Двор Опалённых Сердец

— Как удобно, — произнесла я, и сарказм капал с каждого слова. — Жаль, что твоя легендарная выносливость фейри сейчас заперта в жалком смертном теле. — Пауза, чтобы слова впитались. — Так что, боюсь, тебе придётся довольствоваться теми же десятью минутами, что и всем остальным. Может, даже меньше, учитывая, что ты три месяца провёл в коме.

Золото его глаз вспыхнуло и потемнело до медного. Зрачки расширились — тёмные провалы в расплавленном янтаре.

Он сделал ещё шаг. И ещё. Остановился так близко, что я чувствовала тепло его тела и запах леса после дождя.

— Хочешь проверить? — шёпот прозвучал как вызов. Как угроза. Как обещание.

Сердце предательски пропустило удар, но я не отступила ни на миллиметр. Воздух между нами сгустился, стал электрическим, звенящим, невыносимым. Я подняла подбородок и усмехнулась Оберону прямо в лицо.

— Нет, спасибо. У меня нет времени слушать твои оправдания, когда ты не справишься с обещаниями. — Я выдержала его взгляд. — К тому же я видела достаточно мужчин, которые громко обещали часы страсти, а выдавали три минуты разочарования. Ты, Солнышко, не выглядишь исключением.

Его губы дрогнули. Изогнулись в медленную улыбку.

— Вызов принят, маленькая дерзость.

— Я не бросала вызов. Я констатировала факт.

— Конечно, — его голос понизился до шёпота, тёмного и бархатного. — И когда-нибудь, Кейт. — Он склонил голову, взор стал звериным. — Я докажу, что ты глубоко, глубоко ошибаешься.

Жар разлился по телу, но я не дала Оберону увидеть это. Развернулась на пятках и шагнула в номер, бросив через плечо:

— Жду доказательств, ваше величество. Пока что счёт не в твою пользу.

Его тихий смех последовал за мной в темноту — низкий, обещающий то, о чём я старалась не думать.

Чёртов. Самоуверенный. Невыносимый. Фейри.

***

Номер семнадцать встретил нас запахом затхлости и дешёвого моющего средства, который въелся в стены так глубоко, что никакое проветривание не помогло бы.

Комната была крошечная. Одна двуспальная кровать с покрывалом цвета увядшей розы. Тумбочка с облупившейся краской. Стул с треснувшей спинкой. Окно с грязными шторами, сквозь которые просачивался розовый неоновый свет — мигающий, тревожный, бьющий по нервам.

Я бросила рюкзак на кровать — он упал с глухим стуком, взметнув облако пыли, которая закружилась в тусклом свете из окна. Оберон замер на пороге. Его взгляд скользнул по комнате — кровать, стул, пространство между ними размером с почтовую марку — и что-то дрогнуло в золотых глазах.

— Одна кровать, — констатировал он.

— Поздравляю, ты умеешь считать. — Я стянула куртку, и холодный воздух обжёг разгорячённую кожу. — Спишь на полу или на стуле. Выбирай.

Он посмотрел на на ковёр с пятнами неопределённого происхождения, на котором, вероятно, обитали формы жизни, ещё не открытые наукой.

— Ты серьёзно.

— Абсолютно. — Я повернулась к нему, скрестив руки на груди. — Я девушка. У меня до недавнего времени была сломана нога. Я спасла тебя от мафии, от диких фейри. И я единственная, кто сейчас работает над тем, чтобы найти твой чёртов Осколок. — Пауза. — Так что кровать — моя. А твои проблемы со сном — твои.

Золотые глаза сузились.

— У меня разбито лицо.

— У тебя просто синяк на лице. — Я села на край кровати, и пружины жалобно скрипнули. — И кстати, я тоже выгляжу как дерьмо. Не спала нормально дня три. Так что нет, аргумент не принимается.

Тишина натянулась — упругая, звенящая. Потом плечи Оберона едва заметно расслабились. Он шагнул внутрь, закрыл дверь.

— Ты невозможна, — пробормотал, проходя к стулу.

— Уже слышала. — Я потянулась к рюкзаку, начала вытаскивать ноутбук. — Теперь заткнись. Мне нужно работать.

Он опустился на стул — медленно, с осторожностью человека, чьи мышцы всё ещё помнят боль — и откинулся на спинку. Скрестил руки на груди и уставился на меня. Я почувствовала его взгляд на коже — тяжёлый, жгучий, как прикосновение.

