. Вскрою твоё хорошенькое тельце в одном очень тихом месте, которое я знаю, и продам по кускам. У меня есть контакты. Твоя печень — молодая, здоровая, без цирроза, редкость на чёрном рынке — покроет треть долга. Почки пойдут в Дубай, там очередь на трансплантацию в три года. Сердце... — Он наклонил голову, словно обдумывая трогательную деталь. — Сердце возьмёт один мой друг. Для дочки. Милая девочка, девять лет, рыжие кудряшки. Порок сердца с рождения. Ты бы её полюбила. — Улыбка стала теплее, почти отеческой. — Так что видишь, Кейт? Даже мёртвой ты принесёшь пользу. Спасёшь ребёнка. Разве это не прекрасно?

Желудок свело так, что перехватило дыхание. Винни говорил это так обыденно. Словно обсуждал погоду.

Девочка с рыжими кудряшками. Моё сердце в её груди.

Дышать стало труднее. Воздух застревал где-то в горле, не доходил до лёгких.

Оберон сделал микрошаг вперёд — едва заметный, отчаянный. Винни дёрнул стволом в его сторону.

— Я же сказал — не двигайся, герой, или сначала пристрелю тебя. Пущу пулю живот, и ты будешь умирать минут двадцать, может, полчаса. Как раз успеешь посмотреть, как я разберусь с ней. — Пауза. — Решай.

Золотые глаза встретились с моими. Полные бешеной, яростной беспомощности, которая разрывала его изнутри. Оберон не может ничего сделать. Без магии, без силы, уставший после драки. Он человек. Слабый. Смертный.

Как и я. Мы оба беззащитны.

Пистолет снова развернулся ко мне.

— Итак, Кейт. — Винни улыбнулся тепло, как старый друг. — Два года службы или пуля в голову. Что предпочитаешь?

Тишина навалилась, как могильная плита.

Я смотрела в его мёртвые глаза — совершенно пустые — и понимала: он не блефует. Он убьёт меня прямо здесь и сейчас. И не вздрогнет. Потом пойдёт ужинать и закажет десерт.

Рот пересох. Язык прилип к нёбу. Варианты. Нужны варианты.

Бежать? Он выстрелит раньше, чем я сделаю шаг. Атаковать? Пуля быстрее сковороды. Торговаться? У меня нет козырей.

Но есть одна карта. Безумная. Опасная. Единственная. И она ненадолго разобьёт между мной и Обероном ту хрупкую связь, что едва начала складываться. Но мёртвая девушка никому не нужна.

— У меня... — голос прозвучал хрипло. Я откашлялась, заставила себя говорить ровнее. — У меня есть то, что дороже, чем два года моей работы.

Винни поднял бровь. Интерес сверкнул в мёртвых глазах.

— Правда? И что же это?

Я кивнула на Оберона.

— Он.

Золотые глаза расширились. Шок. Ярость.

— Кейт, — прорычал он низко, опасно, — не смей...

Я проигнорировала его, не отрывая взгляда от Винни. Не могла смотреть на Оберона. Если посмотрю — сломаюсь.

— Он фейри. Падший король. — Слова вылетали быстро, отчаянно, и каждое резало, как осколок стекла. — Его разыскивают по всему Подгорью. Цена за его голову... — Я сделала паузу. — Огромна. Больше, чем триста тысяч. Намного больше.

Винни прищурился. Взгляд скользнул на Оберона — оценивающий, жадный, как у ювелира, разглядывающего бриллиант.

— Фейри, — медленно повторил он, смакуя слово. — Ты хочешь сказать, что этот... парень в толстовке из «Primark»... король фейри?

— Был королём, — поправила я, и что-то внутри меня раскололось. Хрустнуло, как кость под ударом. — До того, как его лишили силы и выкинули в наш мир. Три месяца назад его нашли в лесах Северной Ирландии. Без памяти. Изрезанного. Его ДНК не человеческая. Его отпечатков пальцев нет ни в одной базе. — Я сглотнула, заставила себя продолжить. — Проверь сам, если не веришь.

