Дочь княжеская 4

… и как он мёртвым тогда притворился, когда цветок со скал добывал…

… и жив ли он сейчас вообще.

А сЧай… и не в том даже дело, что он оказался рядом в трудное время.

Он совсем не изменился. Каким был, таким и остался. Океан спокойствия, из которого черпать можно было без оглядки на то, что вскоре может показаться дно. Одним своим присутствием он придавал подземной жизни стержень. И… и… и просто – смотреть на него и понимать, что он рядом. Просто – рядом. Даже если рядом его не видишь, достаточно знать, что он здесь. Живой. И всегда можно найти, ткнуться лбом в плечо и – нет, не заплакать, ещё не хватало! – просто побыть рядом, чтобы страх отступил и стало легче дышать…

Просыпаться с ним рядом, чувствуя на плече его дыхание. Обнимать в темноте чёрной пещеры, укрывавшей их маленькую общину от злобных третичей из Потерянных Земель. Просто – быть. Быть с ним. Ради него. Для него.

А ещё хотелось до дрожи, до боли родить ребёнка. Его ребёнка, ему ребёнка… и не одного, а много. Сыновей и дочерей, чтобы род тБови не угас… и род Сирень-Каменногорских продлился.

Она думала так, и не понимала, что шагнула в портал взрослой жизни окончательно и навсегда. Не задумываясь, не замечая потери, ничего не храня про запас.

– Давай победим и вернёмся, сЧай,– говорила ему Хрийз, вслушиваясь в наполненную шорохами и звуками пещерную тишину.

– Давай, – серьёзно отвечал он, обнимая её.

Тепло по телу, тепло душе… и как же хочется, чтобы время остановилось и застыло янтарём навсегда: вот в этот миг, только в этот! Без прошлого, которое уже ушло. Без будущего, которое ещё не наступило.

Два сердца в один такт. Золотая нить, обвившая судьбы обоих.

Душа бессмертна.

Сознание – не всегда.

…

Сам переход по Грани слабо запомнился. Они, – шли, Хрийз так и не отпустила руку сЧая, – и рядом с ними поднимались другие. Все, кто сражался с врагом, и теперь умирал, получив смертельные раны, – уходили на Грань, отдавая силу для последнего рывка к проклятой Цитадели. Все, кто потерял надежду выжить, теперь горели надеждой послужить будущей победе хотя бы так.

Пришла Сихар, и Хрийз побоялась спросить её, что случилось с нею в яви: тоже умирает, отдав все силы для спасения раненых или в плен попала или под обстрел…

На удивление, Сихар ничего не сказала о недопустимости вреда заточённым в Цитадели истощённым душам. Хотя наверняка её нелёгкий этот выбор сильно мучил. Но она пришла, не задавая лишних вопросов.

И когда встала впереди проросшая сквозь Грань сердцевина поганого артефакта врага, живая, дышащая чёрным злом, плоть, вобравшая в себя смертную муку множества душ, Хрийз уже знала, что делать.

У Смерти – острые клыки, чтобы питать себя навсегда утраченным при Переходе живительным соком.

А у Жизни – вязальные спицы, чтобы плести новые рождения для всех, кто перешёл Грань, – по своей ли воле или же по чужой.

Распустить узлы мертвечины, недоброй магией скрученные в тугие связки, и переплести их в дарующее Свет кружево.

Чтобы даже намёк на впившуюся в мир на всех уровнях нави и яви Опору перестал быть.

Чтобы тень её исчезла из всех слоёв реальности.

Чтобы питающий самую сердцевину якорь-канат лопнул и рассыпался мелкими, пожирающими самоё себя червями-огрызками.

Хрийз сделала это.

Прошла до конца, до самого истока, сжигая себя и не оглядываясь на то, как горят другие, вставшие с нею рядом плечом к плечу.

Ради этого стоило вернуться обратно.

Ради тех, кто шёл за нею.

Ради того, кто любил. Несмотря ни на что и вопреки всему.