— Перестань пялиться, — буркнула, открывая ноутбук.

— Я не пялюсь, — в голосе прозвучало что-то тёплое. Я подняла взгляд, и наши глаза встретились. Золото в полумраке. Неоновый свет мигал за окном, отбрасывая тени на его лицо — резкие скулы, сильная челюсть, губы, изогнутые в почти-улыбке. — Мне просто интересно.

— Что интересно?

— Ты… То, как ты работаешь. Как твои пальцы двигаются по клавишам — быстро, уверенно, будто танцуют. Как ты хмуришься, когда что-то не получается. Как прикусываешь губу, когда сосредотачиваешься.

Воздух застрял в горле.

— Я не прикусываю губу.

Его улыбка стала шире — хищная, довольная.

— Прикусываешь. Вот прямо сейчас.

Я осознала, что зубы впились в нижнюю губу. Вкус крови на языке. Резко разжала челюсть.

— Заткнись.

Оберон засмеялся — тихо, низко, и звук прокатился по комнате, заполняя пространство между нами, обволакивающий, как дым. Моё сердце пропустило удар.

Чёрт.

Я уставилась в экран, заставляя пальцы двигаться, а разум — игнорировать то, как взгляд Оберона ощущается на коже. Игнорировать то, как мои щёки горят. Игнорировать то, как что-то сжимается в груди.

Я потеряла счёт времени — может, прошёл час, может, больше. Пальцы летали по клавишам. Вкладки множились. Коды. Взломы. Обходные пути через защиту Холлоуэя. Я нашла список гостей — защищённый трёхуровневым шифрованием, который сломался за двадцать минут. Скопировала. Изучила.

Лорд Эштон. Леди Виктория Крайк. Сэр Николас Вильсон. Старые деньги. Старые семьи. Имена, которые встречались в хрониках «Таймс» и на благотворительных вечерах.

Мне нужна была убедительная легенда. С прошлым, которое можно проверить, и биографией, которая выдержит поверхностное расследование.

Я переключилась на генератор поддельных документов — старый инструмент, которым пользовалась года три назад для другой работы. Ввела данные.

Имя: Катарина Стерлинг

Статус: Наследница благотворительного фонда

Компания: Sterling Heritage Trust

Сопровождающий: ...

Пальцы замерли.

Оберон. Ему нужно имя. Личность. История.

Я подняла взгляд. Оберон всё ещё сидел на стуле, но поза изменилась — не напряжённая, как раньше. Расслабленная, почти ленивая. Одна нога закинута на другую, руки скрещены на груди, голова слегка наклонена. Свет неона падал на его лицо — розовый, тревожный, отбрасывая тени в углублениях под скулами, в изгибе губ.

Красивый. Даже с синяком. Может, особенно с синяком. Он делал его... реальнее, опаснее, человечнее.

Золотые глаза были полузакрыты, но он не спал. Я видела, как его взгляд скользнул ко мне — быстро, украдкой — и тут же вернулся к окну.

Хватит, Кейт.

— Как тебя будут звать? — спросила я, и голос прозвучал хрипло.

Оберон обернулся.

— Что?

— На балу. Тебе нужно имя. — Я повернула ноутбук к нему. — Что-то аристократическое. Британское. Убедительное.

Он задумался. Пальцы постучали по локтю — медленно, ритмично, будто считая секунды.

— Феликс, — произнёс Оберон.

Я подняла бровь.

— Феликс?

— Значит «удачливый». — Краешек губ дрогнул. — Ирония.

Усмешка сорвалась с моих губ прежде, чем я успела её остановить.

— Феликс... что? Нужна фамилия.

— Торнхилл. Звучит достаточно напыщенно?

— Феликс Торнхилл, — перекатила слова на языке. — Да. Подходит. — Пальцы вернулись к клавишам. — Значит, ты мой... что? Консультант? Партнёр по фонду?

— Любовник.

Пальцы замерли.

Сердце ударило в рёбра сильно, болезненно.

— Мы пара. — Оберон наклонился вперёд, локти на коленях, золотые глаза прикованы ко мне. — Молодая наследница и её спутник. Это объяснит, почему мы вместе. Почему держимся близко. Почему ты мне доверяешь.

Воздух в комнате стал гуще. Тяжелее.

— Мы уже притворялись, — пробормотала я. — В кафе.