Винни рассмеялся. Коротко. Сухо.

— Фейри. Короли. Подгорье. — Он покачал головой, улыбка стала шире, но глаза остались ледяными. — Кейт, милая, ты совсем ум потеряла от страха? Сказочки мне рассказываешь? Что дальше — единороги? Драконы? — Он цокнул языком. — Думала, отвлечёшь меня этим бредом, пока твой дружок не придумает план? Разочарую — не сработает.

— Это не бред, — выдавила я, и голос дрогнул. — И я могу доказать.

— Доказать, — эхом повторил он, всё ещё усмехаясь, но любопытство проскользнуло в интонации. — Интересно. Как?

— Спина, — бросила я горько. — Покажи ему спину, Оберон.

Молчание. Тяжёлое. Оглушительное.

Я чувствовала его взгляд на себе — обжигающий, полный такого разочарования, что хотелось провалиться сквозь пол.

— Покажи, — повторила я тверже, и сердце кровоточило, разрывалось на части, но я не могла остановиться. Не сейчас. Не когда пистолет целился мне в лоб. — Или мы оба умрём.

Секунды тянулись как часы. Как годы. Потом Оберон медленно, с ледяной яростью в каждом движении стянул толстовку и футболку через голову и обнажил спину.

Руны ударили по глазам — переплетённые, живые, прекрасные той невозможной красотой, что не должна существовать в смертном мире. Цвета смолы и запёкшейся крови, они пульсировали ярким тёмным светом, холодным и гипнотизирующим, словно звёзды, умирающие в ночи. Узоры сплетались, расходились, снова сходились — древние, могущественные, абсолютно нечеловеческие.

Метки падшего короля.

Винни застыл. Улыбка стёрлась с лица, словно её никогда и не было.

Он сделал шаг ближе, вглядываясь в узоры. Пистолет опустился — совсем немного, но опустился.

— Что за...

Я не думала. Просто действовала. Сковорода всё ещё была в моей руке — тяжёлая, надёжная, верная. Я шагнула вперёд — быстро, тихо, как крадущаяся тень, — замахнулась и врезала Винни по затылку со всей оставшейся яростью, страхом и отчаянием.

Бдыщщщ!!!

Звук был громче, чем в первый раз. Более влажный. Более ужасный.

Винни даже не вскрикнул. Глаза мгновенно закатились, показав белки. Пистолет выпал из ослабевших пальцев и грохнулся на пол с металлическим звоном, тело качнулось вперёд.

Я отскочила в сторону.

Винни рухнул к ногам Оберона — тяжело, неуклюже, как мешок с песком.

Повисла тишина. Звенящая в ушах, давящая на барабанные перепонки.

Оберон медленно поднял взгляд с тела Винни. На меня. На сковороду. На мои трясущиеся руки.

Потом его губы дрогнули. Чуть-чуть. Почти незаметно.

— Девять из десяти, — произнёс он хрипло, и в голосе прозвучало что-то... странное. Не злость. Не благодарность. Что-то между. — Момент безупречный. Стойка... Всё ещё дерьмо.

Истерический смех вырвался из моего горла прежде, чем я успела его остановить.

— Заткнись, — выдохнула, и сковорода, выпав из моих пальцев, звонко ударилась об пол. Ноги подкосились. Я осела на корточки, прислонившись спиной к стене. — Просто... заткнись.

Руки тряслись. Всё тело била дрожь, как в лихорадке. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и тошноту.

Я чуть не умерла. Только что. Секунду назад.

Желудок скрутило. Я наклонилась вперёд, пытаясь отдышаться, но воздух не шёл в лёгкие.

— Кейт, — голос Оберона — тихий, осторожный. — Дыши медленно. Вдох. Выдох.