***

Закат ронял на террасу кровавые слёзы вечернего света. Хрийз медленно привыкала к тому, что давно уже не там, среди корчащейся в в смертной муке Алой Цитадели, а здесь, на Земле, в доме, в котором выросла сама когда-то, на скамье напротив могущественного мага, хранителя Земли, одного из трёх. Логично ведь, и кому сказать, что догадалась не сразу: Темнейший – титул, который даётся в обмен на клятву хранить целостность мира. Значит, есть и другие двое, равные по силе – инициированный Светом и инициированный Сумраком. Триада изначальных сил не может оставаться неполной, иначе возникает дисбаланс, способный       привести к печальным последствиям.

А ещё Хрийз поняла, что, хоть пережитое вновь в памяти занимало много времени, на самом деле не больше двух ударов сердца минуло после приказа Темнейшего «вспоминайте»

– Якорь есть, – удовлетворённо сказал маг. – Есть и проводник. Вам пора.

– Уже? – непослушными губами спросила Хрийз.

– Уже, – кивнул он.

Закатное море хлынуло на террасу, заполняя собой всё пространство от деревянных перил до самого горизонта. Хрийз оглянулась, и увидела маму с Кариной. Карина слепо смотрела мимо, она оставалась в яви и уже не могла видеть Хрийз. Но чувствовала, знала её, и пришла проводить…

– Не плачь, добрый ангел, – выговорила девочка, протягивая небольшую тетрадку, жёлтую тетрадку на пружинках, в клеточку. – Я тут… нарисовала тебе… сколько смогла. Может быть, они тебя сберегут.

Темнейший покачал головой, словно хотел пожурить Карину за этакую опасную самодеятельность, но промолчал. Дар мага надо принимать со всем почтением, даже если не нужен тебе тот дар вовсе. И даже если дарящий – маленькая девочка, не до конца понимающая суть происходящего.

– Благодарю, – тихо сказала Хрийз, принимая подарок.

Тетрадь невесомо скользнула в ладони. Видно, заряжена магией настолько, что не могла провалиться сквозь призрачные руки обратно в явь.

– Долгие проводы – лишние слёзы, – тихо сказала мама, и судорожно вздохнула, вмаргивая обратно предательские слёзы. – Я всегда буду с тобой, доченька. Всегда. Вот здесь, – приложила руку к сердцу.

– Я люблю тебя, мама, – сказала Хрийз единственно верное, что сумела найти.

Отвернулась и вступила на зыбкие волны. Пошла по гребням, по солнечной дороге, не оглядываясь, а Яшка вился впереди, то исчезая в багровом тумане, то возникая прямо над головой.

Солнце надвинулось, растекаясь на весь небосвод, вбирая в жаркую сферу бредущую между мирами душу, а через миг солнечный жар превратился в смертоносное пламя, яростно гудящее над головой, и некуда было деться от него, и невозможно было спастись – всюду пылал огонь, опаляя кожу запредельной болью.

Хрийз вскинулась, успев ещё порадоваться этой боли – значит, она уже не призрак, значит, вернулась в своё тело, значит, переход удался!

Но узкое ложе, усыпанное белыми и синими цветами, белое со вставками синего одеяние, печальная бессловесная песня, доносившаяся из-за стены огня, – всё это ударило в голову самым настоящим, смертным ужасом: Хрийз осознала, куда выдернуло её душу, где она сейчас находится.

На погребальном костре.

Ничем иным происходящее быть не могло.

ГЛАВА 3

Боль.

Она пришла сразу, почуяв первые проблески сознания издалека. Пришла и навалилась, не давая вздохнуть. И продолжалась вечность, не меньше.

Потом сквозь боль начали проникать голоса…

– Вовремя я вернулся! – сдавленная ярость в каждом звуке, и сила, к которой пристёгивается память: смуглое лиловое лицо, расчерченное тонкими белыми линиями пигментного рисунка, светлые волосы, лиловый взгляд, тёмный от гнева…

Второй голос не разобрать, второй голос оправдывается – с не меньшей яростью, но слух выхватывает лишь отдельные слова: «опасноть», «не хуже меня понимаете» и «умертвие».