— Именно. — Он не отводил взгляда. — И это сработало. Люди поверили. Потому что любовь — это прикрытие, которое не требует объяснений. — Пауза. — Никто не задаст вопросы паре. Никто не усомнится.

Логика в этом была, но мысль о том, чтобы стоять рядом с ним в вечернем платье, притворяться, что я его, что мы... Желудок скрутило узлом.

— Ладно, — выдавила я. — Пара. Но ничего... — Я махнула рукой расплывчато. — Лишнего.

Его губы изогнулись в хищной улыбке.

— Конечно, — пробормотал он мягко. — Ничего лишнего.

Я не поверила ни на секунду.

***

Два часа спустя мои глаза горели — сухие, воспалённые, будто в них насыпали песка. Спина ныла. Шея затекла. Но работа была сделана.

Я создала нам цифровые следы — банковские счета с историей транзакций на сотни тысяч фунтов, профили в социальных сетях с фотографиями с благотворительных вечеров (украденные с чужих страниц, отфотошопленные так, чтобы лица были размыты, но узнаваемы), упоминания в светских хрониках. Катарина Стерлинг существовала уже три года, спонсировала реставрацию викторианских особняков и коллекционировала редкие артефакты. Её спутник, Феликс Торнхилл, был консультантом по античному искусству с безупречной родословной и склонностью к закрытым аукционам.

Идеальная пара для маскарадного бала.

Осталось последнее — приглашения.

Я взломала систему рассылки Холлоуэя, скопировала шаблон, внесла наши имена в список гостей в самый конец, где их вряд ли проверят. Один клик — и два приглашения ушли на печать в ближайшую типографию, работающую круглосуточно.

Я откинулась на подушки, и кровать заскрипела — жалобно, протяжно. Закрыла ноутбук. Выдохнула, чувствуя, как напряжение уходит из плеч, из шеи, оседает где-то внизу живота тяжёлым грузом усталости.

— Готово, — пробормотала я в тишину, закрывая глаза. — Мы в списке. Завтра заберём приглашения.

Тишина. Слишком долгая тишина.

Я открыла один глаз.

Оберон всё ещё сидел на стуле, но тело его обмякло. Голова склонилась набок, прислонившись к стене. Глаза закрыты. Ресницы — длинные, тёмные — веером лежали на скулах. Дыхание ровное, глубокое, грудь поднималась и опускалась в медленном, гипнотическом ритме.

Он спал.

Я застыла, наблюдая.

В полумраке, под мигающим неоном, он выглядел... другим. Моложе. Уязвимее. Линии напряжения, которые обычно были вырезаны на его лбу, между бровями, разгладились. Губы слегка приоткрыты. Дыхание мягкое, почти беззвучное.

Он выглядел как человек. Не как король. Не как бессмертный фейри, правивший Летним Двором сотни лет. Просто... измученный мужчина, который слишком долго держался. Который забыл, как отдыхать.

Что-то сжалось в груди — тугое, болезненное, словно кто-то намотал проволоку вокруг сердца и медленно затягивал.

Не смотри на него так, Кейт.

Но я не могла оторвать взгляд.

Чёрт.

Я не должна была этого чувствовать. Не должна была замечать, как его ресницы дрожат во сне. Как губы расслабились. Как руки, обычно напряжённые, готовые к драке, лежат безвольно на коленях. Не должна была хотеть... что? Коснуться? Убрать прядь волос, упавшую на лоб? Проверить, тёплый ли он?

Это опасно, Кейт. Опасно и глупо.

Но я всё равно сделала это. Я тихо сползла с кровати, осторожно перенося вес на исцелённую ногу. Лёгкое покалывание в лодыжке — будто отсидела, — но не боль. Зелье Морриган сделало своё дело. Подошла к шкафу на носках, стараясь не скрипеть половицами. Вытащила единственное тонкое одеяло — серое, с запахом нафталина и старости, грубое на ощупь, но тёплое.

Подошла к Оберону. Осторожно. Беззвучно. Каждый шаг — как по минному полю. Накинула одеяло на его плечи.

Мир взорвался движением.

Оберон дёрнулся. Инстинкт сработал раньше, чем сознание. Мышечная память хищника, который никогда не спит по-настоящему. Золотые глаза распахнулись, дикие, полные остатков сна и чего-то первобытного. Его рука метнулась вверх молниеносно, и пальцы сомкнулись на моём запястье раньше, чем я успела вдохнуть. Раньше, чем успела отпрыгнуть.