Я попыталась. Вдох — рваный, неровный. Выдох — дрожащий.

Оберон натянул футболку, не сводя с меня взгляда. Наклонился к распростёртому Винни, потянулся к пистолету.

— Стой! — Я рванулась вперёд, перехватила его запястье. Пальцы сжались крепко, отчаянно. — Не трогай.

Он замер. Посмотрел на меня. Потом на пистолет. Потом снова на меня.

— Это оружие, — произнёс он медленно, словно объясняя очевидное ребёнку. — Опасное. Может пригодиться.

— Именно поэтому не трогай, — выпалила я, и голос прозвучал резче, чем хотелось. — Ты вообще знаешь, как это работает? Где предохранитель? Как проверить, заряжено ли? Как не отстрелить себе ногу или яйца, пока его носишь?

Челюсть Оберона сжалась. Золотые глаза сузились.

— Я видел, как смертные используют эти... штуки, — процедил он, и каждое слово было пропитано сдерживаемой яростью. — Металлическая трубка. Нажимаешь на спуск — вылетает пуля. Несложно.

— Несложно, — повторила я, и голос сорвался на истерический полусмех-полувсхлип. — Ага. Точно так же, как управлять автомобилем. Просто крути руль и жми на педали, что может пойти не так? Или как пользоваться компьютером — просто перебирай кнопки, рано или поздно что-нибудь да сработает. — Я наклонилась ближе, впилась взглядом в его золотые глаза. — Слушай меня внимательно, Солнышко. Эта штука убивает. Легко. Быстро. И не разбирается, направлена она на врага или на твою собственную бедренную артерию. Один неверный жест — и ты истекаешь кровью за три минуты, пока я пытаюсь зажать фонтан, который бьёт из твоей ноги. — Пауза. — Так что либо я беру пистолет, либо он остаётся здесь. Решай.

Тишина. Долгая. Наэлектризованная.

Оберон смотрел на меня — челюсть сжата, плечи напряжены, гордость билась с разумом, и я видела, как что-то ломается внутри него. Что-то надменное, древнее, королевское.

Потом он резко выдохнул и отстранился.

— Бери, — бросил холодно и отвернулся. — Раз ты такая умная.

Я осторожно подняла пистолет — тяжёлый, холодный, скользкий от пота Винни. «Глок-17». Стандартная модель. Проверила обойму — полная, семнадцать патронов. Чуть оттянула затвор — блеск латуни. Патрон в стволе, готовый к выстрелу.

Желудок вновь свело так, что перехватило дыхание.

Если бы Винни выстрелил... Если бы я не успела... Если бы он дёрнул стволом на миллиметр влево и нажал...

— Кейт.

Голос Оберона вернул меня в реальность — якорь в буре. Я моргнула, подняла взгляд. Он смотрел на меня — настороженно, почти обеспокоенно, вся ледяная злость исчезла, сменилась чем-то другим.

— Ты умеешь стрелять? — спросил он тихо.

Я сглотнула. Кивнула.

— Немного. Пару раз тренировалась на стрельбище. — Пауза. — Ненавижу это дерьмо, если честно. Звук, отдачу, то, как мишень разрывается. Но... — Я посмотрела на пистолет. — Лучше, чем ничего.

Я сунула пистолет за пояс джинсов — сзади, как видела в фильмах, — и тут же пожалела. Холодный металл впился в поясницу, неудобно, чужеродно. Но нужно.

— Что теперь? — спросила я хрипло, кивая на распростёртого Винни и двух его головорезов, всё ещё валяющихся без сознания. — У нас есть... полчаса, час, пока они не очнутся? Пока остальные не начнут искать своего босса?

Оберон посмотрел на Винни. Потом на дверь.

— Уходим. Сейчас. Собирай только самое необходимое. У тебя три минуты. — Он встал, протянул мне руку. — Если останешься здесь — явится подкрепление. И тогда тебе не поможет сковорода.