Умертвие.

Слово падает в океан боли, рождая гигантские цунами волн невыносимой муки. Где-то за ними – брошенный закат, и не растаявшая ещё дорога, по которой можно, можно сбежать обратно. Но дорогу перечёркивает крылатая тень, яростный птичий крик сталкивает обратно в болото, и больно, больно, больно, мамочка родная, как же больно!

Сквозь боль, словно сквозь толстую глухую чёрную вату, пробивается прикосновение. Кто-то держит за руку, бережно, осторожно, так, будто рука стеклянная и может рассыпаться от малейшего неловкого движения. И эта неожиданная забота сводит боль до терпимого предела, когда – просто больно, всего лишь больно, и надо всего немного потерпеть, чтобы боль закончилась.

«Немного» снова разворачивается в дикую вечность.

И сквозь ту вечность – чьи-то пальцы в ладони, островок среди бешеной бури, последний якорь на берегу, и он держит, держит… А где-то кто-то кричит пронзительным голосом:

– Да уберите же отсюда наконец эту проклятую птицу!

Яшкин злобный крик, опять на кого-то напал. Да ведь он же неумерший! Не просто глаз выбьет – жизнь выпьет, как нечего делать, но попытка призвать фамильяра к порядку провалилась в яму, заполненную болью до самого верха.

И ещё одна вечность ухнула за край.

Боль не утихла, нет, просто отступила в сторонку и затаилась, накачиваясь злостью для нового рывка. Слишком живой была память о ней и чувства не верили во внезапность избавления от боли. Она вернётся, можно было не сомневаться. Даром, что уже сейчас каждый вдох казнит давящей тяжестью!

Но веки поднять удалось, и удалось увидеть того, кто не выпускал руку, кто сидел рядом, забыв обо всём, и держал, переливая свою силу в истерзанное болью тело.

Губы сами выдохнули имя:

– сЧай…

Ответ скорее угадался, чем был услышан, – в ушах зашумело. «Ша доми». Так он называл её, так звал всегда. И память дорисовала ответу голос, знакомый, родной до боли хрипловатый голос, и так хотелось выдохнуть в ответ: «Не бросай меня!», но трудно было понять, получилось или нет. Боль снова накатила лавиной, но до начала очередной вечности ко лбу, покрытому испариной, прикоснулись губы, мягко и нежно, и только память об этом касании позволила пережить приступ.

И снова скользила по призрачным волнам брошенная солнцем кровавая дорожка. Качалась лодка на пенных гребнях, и стоило сделать шаг, всего лишь шаг – опуститься на скамью, вытянуть уставшие ноги, и боль исчезнет, исчезнет мука, исчезнет всё.

– Не смей, – шептали в уши, в разум, в сердце чьи-то сердитые голоса. – Ты – княжна. Ты – маг Жизни! Не смей сдаваться!

Но как же больно, кто бы знал, как больно! Сил никаких терпеть… никаких сил.

– Есть силы, – спорили с очевидным всё те же самые голоса. – Есть силы! Не смей сдаваться. Держись!

Лодку размывали пряди тумана, жаркий ветер срывал их с волн и бросал лицо, обдавая пылающим жаром, и слёзы высыхали, не успев пролиться, и боль терзала всё так же страшно, но как-то добрее, что ли. Кто-нибудь знает словосочетание «добрая боль»?..

Когда вечность окончилась, боль умерило до терпимого предела.

Веки поднялись сами. Резной потолок высоко-высоко, лепнина по краям, картина… прямо на потолке картина, облака и боевой единорог со всадником, копьё всадника окутано синим колдовским огнём, синие волосы летят за спиной и плащ вздулся, словно крылья…

Принц… на белом… коне… И смешно, и тревожно, и странно.