Захват был железным, как тиски. Не больно, но я не могла вырваться. Тепло его кожи просочилось сквозь мою, жгучее и пульсирующее, слишком реальное. Я почувствовала его пульс под пальцами. Быстрый. Сильный. В ритме моего собственного.

Мы замерли. Взгляд Оберона встретился с моим.

Секунда. Две. Вечность.

Его взор упал на моё лицо, и что-то изменилось в золотых глазах. Потемнело. Смягчилось. Я видела момент, когда Оберон понял, что это я, а не угроза. Что я... помогала.

Пальцы разжались медленно. Неохотно.

— Кейт, — выдохнул он хрипло, и голос прозвучал ниже, чем обычно. — Прости. Я...

— Всё нормально, — перебила я, потирая запястье. Кожа горела там, где он касался, будто его пальцы оставили ожоги. — Рефлекс. Я понимаю.

Он посмотрел на одеяло на плечах. Потом на меня. Что-то мелькнуло в золотых глазах — удивление? непонимание? — и я не смогла расшифровать.

— Зачем? — спросил он тихо.

— Потому что ты идиот, который заснул на стуле, — буркнула я, отступая на шаг. Нужна была дистанция. Пространство между нами. — И я не хочу, чтобы ты замёрз и умер до того, как мы найдём твой Осколок. Чисто практические соображения.

Его губы дрогнули в тёплой улыбке.

— Конечно. Практические.

— Именно.

Он подтянул одеяло выше, укутываясь, и выдохнул что-то неразборчивое в ткань. Голос прозвучал мягко. Интимно.

— Маленькая дерзость.

Моё сердце пропустило удар. Я вернулась к кровати, чувствуя, как щёки горят в темноте.

Идиот. Он идиот. А я...

Я закрыла глаза, чувствуя, как его голос эхом отзывается в груди.

Я ещё большая идиотка.

***

Я проснулась от холода.

Комната была погружена в темноту — неон за окном погас, оставив только слабый, призрачный свет уличного фонаря, просачивающийся сквозь щели в шторах. Тишина. Глубокая. Густая. Давящая.

Я лежала на кровати, свернувшись калачиком, обхватив себя руками. Зуб на зуб не попадал. Дрожь сотрясала тело — мелкая, неконтролируемая, идущая изнутри, из костей, из самой сути.

Чёрт. Когда стало так холодно?

Я отдала Оберону единственное одеяло.

Гениально, Кейт. Просто охренительно.

Я попыталась заснуть снова. Зажмурилась. Стиснула зубы до боли в челюсти. Натянула куртку поверх себя — бесполезно, слишком тонкая, ткань не держала тепло.

— Кейт.

Я замерла.

Голос Оберона в темноте — низкий, хриплый от сна, обволакивающий.

— Ты дрожишь.

— Нет, — солгала я, и зубы предательски клацнули.

Тишина. Я почувствовала взгляд Оберона в темноте — тяжёлый, оценивающий. Потом услышала шорох ткани. Скрип стула. Шаги босых ног по грязному ковру, мягкие, почти беззвучные.

Кровать прогнулась под весом Оберона. Матрас накренился в его сторону, я почувствовала спасительное тепло и открыла глаза.

Оберон лёг рядом — на краю, оставляя между нами пространство в ладонь, невидимую границу, — и накинул одеяло на нас обоих. Ткань упала мягко, укрывая, и запах Оберона окутал меня.

— Что ты делаешь? — выдохнула я, не двигаясь, не смея пошевелиться.

— То, что должен был сделать час назад, — ответил он спокойно, и голос прозвучал так близко, что я почувствовала вибрацию в воздухе. — Делюсь одеялом.

— Я не просила...

— Ты отдала мне единственное. — Он лёг на спину, скрестив руки под головой, глядя в потолок, а не на меня. — И теперь замерзаешь. Это глупо.

— Я не замерзаю.

Он повернул голову. Посмотрел на меня, и даже в темноте я видела золото глаз, отражающее слабый свет уличного фонаря.

— Ты дрожишь, — повторил он тихо, и в голосе прозвучало что-то мягкое, заботливое. — Твои губы посинели. Руки трясутся. — Его взгляд не отпускал меня. — Перестань упрямиться и просто... ложись нормально. Нам обоим нужен сон. А для этого нужно тепло. Логика, Кейт. Чистая логика.