Я схватилась за его руку. Он рывком поднял меня на ноги. Пальцы сжались — крепко, тепло, уверенно. Но я заметила — рука дрожала. Совсем чуть-чуть. От усталости, боли и адреналина, который начал отступать.

Оберон держался, но с трудом.

— Три минуты, — повторил он. — Начинай.

***

Я сорвалась с места.

Спальня. Рюкзак из-под кровати — старый, потёртый, но надёжный. Ноутбук — первым делом, завёрнутый в толстовку, чтобы не повредить. Зарядка. Внешний жёсткий диск с резервными копиями — все мои наработки, контакты, зашифрованные файлы. Без него я слепая.

Паспорт из тайника за зеркалом. Заначка — жалкие восемьсот фунтов наличными, всё, что осталось после последней оплаты за квартиру. Запасная толстовка. Джинсы. Нижнее бельё. Носки. Зубная щётка.

Взгляд метнулся по комнате — что ещё? Что жизненно важно?

Фотография на тумбочке. Я и мама. Сделана давно. Когда мне было десять, а она ещё улыбалась. До болезни. До долгов. До всего этого дерьма.

Я схватила рамку, выдернула фото, сунула в карман куртки.

Всё. Больше ничего не имеет значения.

Я вернулась в гостиную, натягивая рюкзак на плечи. Оберон стоял у двери, прислушиваясь. Лицо напряжённое, каждая мышца готова к действию.

Он обернулся.

— Готова?

— Да.

***

Мы выскользнули из квартиры, как воры. Я даже не стала закрывать дверь — какой смысл? Сюда я больше не вернусь. Никогда.

Всё, чем я была последние три года, осталось за этим порогом. Вместе с тремя бессознательными телами и остатками моей старой жизни.

Лестница. Быстро вниз, перепрыгивая через две ступени. Рюкзак больно врезался в спину, пистолет упирался в поясницу — холодный, тяжёлый, чужой. Оберон двигался впереди — бесшумно, как тень, несмотря на измотанность. Каждый его шаг был осторожным, контролируемым, смертельно точным.

Второй этаж. Первый. Музыка всё ещё орала — тяжёлый рэп, бас вибрировал в стенах, заползал под кожу. Кто-то ругался в квартире слева — мужской голос, пьяный, злой. Ребёнок плакал где-то выше, тонко, безнадёжно.

Обычный день в обычном доме. Никто не знал, что тремя этажами выше лежат три человека, которые хотели меня убить или продать по частям. Никто не услышал драку. Никто не придёт. Никому нет дела.

Мы выскочили на улицу. Холодный воздух ударил в лицо — влажный, пахнущий дождём, выхлопными газами и чем-то гниющим из мусорных баков. Серое небо нависало низко, давило на плечи, выжимало последние силы. Где-то вдалеке выла сирена — полиция или скорая, не важно. Не за нами.

Пока.

— Куда? — спросил Оберон, оглядываясь, чтобы оценить обстановку.

Куда? Хороший, блядь, вопрос.

У меня нет друзей, которым можно довериться. Нет семьи. Никого.

Только падший король, временный союзник, единственный не-человек, который стоит между мной и пулей или операционным столом в подвале, где мои органы разложат по пакетам со льдом.

Желудок свело.

— Автобус, — выдохнула я, заставляя голос звучать увереннее, чем чувствовала себя. — Поедем в центр города. Там растворимся и решим, что делать дальше.

Оберон кивнул, и мы двинулись к остановке — быстро, но не бегом, не привлекая внимания. Двое обычных людей, спешащих по своим делам в промозглый белфастский день.

Совершенно обычных.

Если не считать пистолета у меня за поясом, рун на спине Оберона и трёх головорезов, оставленных в моей квартире.