А на руке какая-то тяжесть. Не угроза, но что-то.

сЧай… устал, посунулся вперёд, уронил голову и уснул, и рука упала вдоль, а ведь держал до последнего, держал. И откуда пришло знание, что держал он так не один день и не одну ночь

Каких трудов стоило сдвинуть тяжёлую как колода кисть! Таких, что снова оживилась грызущая тело боль.

Но Хрийз всё-таки сумела приподнять ладонь и коснуться пальцами, и сЧай тут же вскинулся, вглядываясь в её лицо с тревогой и болью.

– А… а… – губы не слушались, язык тоже, но сЧай понял сам и ответил:

– Алая Цитадель разрушена, ша доми. Её больше нет.

И остаток сил ушёл на злую улыбку: я сделала это. Мы – сделали это!

Я вернулась домой.

Алой Цитадели больше нет.

***

Вечность сменялась вечностью, но проблески ясного сознания между беспамятствами стали дольше и, как бы выразиться, качественнее, что ли. Боль в такие моменты утихала, немного, но хватало и этого. Прилетал Яшка, ходил по постели, ластился, перебирал клювом волосы, и почти удавалось не вспоминать, что в том клюве – зубищи неумершего.

Пришла Ель.

Хрийз смотрела в лицо своей младшей и не узнавала: уж очень сильно Ель изменилась за прошедшее время. Стала старше, собраннее. Строже. Теперь она заплетала свои волосы в две толстых косы, в знак того, что вышла замуж и теперь не одна. Когда-то давно Млада объясняла неопытной девочке-попаданке эту символику – одна коса у девицы, две у замужней, три и больше – по числу рождённых детей.

«Тогда почему у Хафизы Малкиничны четыре косы, а детей нет?» – любопытно спросила Хрийз тогда, на что получила логичный ответ: «потому что либо дети умерли во младенчестве (так ли это, доподлинно никто не знал, даже того, рожала ли Хафиза вообще хотя бы один раз), либо с магией связано либо просто ей так нравится…» В нынешние времена обычаи уже не блюли так строго, как раньше…

– Я принесла тебе твою книгу, – сказала Ель чуть смущённо, осторожно выкладывая на постель книгу аль-мастера Ясеня. – Как взяла? О тебе рассказала, и сказала, что отнесу к тебе… Молчи, тебе нельзя разговаривать много… не трать силы. Хрийз… как же я рада… Как мы все рады, что ты вернулась!

– А… Желан…

– Не вернулся, – тихо ответила Ель, опуская голову. – Но неумершие не говорили, что провожали его за Грань. Он жив! Я знаю, я чувствую это. А ты? Впрочем, нет, нельзя тебе пока магией пользоваться! Поправляйся скорее. Нам без тебя…

Не договорила. Но всё понятно было и так. Тепло заполнило всю, целиком, пролилось по щекам слезами благодарности: Хрийз даже не подозревала, что её, оказывается, любят, что рады её возвращению, что ждут, когда она поправится окончательно.

«Ради них! – яростно сказала себе Хрийз. – Ради них я стисну зубы и перетерплю проклятую эту боль! Я вылечусь! Я встану с постели! Не ради себя…»

– А ещё – вот, – из рук Ели потекла тонкая невесомая ткань, бежевая и белая, даже на взгляд шелковистая и мягкая. – Тебе вышила… для тебя…

Сорочка. Магия Вышивальшицы, магия Жизни, – Хрийз поняла, что хорошо учила свою младшую, ни стежка с изъяном или какой-нибудь оплошностью. Хотя «учила» – громко сказано, сама же ведь не ах какая мастерица, сама училась, – по книгам, по обрывкам утраченных знаний, рьяно раскапывая в библиотеках, городской и школьной, всё, что касалось родной стихии…

– Я помогу тебе переодеться…

Переодевание обернулось пыткой, но Хрийз стиснула зубы и терпела, стараясь не терять сознание. Расслабишься на миг – провалишься в новую вечность, а сколько по времени та продлиться, кто же скажет. Может быть, и день, и два, и десять. Судя по тому, как скользили солнечные лучи по стенам, лето прошло поворот и неспешно катилось на осень.