Я стиснула зубы и повернулась на бок, спиной к Оберону. Натянула одеяло до подбородка, зарылась в него, впитывая остатки тепла.

— Если ты выкинешь что-то ещё...

— Успокойся, — усмехнулся Оберон в темноте, и я услышала улыбку в голосе. — Я слишком устал для «чего-то ещё».

Я фыркнула и закрыла глаза, согреваясь. Это ничего не значит. Просто два человека, делящие кровать, чтобы не замёрзнуть. Но когда сон начал утягивать в тёмную, бархатную глубину — последней мыслью было то, как безопасно я себя чувствую.

Впервые за дни.

Впервые за... годы?

***

Я проснулась от золотистого утреннего света, просачивающегося сквозь щели в шторах полосами, что ложились на противоположную стену. Воздух был тяжёлым, густым. Пахло чем-то... хорошим. Лесом после дождя. Мокрой землёй. Чем-то диким, древним, невозможным в этом грязном мотеле посреди Белфаста.

Я открыла глаза медленно, с трудом, будто веки налились свинцом. И поняла две вещи одновременно.

Первое: я лежала не на краю кровати, а посередине, свернувшись калачиком, и моя голова покоилась на чём-то тёплом и твёрдом.

Второе: рука Оберона обнимала меня за талию.

О нет.

Сердце остановилось на миг, потом взорвалось, колотясь так сильно, что я была уверена: Оберон услышит. Он почувствует. Каждый удар отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Я не двигалась. Не дышала.

Моя голова лежала в углублении между плечом и грудью Оберона, идеально подходящем, будто созданном для этого. Его рука покоилась на моей талии — тяжёлая, расслабленная, пальцы слегка впились в ткань футболки, удерживая. Как якорь.

Наши ноги переплелись под одеялом — его икра между моих, колено прижато к бедру. Тепло его тела окутывало меня, просачивалось сквозь одежду, оседало под кожей, в костях. Я чувствовала каждый его вдох под моей щекой — медленный, ровный, гипнотический. Сердце Оберона гулко стучало у меня под ухом. Запах окутывал — дождь, лес, что-то пьянящее и дикое.

Видимо, мы заснули, и наши тела инстинктивно притянулись друг к другу в поисках тепла.

Отодвинься. Сейчас же. Пока он не проснулся. Пока не понял.

Я осторожно — мучительно медленно — начала поднимать голову. Рука на моей талии напряглась. Пальцы впились сильнее, останавливая движение.

— Не уходи, — пробормотал он сонно, и голос прозвучал как тёплый мёд, стекающий по коже. Густой. Низкий. Обволакивающий, забирающийся под кожу, оседающий в лёгких.

Воздух застрял в горле. Я застыла.

— Оберон...

— Ещё пять минут, — прошептал он, не открывая глаз. Его рука притянула меня ближе лёгким движением, устраняя последние сантиметры между нами. Ладонь скользнула ниже по талии и там замерла, будто я была единственным, что не давало Оберону раствориться. Моя грудь прижалась к его боку, нога скользнула выше по его бедру, подбородок Оберона коснулся моей макушки. — С тобой тепло.

Моё сердце билось так громко, что я слышала пульс в ушах — оглушающий, пугающий.

— Ты... ты проснулся? — голос прозвучал хрипло, предательски слабо.

— Мм, — неопределённый звук.

— Оберон, — повторила я тверже, собирая остатки воли в кулак. — Отпусти.

Секунда. Две. Три.

Потом золотые глаза лениво открылись и встретились с моими. Во взгляде Оберона мелькнуло осознание. Он посмотрел вниз — на свою руку на моей талии, на то, как мои пальцы сжимали его футболку, на переплетённые ноги, на то, как мы лежали, свернувшись вместе, как...

Как любовники.

Его тело напряглось. Мышцы под моей щекой превратились в камень. Рука отпустила меня так резко, будто моё прикосновение обожгло. Будто я была огнём. Оберон отодвинулся к самому краю кровати — быстро, почти неуклюже, совершенно не по-королевски — и сел, отворачиваясь, пряча лицо.

— Инстинкт, — произнёс он наконец. — Тела ищут тепло. Ничего больше.