Остановка показалась впереди — ржавый навес, скамейка, исписанная граффити и выцветшими стикерами местной футбольной команды. Мужчина в рабочей спецовке курил, уставившись в телефон. Девушка с синими волосами и проколотой бровью жевала жвачку, глядя в никуда. Старуха дремала стоя. Никто не смотрел на нас.

Мы встали в сторонке. Я натянула капюшон ниже, спрятала лицо. Оберон сунул руки в карманы толстовки, ссутулился — стал меньше, незаметнее. Я видела напряжение в его плечах. Готовность сорваться и бежать или драться.

Он склонился ближе. Губы почти касались моего уха, дыхание тёплое на холодной коже.

— Ты бы правда меня продала? — прошептал он, и в голосе звучало что-то острое, режущее, как осколок стекла под кожей. — Если бы не было другого выхода?

Я медленно повернула голову. Встретилась с золотыми глазами — слишком близко, слишком пронзительно.

— Не знаю, — призналась тихо, не в силах соврать, и слова прозвучали как предательство. — Хочу верить, что нет. Но когда пистолет смотрит тебе в лицо... — Пауза. Сглотнула. — Не знаешь, на что способна, пока не окажешься на пороге смерти.

Взгляд Оберона задержался на моём лице, ищущий ложь в каждой микроэмоции.

— По крайней мере, честно, — произнёс он наконец, и в голосе прозвучала странная смесь горечи и... уважения? — Большинство солгало бы.

— Врать себе — роскошь, которую я не могу позволить.

— А мне?

— Тебе тем более.

Он выдохнул — долго, устало.

— Знаешь, что самое страшное? — прошептал. — На твоём месте я бы сделал то же самое. Выжить всегда важнее… Именно поэтому мы с тобой здесь. Вместе. Потому что оба понимаем цену выживания.

Что-то сжалось в груди. Тишина легла между нами — тяжёлая, вязкая, полная недосказанности.

Старый автобус номер двенадцать показался на горизонте. Молча вошли, я сунула водителю купюры. Мы двинулись в конец салона и сели на задние места — подальше от других пассажиров, ближе к запасному выходу. На всякий случай.

Всегда на всякий случай.

Оберон опустился рядом со мной, и я почувствовала тепло его тела — близкое, успокаивающе реальное в этом рушащемся мире. Мой якорь. Или капкан.

Автобус тронулся с натужным рёвом двигателя. Белфаст поплыл за грязным окном — серые дома, мокрые улицы, люди под зонтами, спешащие куда-то по своим важным делам. Обычная безопасная жизнь, которую я, возможно, больше никогда не получу обратно.

Если вообще когда-то имела.

Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Пистолет давил на поясницу, рюкзак — на плечи. Усталость — на каждую клетку, каждую мышцу, каждую чёртову мысль.

Но я жива. Пока что.

— Что дальше? — услышала я тихий голос Оберона.

Открыла глаза и посмотрела на него: на разбитую губу, ободранные костяшки, синяк, проступающий на скуле, который завтра станет фиолетовым. На золотые глаза, потерявшие свою обычную насмешливую искру, полные слишком человеческого страха.

Король, ставший беглецом, и я — обычная девушка, бегущая от чудовищ.

— Будем искать коллекционера, — ответила я тихо, — этого Маркуса Холлоуэя. И молиться всем богам, в которых не верим, чтобы у нас хватило времени до того, как весь чёртов мир свалится нам на головы.

Губы Оберона дрогнули. Почти улыбка. Почти.

— Звучит как план, — пробормотал он.

— Хреновый план, — поправила я.

— Но всё же лучше, чем ничего. — Он откинулся назад, закрыл глаза.

Я отвернулась к окну. Город плыл мимо, полный опасностей, которые я даже не могла предсказать. А мы ехали в никуда, с пистолетом, ноутбуком и надеждой, которая с каждой минутой становилась всё призрачнее.

Но пока её хватит, чтобы пережить ещё один день.

Может быть.