Сколько же прошло дней до возращения? Сколько прошло после?

Но сорочка Ели принесла облегчение. Обняла разгорячённое тело, влила в душу прохладный покой. Словно после долгой, трудной дороги по летнему солнцепёку довелось встретить бьющий сквозь скалы родник с чистейшей холодной водою.

– Спасибо…

– Я сшила их несколько, вот здесь пусть полежат, – Ель сунула холщовую сумку под матрас, в изголовье. – Я приду ещё потом. Я тебе помогу!

Кровать – огромная, Хрийз не возражала против такого внезапного склада. Тем более, что от вышитых Елью сорочек тянуло родной, исцеляющей магией.

– Люблю… тебя… – выдохнула Хрийз, с трудом кладя ладонь на запястье своей младшей. – Ель… ты… хорошая…

И снова пришла боль, вместе с темнотой и беспамятством.

А очнуться пришлось от тревожно стукнувшего в сердце беспокойного страха. Кто-то был рядом, кто-то не слишком-то добрый. Хрийз хватило ума не поднимать веки, кто бы это ни был, пусть решит, что она по-прежнему без сознания. Страх корчил и выкручивал тело: девушка совершенно точно знала, что стоит ей пошевелиться, застонать, да просто приподнять ресницы, и всё, конец, безжалостный и страшный.

Как в детстве, когда боялась всего на свете – был когда-то такой вот несчастливый год, не то в четыре года, не то в пять. Напугалась чего-то, чего именно – сама забыла. Но боялась всего! И заговоры мамы не помогали. Везде чудились зловещие тени, страшные шорохи, оскаленные пасти. Может быть, и тогда приходили за душой её, но сгинули, не солоно хлебавши?

Позже, вспоминая, Хрийз поняла, что спасли её – вышивки Ели. Рубашка, которую Хрийз позволила надеть на себя, несмотря на боль адскую. Сумка, припрятанная под подушками в изголовье, в сумке были ещё две сорочки, на смену, и обе заряжены были магией Жизни от души. Книга аль-мастера Ясеня, как магический артефакт запредельной силы. Такие артефакты, как узнала потом Хрийз, обладают чем-то вроде собственного осознания, не такого, как у человека, не такого даже, как у фамильяра. Поэтому проявляют норов: одному магу дадутся в руки, а второго оттолкнут, если вообще не уничтожат или сотворят над ним что похуже, например, расколют на части душу… Собирай ту душу потом, если сможешь.

Но всё это будет потом.

Не через день, не через десять даже.

Почти через полгода, зимой, когда в окна будет биться и выть непогода, а в сердце поселится вьюга стылого одиночества. Выросла, повзрослела. Сама теперь, всё – сама…

Впрочем, тогда Хрийз ни о чём подобном даже не задумывалась.

***

Одна из вечностей закончилась спором. На повышенных голосах разговаривали двое, обе – женщины. Хрийз молча слушала: говорились страшные слова, звучали страшные, насыщенные магией, проклятия…

– Поди прочь, детоубийца! – голос тот же, что огрызался за организацию погребального костра. – Прочь поди, не место тебе, убийце, рядом с последним ребёнком правящего рода!

– Ишь, заговорила как, – второй голос глубок и неспешен, как полноводная река. – А кто про умертвие громче всех кричал?

– Я ошибалась, – ярость в первом голосе дрогнула, зная за собой оплошность, если не сказать, косяк.

– Ошиблась один раз, ошибёшься в другой.

– Да как ты! Ты!

Полный искренней ненависти птичий крик: Яшка! Даже с закрытыми глазами траектория его полёта впечаталась в сетчатку стремительной молнией. Магический спектр зрения никто не отменял: серый тусклый след неумершего развалил пылающее многоцветье магического фона надвое, как взмах ножа.