Я села, натягивая одеяло до подбородка. Сердце колотилось так громко, что я была уверена — весь мотель слышит.

— Именно, — выдавила я. — Обычная физиология.

— Обычная, — эхом повторил Оберон мою ложь, всё ещё не оборачиваясь. Плечи напряжены. Спина прямая. Руки сжаты в кулаки на коленях.

Не вынеся неловкой тишины между нами, я сползла с кровати, босыми ногами коснувшись холодного пола, и схватила куртку со стула. Натянула её, занимая руки хоть чем-то.

— Мне нужно забрать приглашения, — пробормотала я, застёгивая молнию. Металл холодный под пальцами. — И взять костюмы для бала у моего контакта. — Я рискнула взглянуть на Оберона.

Он наконец обернулся. Посмотрел на меня изучающе.

— Ты всё устроила?

— Ещё вчера. Пока ты спал на стуле. Правда, о костюмах нужно договориться.

Что-то мелькнуло в его глазах — уважение? Признание? — и краешек губ дрогнул. Не улыбка. Что-то более глубокое.

— Тогда пошли. — Оберон встал, потянулся, и позвонки хрустнули. Футболка задралась, обнажая полоску кожи над поясом джинсов — плоский живот, чётко очерченные мышцы, синяк на боку, желтовато-зелёный по краям.

Я отвела взгляд, но слишком поздно. Образ выжегся в памяти.

Не смотри. Не думай. Работай.

Но я уже смотрела. И думала. И это было проблемой.

***

Час спустя в типографии на окраине мы забрали приглашения — два плотных конверта кремового цвета с золотым тиснением и восковой печатью цвета бургундского вина. Идеальные. Неотличимые от настоящих, если не присмотреться слишком близко.

Если не проверить код на обратной стороне — магнитную полосу, встроенную в тиснение, которую считывают на входе.

Проблема на потом.

Печатник — пожилой мужчина с дрожащими руками и острым взглядом — не задал ни одного вопроса. Взял деньги. Отдал конверты.

Мы вышли на улицу, и холодный мартовский ветер ударил в лицо, трепля волосы, принося запах выхлопных газов и жареной еды из кафе за углом.

Оберон прищурился, глядя на поток машин, на толпу людей, снующих мимо, погружённых в свои телефоны, в свои жизни. Его челюсть напряглась.

— Как вы это выносите? — пробормотал он почти себе под нос.

— Что? — Я обернулась.

— Весь этот... шум. — Он провёл рукой по лицу. — Металл. Дым. Всё мёртвое. Даже воздух пахнет смертью.

Я посмотрела на город глазами того, кто помнил леса, дворцы под открытым небом, мир, где магия текла в каждом листе.

— Привыкаешь, — сказала я тихо. — Или умираешь.

Его взгляд метнулся ко мне. Золотые глаза потемнели.

— Я не собираюсь умирать здесь.

— Я тоже.

Я держала конверты в руках, чувствуя вес бумаги, вес лжи, вес всего, что могло пойти не так.

— Один шаг сделан, — пробормотала я, разглядывая тиснение — вензель Холлоуэя, идеально скопированный.

— Теперь одежда. — Оберон стоял рядом, руки в карманах, взгляд устремлён на оживлённую улицу. — Ты сказала, у тебя есть контакт.

— Да. — Я убрала конверты в рюкзак. — Её зовут Лекси. Она... достаёт то, что трудно достать. Без вопросов.

— Звучит как преступница.

— Она и есть преступница, — усмехнулась я. — Но надёжная. Когда у тебя нет семьи, нет дома, нет никого, кто прикроет спину... ты учишься ценить людей, которые отдают долги. — Я встретила его взгляд. — Лекси это делает.

Что-то изменилось в лице Оберона. Смягчилось.

— У тебя нет семьи?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, острый. Я отвела взгляд.

— Не той, что имеет значение.

Оберон не ответил, но я почувствовала его взгляд.

Не спрашивай. Пожалуйста, не спрашивай.

Он не спросил.

— Я вытащила её из неприятностей год назад, — продолжила я, заполняя тишину. — Она должна мне.

— Какие неприятности?

— Влезла в долги. Полмиллиона людям, с которыми не стоит иметь дел. — Я поморщилась. — Нужны были деньги срочно. Думала, быстро отдам. Не получилось. — Пожала плечами. — Я взломала их систему и стёрла долг. Сделала так, будто его никогда не было.