***

Мы сошли в центре, на площади Донегалл — в сердце Белфаста, где всегда толпы туристов, уличных музыкантов и людей, спешащих по своим делам. Идеальное место, чтобы раствориться.

Дождь усилился. Крупные капли барабанили по асфальту, превращая улицы в зеркала. Я натянула капюшон, спрятала лицо. Оберон сделал то же самое — золотые волосы исчезли под тёмной тканью, лицо скрылось в тени.

— Кафе, — бросила я, кивая на «Costa Coffee» через дорогу. — Там есть Wi-Fi. Мне нужен интернет, чтобы найти этого Холлоуэя.

Мы пересекли улицу, вошли внутрь. Лицо обдало тепло, запах кофе и свежей выпечки ударил в нос так сильно, что желудок заурчал предательски громко.

Когда я последний раз ела? Вчера утром?

Оберон услышал и самодовольно усмехнулся.

— Говорил же, — протянул он, и в голосе прозвучало столько превосходства, что захотелось треснуть его той самой сковородой ещё раз. — Ещё утром предупреждал. Но нет, кто-то упрямо отказывался.

— Заткнись, — буркнула я, направляясь к стойке.

Купила два капучино и пару сэндвичей. Нашла столик в углу — подальше от окна, лицом к выходу. Привычка — всегда сиди так, чтобы видеть, кто входит.

Оберон опустился напротив, стянул капюшон. Лицо было бледным, усталым. Синяк на скуле уже начал темнеть — фиолетовый с зелёным отливом. Я протянула ему сэндвич.

— Ешь.

Он посмотрел на упаковку с подозрением.

— Что это?

— Еда. Хлеб, курица, овощи. Концепция не сложная даже для королей.

Он осторожно развернул целлофан — неуклюже, как будто впервые имел дело с пластиком, — понюхал. Лицо исказилось. Нос сморщился. Губы изогнулись в брезгливой гримасе.

— Пахнет... — Он замолчал, подбирая слово. — Мёртвым.

— Потому что курица мёртвая, гений, — фыркнула я, откусывая от своего сэндвича. — Добро пожаловать в мир фастфуда. Здесь всё мёртвое, обработанное и сомнительного происхождения. Но даёт калории.

Оберон посмотрел на сэндвич так, словно тот лично его оскорбил. Поднёс к губам и замер.

— В моём мире, — произнёс он медленно, — еда живая. Фрукты срываешь с дерева, они поют тебе. Мясо... — Он запнулся. — Добыто в честной охоте и приготовлено с благодарностью. Пища — это дар. Здесь это... — Взгляд скользнул по кафе, по людям, механически жующим, не отрываясь от телефонов. — Топливо.

Что-то сжалось в груди. Я представила его мир — яркий, живой, магический. И то, как он оказался здесь. В мире пластиковых упаковок и мёртвой еды.

— Я знаю, — сказала тише. — Но сейчас это всё, что у нас есть. Так что либо ешь, либо свалишься от голода. Твой выбор.

Оберон выдохнул, потом откусил, прожевал. На лице отразилась целая гамма эмоций — от шока до отвращения. Брови сошлись к переносице. Губы сжались. Горло судорожно дёрнулось, когда он заставил себя проглотить.

— Мерзость, — выдохнул он. — Плоть без жизни, вкус без сути... Это кощунство — называть подобное едой.

— Но съедобно.

— Едва.

— Тогда представь, что это испытание. Твоё падшее величество прекрасно справлялось с худшими вещами, чем куриный сэндвич.

Золотые глаза метнулись на меня — острые, но с проблеском чего-то тёплого. Почти благодарности за попытку отвлечь.

Несмотря на слова, Оберон продолжил есть, хоть и с видимым усилием. Голод сильнее гордости даже для королей.

Я достала ноутбук и подключилась к незащищённому Wi-Fi. Пальцы привычно забегали по клавиатуре. Это моя стихия. Мой мир. Здесь я не жертва, не добыча. Здесь я охотник.