– Яшш…Яшка… чччёрт…

Из горла вырвалось лишь сипение, отвратительно, даже крикнуть как следует невозможно! Хрийз вздохнула, дотянулась до сознания фамильяра и рыкнула мыслью: «Сидеть!»

Ничего умнее в голову просто не пришло. Яшка вякнул, судя по шуму крыльев, перевернулся в воздухе, словно налетел на невидимую стену, а потом прямо сквозь плотное, тёплое покрывало бедро ощутило могильный холод, – это бешеный птиц приземлился на постель и прижался к хозяйке. Хрийз двинула руку – какая отвратительная слабость, неужели она не уйдёт уже никогда? Вот ужас-то, жить – так! Двинула руку и положила ладонь на птичью голову. Яшка заворчал умильно, подлаживаясь под хозяйкину кисть.

Добрый страж. Верный. Родной фамильяр… Не объяснить словами, но Хрийз испытала к птице огромную вспышку чувств, от благодарности до вины, – ведь именно из-за неё он стал… таким. А без него она бы не вернулась никогда. Не нашла бы дорогу.

Но мирно лежать Яшка долго не станет. Не тот характер, а теперь уже и не та сила. Хрийз и раньше не могла с ним толком справиться, а уж теперь, валяясь на постели в виде полудохлого бревна – и подавно.

– Я позже зайду, – верно оценила ситуацию обладательница первого голоса.

Шорох шагов, слабый скрип отворяющейся двери… Волна холода, прошедшая от порога. Холода, в котором легко читались снежные нотки свирепой метели. Какое сейчас время года, зима?! Но ведь нападение третичей и чёрные пещеры случились весной!

«Сколько же меня здесь не было!» – в испуге подумала Хрийз. – «Год, два? Десять? То-то Ель такая… такая… и у сЧая лысина вроде больше стала!»

– Четыре года, – устало сказал над ней второй голос. – Четвёртая зима пошла…

Время в разных мирах течёт по-разному, хотя всегда течёт только вперёд. Так значит, четыре дня на Земле – это четыре года здесь?

– При переходах сквозь междумирье происходят искажения, – невозмутимо выговорил всё тот же голос. – Вам повезло, ваша светлость. Могли вернуться через сто лет или вовсе через тысячу…

Хрийз всё же разлепила веки. Усилие, потребовавшееся для этого, почти совсем отняло последние невеликие силы. Но посмотреть на говорящую стоило.

Она узнала женщину. В длинном светлом платье, украшенном стеклянной нитью, в плате, хитро ввязанном в белые косы концами, украшенными бусинами на длинных низках. Аура из ослепительного Света, – гостья прошла инициацию этой изначальной силой, прошла давно, у юных не пылает так, что хочется зажмуриться и спрятать голову под подушкой.

Аль-нданна Весна, вспомнилось имя.

Маг-артефактор.

Одна из Верховных Хранительниц Вершины Света, храма, стоящего далеко от Сиреневого Берега, в столице Небесного Края.

Названия падали в память подобно камням в озёрную гладь, и, как те камни, порождали упругие волны. Волны приносили крохотные озарения-воспоминания: вот горянка дарит артефакт Света девочке, покупающей у неё волшебные стеклянные нити, а вот пылает в её руке меч Света в отчаянной попытке убить себя и так освободиться от наложенного Канчем сТруви запрета на смерть…

– Рада видеть вас в ясной памяти, ваша светлость, – сказала Весна, осторожно присаживаясь на край постели.

Прикосновение её маленькой ладони влило в тело силу Света. Немного, но Хрийз хватило: боль отступила ещё дальше, и можно было попытаться сесть наконец-то, упираясь спиной в подушки

– Не разговаривайте, не тратьте силы. У нас ещё будет время для бесед. Пока вам нужно окрепнуть хоть немного…

***

Аль-нданна Весна рассказала, что происходило в мире за прошедшие годы.

После того, как Алая Цитадель пала, Потерянным Землям только и оставалось, что грызться за свою собственную жизнь. Прощать им преступления никто не собирался. Но задавить гниду – то есть, дойти до столицы и установить над страной протекторат Империи, – не получилось.

Слишком истощены были силы защитников Третьего мира. Не потянули бы они полномасштабную войну на территории врага. Впрочем, у врага тоже шло не всё гладко. Едва стало ясно, что затея с восстановлением портала в материнскую империю провалилась больше, чем полностью, сторонников и авторов данной затеи быстро привели к ногтю. Они держались в том числе и за счёт угрозы из Третерумка: уж всяко за лояльность власти их ожидала награда, а их идейных противников – кара. Угроза исчезла, исчез и страх.

В Потерянных Землях сменилась власть.

– Прислали послов, – рассказывала аль-нданна Весна, ловко скручивая обычную нить в магическую стеклянную. – Когда услышали, что вы пришли в себя, ваша светлость.

– Я…

– Уважать они вас начали за ваши деяния. Вы простите меня, ваша светлость. Но я бы… я бы не сделала, того, что вы сделали. Не смогла бы.

– Мы всё равно уже умирали, – тихо отвечала Хрийз. – За нами неумершие уже приходили. Они бы сожрали нас.

Духу не хватило сказать, что Канч сТруви приходил. Его долг, она всё понимала. Почти простила. И очень боялась увидеть снова. Ведь придёт же. Рано или поздно. Не как неумерший, а как член Совета, хватит и этого. Старый князь ведь так и не вернулся до сих пор.

Аль-нданна Весна вроде бы не делала ничего такого особенного. Просто сидела рядом, просто занималась своим делом – сотворяла стеклянные нити из обычных. Хрийз знакомо было это дело, она и сама так умела… когда-то. Сейчас не взялась бы повторить, слишком мало сил у неё оставалось, дай-то небо хотя бы просто дышать, без боли. Но присутствие аль-нданны само по себе странным образом приносило облегчение.

Голова прояснилась. Отступил бесконечный гул в ушах. И даже можно было разговаривать, переводя дыхание не так часто, как раньше.

«Она меня лечит, – поняла Хрийз. – Не знаю как, но лечит. Как умеет, а умеет, судя по всему, хорошо…»

– Почему… сжечь хотели…

Молчание. Вязкое, как тёплая патока. Чувствуется, что аль-нданна отвечать не хочет. Но ответит, потому что ещё больше не хочет врать.

– После падения Алой Цитадели, – сказала она, – очень уж нежить оживилась вокруг. Буквально из земли полезла. Нежить, умертвия, подселенцы…

– Подселенцы… – прошептала Хрийз, чувствуя озноб по всему телу, от пальцев ног до самой макушки.

Горянка так это сказала… Сразу стало ясно: ничего хорошего эти самые подселенцы из себя не представляли.

– Это души, обглоданные врагом души, вырвавшиеся из недр Цитадели на свободу, – пояснила аль-нданна, не поднимая головы. – Они бродят ночами и захватывают… тела. Какие могут. Обычно – животных, птиц. Но могут и человека… Особенно если человек ослаблен, как…

– Как я, – поняла Хрийз.

– Как вы, ваша светлость. Поскольку любого подселенца питает искорёженная магами Опоры стихия Смерти, то они очень опасны. Очень и очень опасны. А способ совладать с ними всего один: Огонь и Свет. Каждая погубленная ими жизнь, будь то жизнь животного, птицы или человека, усиливает их многократно. И ничего им больше не надо, кроме как жрать и жрать, всё больше и больше. Не сожжёшь сейчас, потом пожалеешь. Если останешься в живых. Поначалу-то… жалели. Когда жертвами становились маленькие дети. Потом жалеть перестали. Патруль княжеский… бдит. С родителей-то что возьмёшь, особенно если не маги они. Поэтому…